Часть 5

День тянулся тяжело, словно на грудь кто-то опустил каменную плиту — не больной, а глухой, вязкой, как болотная жижа, пустоты. Верховенский сидел у окна, уставившись в стекло, по которому лениво стекали мутные дорожки дождя. Улица за окном была словно призрачна — люди двигались как в немом кино, чужие, невыносимо живые, и потому особенно далекие. Мир казался запертым снаружи, он — внутри, и стен у этой клетки не было, только воздух — густой, вязкий, в котором тонуло даже собственное дыхание. Ставрогин появился почти неслышно, как будто вытек из тени. Он стоял у порога, и его глаза, глубокие, пустые, как выжженное поле, смотрели в никуда. Лицо его было бледным, болезненно гладким, будто вырезанным из мрамора, и только дрожь в уголке губ выдавала, что он не статуя, а человек — или когда-то был. — Пойдём прогуляемся, — произнёс он. Голос был тих, как шелест бумаги, но слова будто вошли в грудь — не звуком, а тягой, неумолимой, как зов из другого мира. Верховенский не сразу ответил. Его пальцы лежали на подоконнике — он сжимал их до боли, будто держался за грань. Но внутри что-то дрогнуло, как будто сквозь обугленную землю что-то ещё пыталось прорасти. — Да, — выдохнул он, почти с облегчением. — Пожалуй, да... Они вышли. Ветер — холодный, но не свежий — обдал их, и сразу стало ясно: мир всё ещё здесь. Мир, который не заботился. Ставрогин шёл первым, как водится, бесшумно и решительно, будто знал путь ещё до того, как они ступили на мостовую. В какой-то момент он остановился. Небольшая клумба — заросшая, забытая, с редкими тонкими цветами, цеплявшимися за землю так же отчаянно, как и люди за память о себе. — Красивые, правда? — почти ласково сказал он и, не дожидаясь ответа, опустился на корточки. Он рвал цветы аккуратно, с неожиданной нежностью, и каждый стебель словно отзывался хрустом — не ломким, а мучительным. Верховенский смотрел, и в груди сжималось. — Ты бы мог быть неплохим садовником, — пробормотал он, не глядя – он сам не понял, почему сказал это, и сразу захотел взять слова обратно. Но Ставрогин не отреагировал. Он только выпрямился, протягивая ему связку. Руки Верховенского дрожали, но взять цветы тот отказался, помня про положение своих рук. Бинты были влажными от дождя и неприятно липли к коже. — А... — начал он, чувствуя, как что-то поднимается в горле — будто стоны, не слова. — А почему они такие... чёрт, они такие ароматные. Ставрогин усмехнулся уголком рта. И тут, резко, резонируя сквозь тишину: — Пётр! Да что вы делаете?! Цветы срываете! Окно распахнулось, и оттуда грозно выглянула соседка. Её лицо было грозным, а глаза метали гнев в цель — прямо в Верховенского. Он вздрогнул, поднял ладони, как преступник на допросе: — Это не я! Это он! — с ноткой обиды бросил он, глядя на Ставрогина, который даже не повернулся — Так нечестно... — буркнул Верховенский, — как всегда, всё мне достаётся... и гнев, и грех, и... всё. Женщина раздражённо захлопнула окно, шторка поддалась вперед — словно гробовая крышка. Ставрогин молча вложил букет в руки Верховенского. — Бежим, — коротко бросил он. — Стой, — вдруг выдохнул Верховенский, почти задыхаясь. — Сорви ещё один. — Он чуть прищурился. — Чётное число… Ставрогин остановился. Не говоря ни слова, он потянулся к клумбе, сорвал ещё один цветок — с чуть надломленным стеблем — и вложил его в букет, как финальный мазок. Они сорвались с места — дождь хлестал по лицам, улица расплывалась в потоках, но они бежали, будто пытались убежать от самой жизни, от себя, от той части, что всё ещё дышала. Бег продолжился. Капли секли кожу, ботинки чавкали по грязи, дыхание вырывалось клочками. Всё вокруг — будто стерлось, осталась только тяжесть тел и свист в ушах. Они остановились под старыми деревьями, почти у края поля. Ветка хлестнула по щеке, но никто не заметил. Верховенский рассмеялся — как ребёнок, испугавшийся и выживший. Смех был странный — дрожащий, отчаянный, на грани крика. Ставрогин подошёл. Он молча вынул один из цветов из букета, протянул руку и, обхватив лицо Верховенского ладонями, откинул с его лба мокрые пряди. Его пальцы были холодны, как камень, но движение — необыкновенно мягкое. Он зацепил цветок за ухо, словно — венчал. — Эти цветы ведь уже завяли, — тихо сказал он. И смотрел не на цветок, а сквозь него. Сквозь Ставрогина. Тот чуть усмехнулся, болезненно, уголком губ. — Иронично, правда? Верховенский не ответил. И вдруг что-то сдвинулось внутри — как если бы долго замороженное стекло вдруг дало трещину. Верховенский вдохнул — глубоко, дрожащими лёгкими. И с треснувшим, но ещё живым голосом сказал: — А ведь... ведь всё может быть иначе, ты знаешь? Он смотрел куда-то перед собой, не на Ставрогина — сквозь деревья, в промокшую даль. — Я... я вылечусь. Понимаешь? Найду хорошего врача. Не того, что давал мне одни и те же таблетки, а настоящего, живого. Я буду сидеть у него в кабинете, рассказывать, как я сплю, как я дышу. Я начну говорить вслух. Перестану бояться людей. Ты ведь будешь со мной? Он резко повернулся к нему, в глазах — надежда, неуемная, почти детская. — Мы снимем квартиру. Небольшую, но с окнами, обязательно с окнами. Я... Я буду вставать по утрам, готовить тебе чай. Ты любишь с бергамотом? Или без? Будем есть тосты с маслом. Ты будешь читать, а я просто смотреть на тебя. Понимаешь? Он схватил его за руку — неосознанно, но крепко, как будто мир мог исчезнуть, если отпустить. — Мы заведём кота. Обязательно. Чёрного. Толстого. Назовём его...Мефодием...Или Николасом Младшим. Он будет старым и умным. Будет спать на твоих выписках, а ты будешь злиться. А потом смиришься. И он станет жить между нами, как... как тёплая точка, как пульс. Он запнулся, голос сорвался в шёпот: — А я напишу книгу. О нас. Нет, не мемуары... я назову её «Октябрь в нас». Это же красиво, правда? Он всмотрелся в лицо Ставрогина, ища в нём отражение мечты, поддержку, реальность. — Я назову главу твоим именем. Николай. И мы будем жить долго... мы будем жить. Тишина. Ставрогин чуть наклонил голову, и в глазах его мелькнуло что-то неуловимое — сожаление? нежность? Или отсутствие. — Новая жизнь, — проговорил он медленно, — начинается там, где заканчивается старая. Он шагнул вперёд. Верховенский замер, как человек, которого ослепило. И всё же пошёл за ним — послушно, как идут за голосом снов. — Кладбище будет недалеко, — заключил Ставрогин, —...идем. Дождь усилился. И капли падали — прямо в раскрытые ладони, будто время капало. Будто их жизни отсчитывались не минутами, а этими падениями. Один. Другой. Ещё. И каждый звук — как удар сердца, всё тише, тише, тише. Они шли молча. Капли с ветвей скатывались за шиворот. Воздух пах мокрой землёй, медленным разложением и странным спокойствием. Ставрогин не держал его за руку, но Верховенскому казалось, что чувствует касание. Нечто невидимое, но ощутимое, как тёплый пар от дыхания. — Смотри, — сказал Николай, остановившись перед воротами кладбища. — Видишь, здесь нет ничего страшного. Металлическая арка, под которой они вошли, скрипнула, как если бы узнала их. Гравий мягко хрустел под ногами. И всё вокруг будто выцвело: кресты, мраморные ангелы, ржавые оградки. Листья шептали над их головами, осыпаясь, как пепел. Они шли глубже, в самую гущу — туда, где даже птицы не поют. Ставрогин вдруг остановился и протянул руку: — Цветы. Верховенский послушно передал ему связку, но тот не взял. Вместо этого указал на плиту перед ними: — Положи сам. И только тогда Пётр посмотрел вниз. Сначала он не понял. Имя на граните показалось ему чужим, выдуманным. Он моргнул. Перечитал. Имя. Даты. Всё совпадало. Бессмысленно совпадало. Николай Всеволодович Ставрогин (1840–1865)