По причине: колибри и пчелы не должны существовать

      В клетке птичка — зеленовато-синяя, маленькая и с длинным клювом. Когда она перемещается по своей своеобразной темнице, то делает это с невероятной и большой скоростью, для глаза, почти-почти незаметной. Интересно, нравится ли ей находиться в этой клетке с полной корма кормушкой, да и понимает ли она вообще, что находится в клетке, — но честно признать, ее мнения тут никто и не учитывал.       Птичку можно было назвать малюсенькой. Клетка эта, если соизмерять с размерами самой колибри, определенно заменила бы ей неплохую такую двушку. Может, не в центре города, но и не на окраинах. И каждый раз оглядываясь на эту неусидчивую красавицу, то само-собой складывался вывод, что пташке определенно не было дела до того, почему ее сюда принесли и не было дела до тех дел, которые решались над ее крохотной головой, ведь ее дела были важнее всяких разборок, огнестрельного оружия, странного пойла и ненависти. Ее дела заключались в небольших перелётах от решеточки до решеточки — определенно важное занятие.       А решались важные дела, в которые даже Авилио совершенно не вникал. Он лишь удивленно скашивал глаза, разглядывал удивительное животное, которое порхало в клетке, пока контрабандист держал ее в руках. И ему и птичке не было дела до всех тех дел, которые решались над их головами. Как мужик получил животинку, каким образом провез, да и вообще, с чего он взял, будто мафиози выгодно менять партию отборного бухла на эту малявку?       Она все еще металась по своей темнице — быстро и легко, словно она не птица, а вышедшая с книжных иллюстраций про будущее машинка. И Бруно определенно нравилась эта крохотная и бесполезная штучка, которую нельзя даже выпустить из импровизированного дома — потом не поймаешь. И малышка эта не павлин, которых продают перевозчики за бешенные деньги на черном рынке — птица мелкая и определенно не сытная. Но заинтересованность юноши не ускользнула от острого и почти беспомощного взгляда контрабандиста, который уже час пытался им впарить птицу — Это колибри. Ее знаете, как ценят в Европе? Да за поимку одной такой дают неплохие такие суммы! Неужели не хотите приобрести одну такую? Это будет престижнее, чем голова крокодила над камином. Ее цена после научного доклада того ученого выросла вдвое, когда подтвердили, что она вообще не должна существовать! Она летает с такой скоростью, что ее тело должно самовоспламеняться! А она вон — живая! А вы за такой ценный экземпляр не хотите всего-то ящик обменять! —       Авилио лишь немного фыркает от этого эмоционального монолога. На самом деле, с красотой и важностью зверушки он определенно обратился не к тем людям. Но синевато-зеленая птичка снова начала наклонять головку в разные стороны заглядывая в глаза приблизившегося мафиози. И чирикать, и трещать, на своем и о своем. Она словно рассказывала увлекательную историю, — он улыбается ей, понимающе кивает, притворяясь что понимает, о чем поет колибри, которая не должна существовать. — Пчелы так-то, тоже не могут летать по законам физики. Но никто их не ловит и не обменивает на коньяк — голос Неро звучит грубовато и как-то удивленно. Он явно поражался наглости этого человека в шляпе и с отвратительным вкусом стиля в одежде. Принести животное вместо денег было решением невероятно странным. И глупым. Странным и глупым.       Сделка так и не удалась. Но птичка была взаправду красивая — завораживающая, осевшая в памяти на долгие месяца. Но живая она, казалась ему намного лучше своего собственного безмолвного оперения на шляпках всяких бездушных дамочек из Европы. Это было хорошее воспоминание. На самом деле, какой бы дерьмовой жизнь Бруно не была, а хорошего в ней хватало и на то — чтобы не убивать Неро и на то — чтобы уехать с ним во Флориду.       Разглядывая кружащих вокруг распустившихся бутонов цветов пчёл, парень чутка дергает листики кончиками пальцев, сгоняя насекомых. Какие конкретно растения стояли на подоконнике в их съемной квартире он не знал, но ему определенно нравилось наблюдать за жужжащей сворой полосатых и пушистых на вид, пчёл, и занимался Бруно этими бесполезными наблюдениями день от дня. День от дня — смотрел как они, движимые своими инстинктами, обретают смысл для своей крохотной жизни, — а вот он лишь больше терял значимость собственного существования пока осознавал, что эти существа, которые не должны летать — летают.       Их крылья были слишком маленькими чтобы удерживать крупноватое тело на весу и в самом полете — но они все равно поднимались в воздух. Они все равно жили, ведь не знали ни о каких законах физики- им попросту не было до этого дела. Колибри все еще существовали, хотя разгонялись в полете до неведомых цифр, будто телепортируясь и пролетая сквозь саму госпожу Время. Они все еще не самовоспламенялись и наделяли свою жизнь смыслом. Просто берешь — и живешь.       Сероватый дым клубом прокатился по столу, прям как туман, который обрушился на город сегодня утром, быстро пропадая и замедляясь, но оставляя после себя вполне привычный, но такой неприятный запах жженой бумаги и самого табака. Окно то он открыл, чтобы покурить, но дышать на полосатых насекомых не хотелось, а потому, выдыхал обратно в кухню. Описывая их жизнь с Ваннети в мыслях двумя словами, то в голове всплывает лишь папино смешливое: «стерпеться-слюбиться, слюбиться-стерпеться».       Мужчина, награжденный врожденной харизмой, быстренько устроился на какую-то работу, вроде, в мясной лавке — Бруно было искренне плевать откуда тот приносит деньги. Больше напрягало то, что самого его не просто не принуждали работать, но еще и полностью обеспечивали. Полностью обеспечивали… Нет, все же это называется не так, скорее: «Зачем-то поддерживали бессмысленное существование», вот, так прекрасно звучит и превосходно описывает нынешнюю ситуацию в их взаимоотношениях.       Он ощущал себя той самой колибри в клетке контрабандиста — по какой-то причине, все еще не догорел с костями. А Ваннети напоминал ему пчелу — крылья ему подрезал сам Авилио, но тот, наплевав на законы, продолжал летать и наделять свою жизнь всякими незначительными смыслами. Как же долго Бруно ломал голову над вопросами: зачем и по какой причине, Неро, решил оставить его живым. Помучить? — Тогда только себя. Нет. Двоих… Да, он мучал двоих. Иначе объяснить ту пелену на глазах бывшего товарища он не мог, скорее всего, то было самой обычной болью, разочарованием, злостью.       Анджело с самого, — того самого, — давнего дня, жил исключительно ради мести. Мстить самому Ваннети он не очень хотел — и практически не за что было. И убивать его совершенно не хотелось, а вот у мужчины было множество болезненно-свежих ран, благодаря которым, можно было бы без зазрения совести и убить. Но тот лишь молча приходил домой, постоянно трындел, пока готовил поесть и вечно заботился, даже когда ложился спать. Наверняка его терзают сожаления (они должны терзать, почти обязаны), от собственного решения.       Авилио был как старый кот в этой квартирке — абсолютно бесполезный, даже мышей уже не ловит. Точнее, в случае с ним, то просто перестал разговаривать, самостоятельно и без чужой помощи перестал что-либо делать и как-либо стремиться существовать. Это своего рода, знаете ли, тоже самое, что и старый кот, который раньше носил хозяину в ноги мышей.       Рубашка поползла с плеча, ее не пытаются одернуть обратно, чтобы поправить. Он все еще наблюдал за пчелами, которые завозились в бутонах как по команде и так же одновременно вылезли из них все в пыльце. Они забавно дергают усиками, перебирают лапками, словно умывая свою головку и взлетают. Дверь в коридоре громко хлопает. На кухне зашуршали пакеты, стукнулась банка консервов о деревянный стол. За рубашку дернули, прикрыв плечо с острой ключицей. Сигарету из рук забрали, сделали пару тяг в лицо и вернули. Бруно так и смотрел на полосатых пчел, которые стремительно ускользали в поле зрения, оставляя его наедине с нерешёнными проблемами.       Ничего не говоря и не пытаясь даже взглянуть на вернувшегося раньше обычного, он очень старательно докуривает сигарету, чтобы Ваннети больше не забирал ее. — Тебе определенно нужно помыться — как-то небрежно и в полголоса прохрипел Неро. — и подстричься —       Жалел ли он себя? — нет. Хотел ли он умереть от своих рук? — нет. Хотел ли он, чтобы этот мужчина, который продолжает о нем своеобразно заботиться, сжал сильнее на его горле пальцы? — Да.       В ответ тому молчание. Оно умеет раздаваться оглушительно и почти болезненно. Вот-жжешь, как бывает — вместо тысячи громких слов, режет сердце безмолвие. Когда-то разговорчивый, тот, на чью улыбку смотреть чуть дольше обычного — удовольствие -, превращается в детскую и очень старую куклу: уже никому не нужную, не работающую. И Ваннети громко вздыхает, почти над самой головой, Авилио хочется инстинктивно дернуться в сторону, но он лишь отводит взгляд на пепельницу на столе, о которую уже минуту старательно тушит бычок. И никуда не дергается. Он сгорел до конца, там, на море — только кости остались, присыпанные песком. Пуля, которая пролетела мимо не задев и подушечки пальцев, пробила мгновенно и в самое слабое место. Она разорвала все живое в нем и вылетела, выпуская из брюха кишки и выламывая позвоночник.       Рано или поздно у Неро закончится терпение. Рано или поздно он устанет от вида болезненно-тощего убийцы его семьи, бесполезного бывшего товарища — устанет, наверняка устанет. Но сейчас, в настоящем, перед Бруно опускается тарелка с каким-то салатом. Помидоры и огурцы. Запарился, опять, зачем-то. И ведь помнит, что Авилио долго ничего не ел, а потому, желудок сейчас слаб и не сможет нормально переварить тяжелую пищу. И его это бесит. Бесит эта чистая тарелка, бесят эти мытые и нарезанные овощи, бесит эта блестящая серебряная вилка.       Когда цель достигнута, но, когда не хватило духа сделать полшага до полноты картины, ты превращаешься во что-то сродни комочка сожаления. Восторг в душе: «ты почти все сделал правильно!», быстро меняется на сквозившее бездушным: «почти». Помидоры безвкусные — ему так кажется. Неро с каждым днем становится мрачнее и придирчивее — ему так кажется? — Как поешь, идешь мыться. Пока я не помыл тебя сам. — И в прошлом (буквально пару месяцев назад), он съязвил бы, задел, поддел бы ЭГО сына мафиози и почти любовно прикрыл бы глаза. Но сейчас ему без разницы, только отголоски гордости шипят на задворках сознания.       Когда сероватая тарелка пустеет, он не двигается со своего насиженного места. Греется под уходящими лучами летнего солнца, такого редкого, такого нужного. И разглядывает рельеф деревянного стола.       Но Неро Ваннети держит свое слово. И когда Бруно заталкивают в ванную комнату, где по углам и на потолке зеленела плесень, юноша наконец оживляется, он начинает отпираться. Задетая гордость рвет и мечет в опустевшем сердце, наполняет бесполезный треснувший сосуд внутри тела вязкой и почти болезненной жижей, которая не выливается через трещины, а твердеет внутри. И он не может позволить Неро стянуть с себя штаны, не может позволить себя касаться. — Да съебись ты! Я сам помоюсь! Тебя вообще-то никто не просит держать меня у себя! — — А ты в заложниках сидишь?! Дверь открыта! Уебывай, когда вздумается! —       И они кричат друг на друга, и ему становится уже дурно: щеки краснеют, перекидывая румянец пятнами на плечи и кончики ушей. У него будто проявилась сыпь, из-за недостатка воздуха он почти чувствует себя живым. Злым, но живым. Обиженным и задетым, но до тошноты настоящим. Рычит от удушающей агрессии, его чуть ли не рвет на части, когда Ваннети пытается схватить за волосы.       С боем отбив ванную комнату и вырвав себе возможность помыться без присутствия бывшего «товарища», Бруно глухо бормочет нечленораздельно и без какой-либо связной подоплеки, глядя в чистое зеркало. Сука. Даже разводов нет — и это неимоверно бесит.       Белый фарфор холодный и не хочет нагреваться горячей водой быстро. Ноги, все еще обмороженные после сидения на кухне у открытого окна и не хотят согреваться от поднимающегося пара из-за кипятка. Сколько не мойся, как не три, а стереть со своих ладоней кровь и отодрать от своего сердца сожаление никогда не получится — будет дальше мучаться. Вскоре ванна нагревается, вода в ней немного мутная от грязи с тела. И ему очень хочется окунуть туда голову и задохнуться, притворяясь рыбой, не умеющей дышать под водой. Но он этого не делает, только съезжает немного вниз и разморенный горячей водой засыпает и игнорирует пищащие инстинкты, которые бьют тревогу и «просят» открыть глаза, когда дверь приоткрывается.       Был ли способ избежать этого дня? Была бы такая лазейка, при которой ничего этого не произошло? — Скорее всего нет. С самого начала было расчерчено большими такими буквами у них у всех на лицах, что их ждет. Выхода нет, его никогда и не было, быть может, немного мелькала иллюзия спокойствия перед глазами, но на большее рассчитывать не приходилось.       Солнце уже несколько минут режет по глазам, но он не может приоткрыть веки, не может заставить себя поднять руку или переместить по кровати ногу. Его обычно жесткий матрац сегодня был подозрительно мягким, тело накрыто не тонким грязным пледом, а большим одеялом, на теле, почти приятная рубаха, чистые штаны и сзади, за самой спиной, почти впритык лежит что-то горячее. Что-то, что определенно не должно было там находиться.       Авилио практически задыхается от какого-то дикого чувства. Оно старое, казалось, будто вылетевшее вместе с выстрелом в песок, оно такое настоящее, почти живое внутри, как и та вчерашняя задетая гордость. И оно поднимается к горлу немым стоном, болезненным и скованным. Закрывая рот рукой, он лишь чувствует, как на глазах выступает предательская и противная влага — ебучие слезы чуть ли не жгут лицо, заставляя клокотать внутри от негодования к своим слабостям. Старается молчать, старается не выть от охватившего ужаса безысходности. Какая же эта блядская кровать мягкая. Какая же его гордость упрямая даже для него, почему не вылезает, почему не срывает с постели, почему она не цокает, а молчит, прячась за тем разрывающим чувством, название которого он не помнил. Его почти тошнит от этих эмоций. Их несколько, их много, — кажется, он горит. — Тебе холодно? — голос слышим где-то сверху. Неро пытается заглянуть ему в лицо, закрытое волосами и краешком одеяла. Чтобы Авилило не сказал, а голос точно задрожит, сорвётся и захрипит. Как не вовремя Ваннети решил влезть не в свои дела. По какой-то причине, его быстро оставляют в покое. Слышится вздох, почти в самое ухо, скрипнули половицы, открылась дверца комода и сверху на одеяло, закрывая Бруно от внешнего мира и от себя самого еще больше — легло колючее и неприятное, но такое теплое покрывало.       Бруно жарко, ему холодно, его тошнит, ему плохо. И мужчина опять делает из себя заботливого брата, вновь ведет себя как-то по-детски глупо. Он ведь слишком взрослый, чтобы притворяться ребятьем, — и почему-же живет эта странная непосредственность, которая мешается с серьезностью и стальными принципами? Как бы там ни было, но Авилио не тряпка, кто бы что не думал, он не какой-то там нытик, которому палец в рот не клади, а дай порыдать. Нет, совершенно нет. Просто он уже не выдерживает, существовать так долго, зная, что должен был давно умереть — просто невероятное мучение. Гнить и ходить — вот адская мука, удостоенная грешникам. — Почему пчелы умеют летать? — и его голос почти истеричный, до ужаса охрипший, стихший за время молчания и вчерашних резких криков. Он почти ненавидит себя за эту странную боль, которая колит кончики пальцев зарождающейся надеждой на возможное будущее. На возможность не существовать, не просто быть, а по настоящему жить — По той же причине, по которой колибри существуют и не горят — и Неро звучит сейчас особенно учтиво, особенно понимающе. Авилио, в своей трагедии уже и забыл, что нарек единственного, кого не хотел убивать, на те же страдания и ту же трагедию, в которой оказался сам пару лет назад.       Ирония жизни в том, что люди ничего не боятся, но им по-прежнему страшно. Люди ничего не чувствуют, но по какой-то причине сердце рвет на части почти физически. Из маленьких детей, всего за пару лет превращается целое поколение в озлобленных временем — настоящим, будущим и прошлым, — взрослых, которые уже и не понимают что такое счастье. В чем заключается смысл этого самого счастья? А смысл жизни? Зачем вообще человек существует как личность? Чтобы вечно страдать?       Но счастье, кажется, заключается в том, чтобы летать не умея этого, чтобы летать и никогда не сгорать. Бруно почти кричит, ему правда больно — не верите? Вспомните ту страшную боль, когда вы видите что-то до безумия похожее на то, что вы однажды потеряли. Это не та вещь, не тот человек, но пахнет тем же самым, выглядит с дотошной точностью таким же. И из самого брюха, проталкивая грязные руки в глотку, хочется нащупать в себе это блядское, ужасное ощущение — боль.       Разъедая человеческий мозг, только негативные ощущения заставляют нас вставать, превозмогая это дегеративное, отвратительное ощущение. И чтобы избавиться от этого, мы инстинктивно идем на большие потери. И пока мы идем умирать, почему-то улыбаемся. — Неро, я ненавижу тебя — его голос хрипит и глушится двумя одеялами. Он почти уверен, что сейчас умрет — так сильно клокочет сердце в грудной клетке, настолько сильно сдавливает горло судорогой. Он почти уверен, что мужчина ответит тем же, почти уверен, что это принесет ему облегчение.       Но молчание какое-то долгое, будто Ваннети в комнате нет, словно он ушел. Просевший матрац отдает в мозг сигналы, что расслабляться нельзя, он здесь, он рядом и он чувствует то, что чувствует сам Авилио — он почти в этом уверен. — И я тебя люблю — и его голос режет слух, эти лицемерные слова, от которых тошнит и выворачивает разочаровывают больше, чем вся его собственная жизнь.       Ох, как же хочется вдарить в морду Ваннети, он наверняка открыто ржет. Да. Это прекрасный ответ на его отвратительные, грязные и такие лицемерные слова. Бруно впрямь подбрасывает от злости. Он скидывает с себя эти одеяла, хватает мужчину за воротник этой сраной футболки и шипит ему в самое лицо, желая заплевать ядом тому глаза: — Не смей говорить этого! — и руки чешутся, чтобы выломать тому позвоночник — Не смей опускаться до вранья и говорить это. Не смей говорить этого мне Смешок — один, потом второй, а потом Неро прикрывает ладонью нижнюю часть лица, скрывая улыбку и откровенно смеется, чуть подрагивая и не пытаясь даже убрать рук Авилио от себя. — Ну конечно я тебя ненавижу, а ты и впрямь поверил, будто мои слова правда? Видел бы ты свое лицо —       Бруно поднимает брови и пальцы сами собой разжимаются. Он весь красный от слез и когда ему говорят о ненависти, сердце тихонько ойкает, расслабляя тело и мозг. Эти слова и впрямь помогают успокоить в себе разбушевавшиеся эмоции — Не смей больше говорить такого — — Перестану, если согласишься пожить еще немного, иначе, буду говорить постоянно — — Ты и впрямь готов нести этот бред чтобы поднасрать мне еще больше? — — Мы в одной лодке, Анджело. Перестань ее дырявить своим постным лицом — — Тебе не нравлюсь я настоящий? — — Ты вот прям сейчас самый настоящий, а все что было до — притворство. Я думаю, что больше нет смысла строить из себя что-то или кого-то стоящего. Я нарек тебя на страдания, и ты отомстил, нарекая на те же самые страдания меня. Все вполне честно, чтобы уже перестать волноваться за то, как ты держишь лицо — Неро кладет ладонь ему на плечо, несильно сжимая. Как бы спокойно мужчина не говорил всего этого, но в глазах, Авилио различает и видит ту боль, которая не выветриться никакими обещаниями. Она уже неисправима. Эта трещина от груди самого Бруно проползла в самое сердце последнего Ваннети. Было ли это честно? — ни он, ни сам Неро не ответят. Но в жизнях их, было что-то, что заставляло не убивать друг друга и вместе уехать во Флориду. — И по какой причине я должен тебе верить? — Бруно хмуриться настолько, насколько позволяет немного стянувшееся от сохнувших слез, лицо — По причине: колибри и пчелы не умеют летать, но по какой-то причине существуют. —       Когда вы смотрите в глаза человеку, которого любите, то определенно ощущаете что-то похожее на порхание бабочек в желудке — оно похоже на судорогу, когда щекотно и больно одновременно. Когда ты любишь человека, как рассказывают книги, фильмы, люди и сериалы, то ощущаешь стыд и скованность перед объектом воздыхания. «Объектом» — то слово, которое всегда цепляло своей бесчувственностью. Речь не о самом человеке, а лишь о его физической оболочке, которая вынуждает инстинкты внутри мозговой коробки просыпаться. Описание человеческой любви больше напоминает встречу хищника и жертвы, а не настоящую романтику. Описание куртизанок и эскортниц напоминает лишь дам, которые откровенны перед своими желаниями, они не стыдятся того, что за них решила природа. Инстинкт размножения заложен в человеческой крови с самого рождения, но люди нарекли его смыслом, обзывая любовью — самым лицемерным словом, которое могло придумать человечество.       Бруно задыхается, упираясь руками в плечи Ваннети, он пытается отстраниться от его покусанных губ. Но не чтобы оттолкнуть, а чтобы набрать кислорода, ведь сбившееся дыхание так и не пришло в норму.       Как появилось значение родственной души? Каким образом возникает на горле веревка? Почему некоторых людей ты обвязываешь лично, чтобы они наверняка не сбежали? Зачем эти тонкости? Почему родственную душу, которая тебе ничего не обязана, но которая тебя понимает лучше любого живого организма, так сильно обесценивают перед «любовью». Ты не обязан обнимать свою душу, ты не обязан клясться ей в верности — она без всяких слов и заморочек знает, что ты отдашь за нее жизнь, что ты разделишь любые ее трудности.       И самое важное, самое главное в родственной душе — это то, что ты не чувствуешь перед ней страха, ты уверен в ней, ты абсолютно ей доверяешь, ты готов рискнуть всем ради нее.       Мечты, цели, желания — они все разбиваются с треском о ладони Неро, которые скользят снизу-вверх, задирая рубашку выше, но не снимая до конца. Мужчина наклоняется к шее и немного дует в впадинку между ключиц, выдувая из головы остатки сомнений и сожалений. По холодному телу будто водят горячим чайником, пытаясь согреть, но делая больно: когда пальцы Ваннети сжимаются на ребрах сильнее Авилио готов поклясться, что чуть не задохнулся, иначе как описать сорвавшееся дыхание и протяжный, рычащий стон? — Ты так и будешь до конца сожалеть, что не убил меня? — — Я же говорил, я не хочу тебя убивать — — Но я вижу по глазам, о чем ты жалеешь? — — Я… — И он со вздохом прерывается, отворачиваясь, уводя глаза в сторону закрытой двери и дергаясь нескладно в чужих руках, то ли пытаясь уйти от языка, — который слишком слюняво проходится по шее от мочки уха до ключиц, — то ли открыться побольше — Я жалею, что ты меня не убил — Я тоже не хотел тебя убивать — Неро немного сконфуженно мыкает, кусается, словно пытаясь оторвать от Авилио кусок плоти, тянет почти до крови ключицу с кожей зубами.       Бруно задыхается, уже который раз за этот чертов день, очень пытается уйти корпусом назад, чтобы мужчина вырвал наконец ему ключицу. Но в отместку за укус, с силой проводит по оголенным рукам того отросшими ногтями. Честный обмен, у них всегда был честный обмен: эмоциями, физическим контактом, болью, ненавистью, раздражением, шутками и самое страшное в их ситуации — счастьем.       Просто возьми и вырви из души и сердца все что там осталось, замени эти винтики, схожие со вселенной, своими. Оторви от тела и плоти все конечности — поменяй их местами как вздумается, как захочется. Сплетись душой, забери и протяни трещины, перемешай весь пот со своим. Сделай меня своим, сделай себя моим.       Юноша стискивает зубы, вдавливая ногти мужчине под самую кожу и совсем скоро, чувствует влагу на подушечках пальцев. Неро ворчит, но не громко, он не пытается одернуться, кажется, но и он готов принимать эту боль, которую не убив Авилио, делит пополам.       Рубашка Бруно и футболка Ваннети уже где-то валяются на полу. Одеяло под спиной юноши комкается, поясница начинает ныть. В отместку за каждое движение, они наносят друг другу увечья: Авилио кусает Неро в плечо, а тот, сильнее стискивает руки на бедрах, оставляя синяки и красные отметины на пальцах. Это больше похоже на борьбу, на немое желание получая боль за свои грехи друг от друга, хоть как-то выразить свою скорбь и отчаяние, свою ненависть и бездумную преданность, как у собаки. — Я никогда ни с кем не трахался — В перерыве между укусами и царапаньями хрипит Анджело — По тебе видно — Ваннети хмычет, но кажется, его не сильно останавливает честное признание. Ведь он лучше, чем кто-либо другой знает, что в данную минуту, в данной ситуации и с данным судьбой прошлым, они просто обязаны искалечить друг другу не только души, но и тело, не оставляя ни одного живого места на друг друге, возвращая обратно каждый укус и каждый пинок.       Авилио помогает снять с себя шорты и стягивает с Неро штаны. Его не особо волнует куда все их вещи прилетят и где забудутся на пару часов. Мужчина сжимает пальцы под его коленкой, разводя ноги пошире и кусает тонкую кожу бедра. Ведет носом до самого голеностопа и прикусывает косточку, пытается дернуть головой, чтобы зубы проехались болезненно по коже, но Бруно дергает ногой сам, тем самым, задевая того по челюсти.       Единственный способ перестать страдать душевно, единственный способ забыть, единственный способ получить по заслугам и наказать за свою семью. Авилио упирается ногой мужчине в пах, забираясь под нижнее белье и надавливая сильнее на связки бедра пяткой, пытаясь хоть так оставить синяк, который на слабом участке расцветет синеватым. Это не игра в любовь, не притворство нежностью — по-настоящему злобно, взаправду жестоко. — Сука — Неро рычит, наклоняясь и кусая за грудь, оттягивая сосок. Бруно лишь скрипит зубами и находит своим рукам отличное применение — стискивает волосы на голове мужчины, как только может оттягивает короткие пряд, вырывая и пытаясь оставить тому на голове видимые проплешины. — А ты небось перетрахал всех шлюх, которых только видел? Деньги-то у тебя водились — — Завидуешь им? А, ревнуешь? — — Мне твоя любезность и на хуй не упала, ревновать и завидовать нечему —       Неро посмеивается, улыбается глядя ему в глаза на такие высказывания и почти нежно убирает со взмокшего лба немного в сторону отросшую челку. И почти нежно, царапает ему лоб ногтями. Авилио не в стороне, он не в своих мыслях, а потому, огладив большими пальцами скулы Ваннети, стискивает ладони у того на челюсти уводя голову того в сторону. — Хватит ржать. — А не то что?       Бруно морщиться, быстро придумывая как бы вдарить тому затрещину, но лишь стукает того в бок коленом и опускает руки с челюсти на шею, сжимая с силой, прижимая большими пальцами кадык, будто стараясь впечатать его во внутрь гортани. И Ваннети резво реагирует, своим коленом упираясь в возбужденный пах юноши и с силой надавливая. Тот скулит и расслабляет руки, готов поклясться, что прямо сейчас готов выцарапать Неро глаза за такую наглость, но все что делает на самом деле — так это утягивает мужчину за плечо, заставляя немного навалиться сверху.       Засос один, второй, третий, четвертый — нет, кажется Анджело поставил их куда больше, чем пять, может, десять? Хоть Неро и не отставал, оставляя на теле парня синяки и гематомы, но Авилио все равно было мало, мало Ваннети за семью, нужно больше. И тот делает больше — стягивает и с себя, и с юноши белье, откидывая, кажется, не сильно далеко. А потом толкает пальцы ему в рот.       Чистые или грязные, Авилио без разницы. Он кусает костяшки мозолистых пальцев, не зализывает, не извиняется, а те, будто специально проталкивают чуть глубже, болезненно проходят по десне и языку, с силой надавливают ногтями на внутреннюю сторону щеки. И это почти не больно, если сравнивать с тем, что он ощущал буквально час назад, лежа под одеялом. Это почти приятно, ведь каждое неверное движение или каждая неправильная шутка сейчас могли облегчить любые душевные терзания. Интересно, колибри точно не знают о том, что должны самовоспламениться? — Просто, если они все же знают об этом, то определенно смеются всему человечеству в лицо. А пчелы? –Неужели они и впрямь не знают о том, что не могут летать?       Смеялся ли Бруно в лицо хоть кому-нибудь, когда вместо своей заветной смерти где-нибудь в безымянной могиле, насаживался на слюнявые пальцы, с болезненным хрипом? Точно ли он такой же обманщик судьбы и человечества, как колибри и пчелы? Точно ли его можно назвать взаправду удивительным существом, когда вместо пули, он получает почти невесомый поцелуй в самый уголок губ? От кого? — От человека, которого он не хотел убивать и с которым делит всю боль на пополам.       Неро не решается целовать его в губы, а Авилио не пытается попросить. Этот жест был бы определенным перебором, ведь пока что они не готовы друг другу доверять настолько, чтобы показывать это откровенно. Они еще недостаточно уверены в том, что все это и вправду поможет избавиться от гнетущего ощущения внутри.       Бруно болезненно хрипит, выгибаясь в пояснице еще сильнее, чтобы кости хрустнули, сводя ноги судорогой. Ваннети входил болезненно, без презервативов и на одной слюне. Больно настолько, что хочется жить. И он царапает ему спину до крови, пытается превратить ее в кровавое месиво и периодически, поднося пальцы ко рту, слизывал чужую кровь с подушечек. Главное — смотрит прямиком в глаза Ваннети, распаляя того, заставляя двигаться резче и сильнее сжимать руки у юноши на горле и каждые пару минут резко расслабляя пальцы. Большой приток кислорода ударяет в голову головокружением и желанием вырвать Неро кадык — и он почти делает это — ведет клыками по шее мужчины, приподнимаясь на локтях.       Низ живота и бедра сводит судорогами от боли. Внутри слишком сухо и член Неро двигается болезненно, постоянно выходя, от чего Анджело отпускает кадык размыкая челюсти, позволяя отстраниться и с громким плевком, снова войти.       Быть задушенным Неро — наслаждение. Оставлять на его шее кровавые отметины от зубов — воодушевление. Убей меня и будь убит. Сожри мое сердце — я сам его вытащил. Отомсти мне, чтобы я отомстил тебе.       Когда тело подбрасывает от оргазма, он готов поклясться, что сжал на плече Ваннети зубы настолько сильно, что случайно оторвал ему плоть. Но когда пелена с глаз спала и когда мужчина, тяжело дыша, почти упал на него, на плече остались только следы. Ничего он не оторвал. — Ты тяжелый — отдышавшись, Авилио упирается ладонями тому в плечи, пытаясь с себя скинуть. В голове ничего, кромешная пустота поддетая пеленой наслаждения, он почти ощутил, что смог сполна поквитаться и что оказался сам наказан за все свои действия. — Потерпишь — Ваннети ворчит в самое плечо и наконец перекатывается на бок, утыкаясь лицом рядом с Бруно.       И они молчат, каждый о своем, совершенно не думая, просто помалкивая и не решаясь сказать друг другу ни слова. Что там принято говорить после секса? — Это было хорошо? Увы, но эти слова лишь ложь, но сказать, что произошедшее было отвратительно и мерзко — язык не повернется. — Спасибо — Первым нарушает тишину Неро. Он звучит глухо, но слова разобрать в полне легко, за счет того, что Авилио к нему слишком близко — И тебе —       Так по какой причине он не убил последнего Ваннети? По какой причине Неро не убил последнего Лагуза? По какой причине они уехали во Флориду и сейчас лежат непозволительно близко? — И причина сама вертелась на языке:       По причине: колибри и пчелы не должны существовать, но почему-то существуют и почему-то летают. Не на все вопросы нужен ответ, точно так же, как не все явления обязаны объясняться. Пусть необъяснимое порождает загадки, а человеческое восприятие наслаждается тем, что не всегда нужно объяснять словами то, что прекрасно чувствуется сердцем.