Вернутся к фанфику

Часть 17 (Тем временем на другой стороне...)

23 июня 2025, 15:00
Иллюзия захватила всех, кто оказался рядом, опутав их тонкой, но прочной сетью воспоминаний и боли. Из неё нельзя было вырваться — не с помощью силы, не с помощью воли. Она проникала в разум, в самые укромные уголки памяти, вытаскивая на поверхность то, что давно было спрятано под слоями времени и стараний забыть. Для тех, кто всей душой стремился оставить прошлое позади, кто выживал, цепляясь за настоящее — это было самым жестоким наказанием. Особенно если прошлое было наполнено не славой или теплом, а болью, страхом и потерями. Для таких людей иллюзия становилась не испытанием, а ловушкой. Она не только причиняла страдания — она напоминала, что ни одно ранение души не исчезает бесследно. Эта тюрьма памяти не просто причиняла боль. Она искала слабое место. Давила. Ломала. И если ты не был готов, не имел силы внутри, чтобы выстоять — ты терялся в ней навсегда. Она беспощадна. Иллюзия не спрашивает разрешения — она вторгается в твой разум, вырывает из глубин памяти то, что ты сам пытался похоронить. Самые болезненные, уродливые, стыдные моменты — она выкладывает их перед тобой, как на витрине. И заставляет снова чувствовать. Снова проживать. Снова ломаться. Иногда это что-то «маленькое»: обидное слово, момент бессилия, взгляд, который ты запомнил навсегда. А иногда — это кошмары, от которых просыпаешься с криком. Сцены, после которых люди учатся выживать, а не жить. Воспоминания, после которых сложно верить, дышать, доверять. И ты не можешь отвернуться. Иллюзия не позволяет закрыть глаза. Ты обречён смотреть. Обречён чувствовать. Потому что цель не просто показать тебе прошлое. Цель — добраться до самого центра твоей личности. Понять, где ты трещишь. И надавить. Кейлу действительно не повезло. Точнее — не повезло Ким Рок Су. Его жизнь — это цепь болезненных компромиссов, жестоких выборов, утрат и вынужденного равнодушия. И да, именно этот опыт сделал его тем, кем он стал: холодным, расчётливым, стратегом. Тем, кто выживает, когда другие ломаются. Но за это приходится платить. Всё хорошее, что с ним происходило позже — семья, друзья, Широ, дети, союзники, даже покой — он не умел проживать по-настоящему. Они были важны, да. Он заботился, он защищал, он даже привязывался. Но чувствовать? Чисто, искренне, по-настоящему — радоваться, плакать от счастья, бояться потерять не из долга, а из любви? С этим было сложнее. Он научился разбираться в эмоциях других, но перестал понимать собственные. Радость казалась фальшивой, страх — бесполезным, любовь — чем-то, что может обернуться слабостью. Ему было проще молчать, чем говорить. Проще умереть за кого-то, чем признаться, что он их любит. Потому иллюзия била так больно. Она показывала не только его страхи, но и его сломанные части. Те, что он спрятал и забыл. Те, которые кричали, когда он сам уже не мог. К счастью — или к сожалению — но именно они, его новая семья, сделали невозможное. Герцогская семья Хенитьюз, Раон, Он, Хонг, Хан, дети-волки, Альберу, Лили, Басен.. все они медленно, по крупицам, вытаскивали из него нечто давно забытое. Человечность. Тепло. Способность чувствовать. Любить. Он не сразу понял, что именно с ним происходит. Просто стал чаще оставаться рядом. Слушать. Защищать. Отвечать на заботу. Ему не нужны были слова — он показывал свою любовь в действиях: спасал, лечил, жертвовал собой. Никто из них не требовал от него большего. Никто не просил меняться. И потому он изменился. Да, по-своему. Неуклюже. По-молчаливому. Иногда слишком резко. Он не мог гладить по голове, как Рон. Не умел говорить искренне, как дети. Не знал, как правильно обнимать, как Лили. Но он пытался. И это было самым важным. Любовь — не всегда громкая. Иногда она в том, что ты ставишь тарелку с любимой едой на стол. Или стоишь впереди, принимая удар. Или просто остаешься рядом, когда тебе говорят: «Не уходи». И в этом прогрессе — в его тяжёлом, болезненном пути к теплу — была вся сила Кейла. Что же касается Намуна и Джунхёка, то воспоминания, скрытые в глубинах их сознания, тоже не были легкими. У каждого за плечами была своя история — израненная, искалеченная, но выстоявшая. Намун… Несмотря на свою жизнерадостную и порой даже легкомысленную натуру, он знал, что такое страх. Что такое потеря. Что значит просыпаться в холодном поту, с криком, которого никто не услышит. Его улыбка была не защитой — она была броней. Слишком крепкой, чтобы её могли пробить чужие взгляды. Но даже за ней — скрывались шрамы. И иногда, очень редко, он позволял себе слабость. Например, когда Кейл был рядом. А Джунхёк… Он всегда был немного отстранённым. Сдержанным. Его сила и решительность были не от природы, а от необходимости. От желания защитить тех, кто выжил. Он не мог позволить себе быть слабым — слишком многие рассчитывали на него. Но за этой бронёй — уставший человек. Тот, кто видел слишком многое. Кто слишком часто держал на руках тех, кого не смог спасти. Они оба прошли через огонь. И не забыли, как обжигает. Возможно, именно это и связывало их с Кейлом. Общая боль. Общая тишина после кошмаров. И молчаливая поддержка, которая порой говорила больше, чем любые слова. Намун очнулся первым. И, как это часто бывало с ним, его иллюзия оказалась не просто болью — она была почти обыденной. До боли знакомой. Настолько, что от этого выворачивало внутренности. Он оказался в старой квартире. Та самая, где стены были тоньше бумаги, и через них можно было услышать, как мать смеётся с чужими мужчинами, а отец — если он вообще появлялся — бормотал что-то пьяное и бессвязное. Комната, которую он когда-то называл своей, всё ещё пахла плесенью и сигаретным дымом. Иллюзия воссоздала каждую мелочь с пугающей точностью: обои, потрескавшиеся в углу; одеяло, которое никогда не грело; разбитый телефон без сим-карты. Он услышал голоса. Смех. Громкие шаги. Кто-то врезался в стену, пробормотав: «Эй, Намун, принеси ещё!» — и раздался взрыв смеха. Он не ответил. Не сдвинулся. Только сжал кулаки. Сердце стучало где-то в горле. И, будто в ответ на его молчание, в другой комнате раздались выкрики: его имя, насмешки, издёвки. Голоса тех, кто когда-то был его "друзьями", а на деле просто пытался сделать из него удобного мальчика для битья. Из-за внешности. Из-за интонации. Из-за взгляда, который он не мог изменить, каким бы "нормальным" ни пытался быть. Он опустил глаза. В зеркале старого шкафа он увидел самого себя — тогдашнего. Того, кем он был до всего. До силы. До побега. До настоящей жизни. Скулы сжались. Он сдерживал слёзы. Он знал, что это иллюзия. Но это было чертовски реально. Увы, но всё это сопровождало Намуна с самого детства. Он буквально вырос в этой яме. Поэтому, оказавшись в иллюзорной тюрьме, он не удивился. Не испугался. Это было не новое мучение — это была старая, протёртая до дыр пластинка. Было ощущение, будто ему снова скормили блюдо, которое он терпеть не может. Горькое, приторное, вызывающее отвращение. Но он ел его столько раз, что отвращение притупилось, уступив место инстинктивной привычке — проглотить, даже не поморщившись. Так было всегда. Невнимание — съедено. Оскорбления — переварены. Молчание — усвоено. Он просто сидел на полу этой старой квартиры, облокотившись на холодную стену, и ждал, пока сцена не закончится. Знал: не вмешиваться — значит выжить. Так было раньше. Так он выжил тогда. И так он собирался пережить это сейчас. Но что-то внутри поднималось. Едва заметная дрожь. Не ярость, не страх. Словно в нём просыпался тот, кем он стал позже — не мальчик, а подросток. Тот, кто не собирался больше молчать. Тот, кто давно перестал глотать боль, как должное. Пусть это всего лишь иллюзия. Но даже тут он был не тем, кем его пытались сделать. Он был Намуном. И он знал: это прошлое — не он. Когда он очнулся, всё вокруг было размытым. На мгновение не было ни мыслей, ни чувств — только пустота, гулкая и тягучая. Только спустя несколько секунд к нему начали возвращаться ощущения: тяжесть в груди, стиснутые кулаки, шумное дыхание. Он лежал на холодной поверхности, а воздух пах чем-то странно знакомым — смесь пота, пыли и едва уловимого страха. Медленно сев, он огляделся и понял — они всё ещё в том же месте. Никаких резких перемещений, никаких монстров или хаоса. Только он и тишина. Но внутренне он уже знал, что всё изменилось. Иллюзия. Дополнительный сценарий. Всё было частью системы, что так жестоко издевалась над теми, кто осмелился выжить. На запястье всё ещё висели часы. Чудом не треснувшие, не остановившиеся. Он всмотрелся в циферблат — 9 минут. Всего девять. А ощущалось, будто прошла целая жизнь. Время в иллюзии текло иначе, растягивая каждый момент до предела. Он был первым, кто очнулся. Возможно, это было благословением. Возможно, проклятием. Оставалось только ждать. Смотреть на лица товарищей, и гадать, где они сейчас — в детстве, на поле боя, в глубинах своих кошмаров или среди воспоминаний, которые давно пытались забыть. Уже через десять мучительных минут бесцельных шагов по комнате Джунхек наконец очнулся. Его глаза медленно привыкали к полумраку, и первое, что он увидел — сидящего неподвижно Намуна, который внимательно смотрел прямо на него. Джунхек опустил взгляд вниз, и заметил, что Намун аккуратно уложил Кейла в более удобную позу. Тот сам пытался сделать то же самое с дядей, но быстро отказался — тот оказался слишком тяжелым и неподвижным, чтобы сдвинуть его с места без помощи. В комнате стояла тишина, нарушаемая лишь негромкими вздохами и приглушённым звуком в голове, напоминающим пищание. Джунхёк не сразу понял, что происходит, но чувствовал, как тягучая иллюзия медленно ослабляет хватку вокруг их сознаний. Кейл всё ещё крепко спал, погружённый в свои мучительные сны. Но время от времени Намун улавливал тихие бормотания — бессвязные слова, отрывки фраз, что-то про Корею, команду, и загадочного монстра, которого он никогда раньше не слышал. Намун пытался разобрать смысл этих слов, но большинство из них были неясны, словно туман, окутывающий память друга. Он молчал, не вмешиваясь, понимая, что сейчас главное — просто быть рядом, ждать, пока Кейл не проснётся полностью и не придёт в себя. Джунхёк встал, заметив, что Кейл всё ещё спит. Он медленно подошёл к стене и прислонился к ней, оглядываясь по сторонам. Здесь, в этом помещении, не ощущалось никакой угрозы. Монстров точно не ожидалось, и вряд ли они появятся вдруг из ниоткуда. Даже если бы они каким-то чудом здесь оказались, двое парней — он и Намун — с лёгкостью справились бы с любой опасностью. Пока они восстанавливались, Джунхёк позволил себе ненадолго расслабиться и проверить обстановку, чтобы убедиться: сейчас им ничего не угрожает. Не прошло и трёх минут, как тишину нарушил приглушённый стон боли. Он вырвался из уст красноволосого парня, и оба — Намун и Джунхёк — тут же перевели на него взгляды. Кейл лежал, сжавшись, словно от чего-то невидимого защищаясь. Его лицо исказилось в болезненной гримасе, а в сжатых кулаках ногти так глубоко впились в кожу ладоней, что на ней остались чёткие полукруглые следы. Ещё немного — и из-под них проступила бы кровь. — Он будто продолжает сражаться, — тихо пробормотал Намун, глядя на искажённое лицо Кейла. "Или бежит от чего-то" — Подумал Джунхёк. Намун сдержал дыхание, когда услышал очередной стон. Кейл лежал, измученный иллюзией, весь покрытый потом, с болезненно сведёнными чертами лица. Его губы шевелились бессмысленно, веки дрожали, а руки были напряжены до боли. Он сжал кулаки так сильно, что ногти прорезали кожу, и из-под них начали сочиться тонкие алые струйки крови. Намун аккуратно опустился рядом. Коснувшись лба друга, он почувствовал жар — тело горело, словно в лихорадке. Резкая судорога пробежала по телу Кейла, мышцы дёрнулись. Было видно, что ему больно. Не телу — разуму. Недалеко стоял Джунхёк. Он молча наблюдал, не вмешиваясь. Оба понимали, что иллюзия не отпускала Кейла, затянув его в самые глубины памяти. Намун осторожно взял друга за запястье, чтобы тот не навредил себе ещё сильнее. Он остался рядом. Просто присутствовал. Бессловесная поддержка. В тишине. Намун не на шутку испугался. Он замер, не зная, как помочь, и лишь наблюдал за судорожными движениями Кейла. Тот будто сражался с невидимым врагом, запертым где-то в глубинах своего сознания. Страх отразился в глазах Намуна — не за себя, а за друга, которого не мог вытащить из этого кошмара. Джунхёк стоял чуть поодаль. Ни звука не вырвалось из его уст. Он не двинулся с места, даже не дрогнул. Но внутри что-то пошатнулось. Он никогда бы не признался в этом, даже себе, но то, как Кейл реагировал на иллюзию, удивляло и тревожило. Так не реагируют на простую боль. Это была агония, вплетённая в воспоминания. Настоящая. Лишённая прикрас. Сам мужчина видел там смерть. Не одну — целое бесконечное множество смертей. Они мелькали перед глазами, как кадры старой, поцарапанной плёнки, что застряла в одном моменте и с треском повторялась снова и снова. Большинство из них принадлежали его товарищам, друзьям, компаньонам... Людям, с которыми он прошёл сквозь ад. Людям, что умирали у него на глазах, часто из-за его решений. Или из-за того, что он просто не успел. Каждая из этих смертей была как шрам, давно затянувшийся, но всё ещё болезненно отдающий при прикосновении. Некоторые из лиц он не видел годами. Некоторые — слишком часто. В каждом из них отражалось что-то незавершённое. Прощание, которое не состоялось. Обещание, что не удалось сдержать. И голос, который навсегда оборвался на полуслове. Это были регрессии, наполненные отчаянием. Воспоминания, ставшие проклятием. Тьма, к которой он привык, но которая всё равно продолжала пожирать. Смерть. Удивительно, как легко она вписалась в его повседневность. Не как враг, не как проклятие, а как неотъемлемый спутник. Компаньон, что молча шагает рядом, никогда не отставая, никогда не спеша. Она не трогает его напрямую, не кладёт руку на его плечо — нет. Она забирает других. Один за другим. Мягко, почти ласково. И он уже перестал бороться с этим. Потому что знал: каждый, кто станет рядом, уйдёт. Не сегодня, так завтра. Не в этом цикле, так в следующем. Сначала падут товарищи. Затем наставники. Затем те, чьи имена он даже не успел запомнить, но лица которых будут сниться в кошмарах. А в конце — он сам. Всегда он. И всё же… это не финал. Покой ему не положен. Он вернётся. Очнётся в моменте, что давно стал ему чужим. Начнёт заново. С тем же грузом воспоминаний. С тем же знанием, что всё снова закончится смертью. Его личная круговерть безысходности. Проклятие бессмертного, что живёт не ради себя, а ради других. Тех, кто не знает, сколько раз он уже пытался их спасти. И сколько раз у него это не получилось. Возможно ли, что даже после окончания сценария, после финального акта конца света — если он погибнет — всё начнётся сначала? Что его сознание вновь будет откинуто к самой отправной точке, как бесконечно переписываемая глава в книге, которую невозможно дочитать до конца? Или же, напротив, он наконец-то обретёт покой? Может быть, его душа, измученная постоянными перерождениями, наконец угаснет, утонет в тишине забвения… или будет низвергнута в ад, в наказание за те жизни, что он не смог спасти? Он не знал. И, что пугает больше всего — знать этого было невозможно. Это неведение разъедало куда сильнее боли или страха. Подобно крохотному, но ядовитому семени сомнения, оно пустило корни в глубинах его сознания и отравляло каждую мысль. Что, если он не герой, а просто ошибка системы? Не спаситель, а заключённый, обречённый бесконечно повторять сценарий, в котором каждый новый цикл становится казнью? А если всё-таки есть конец? Если когда-нибудь он упадёт — и больше не встанет? Ни крик, ни свет, ни команда не вернут его обратно. Тогда что его ждёт? Очищение? Отдых? Или суд? Может, в последний момент, когда всё завершится — города разрушатся, небеса очистятся, реки вернут свои берега, а звёзды вновь займут положенное место на небе — именно тогда ему позволят выбрать: шагнуть ли в пустоту или остаться в бесконечности. Покой или вечное возвращение. И что, если ни один из вариантов не сулит спасения? Он не боялся смерти. Смерть давно стала ему знакомой. Привычной. Почти — близкой. Она ходила рядом, наблюдала, не вмешиваясь, и приходила только тогда, когда нужно было забрать очередного спутника. Но именно поэтому он знал — смерть не конец. Она — лишь дверь. А вот что за ней… Это была тайна, которую он больше всего боялся раскрыть. Думать об этом ему не хотелось — слишком тяжело было погружаться в такие мрачные размышления. Рано или поздно ответ на мучительный вопрос всё равно найдётся, рано или поздно он столкнётся с истиной лицом к лицу, какой бы горькой она ни была. Но пока время ещё было на его стороне, разум жаждал хотя бы временного затишья. В это время Кейл, погружённый в зыбкий мир снов, начал бормотать всё громче и чаще. Его губы шевелились, но слова были невнятны, словно запутанные в собственных страхах и воспоминаниях. Сидящий рядом парень, наблюдая за ним, заметно помрачнел — выражение на его лице говорило о том, что в словах Кейла не было ничего хорошего. Это было словно тёмное эхо прошлого, прорвавшееся сквозь толщу снов и пронзившее настоящее. — Простите... ■■■■... — тихо прошептал Кейл, словно обращаясь к кому-то невидимому, словно пытаясь вымолить прощения за грехи, о которых никто не должен был знать. Намун невольно вздрогнул, услышав эти слова. Кому они были адресованы? Кому было так больно и страшно, что он вынужден был просить прощения во сне? Какие тёмные страницы прошлого скрывал его друг? Почему слёзы текли по его щекам, даже когда глаза были закрыты? Что он пытался спасти — или, возможно, что безвозвратно потерял? Вопросы плотно запутались в голове Намуна, вызывая тревогу и беспокойство, словно он стоял на пороге тайны, которую ещё не готов разгадать. Вопросы сыпались один за другим, как дождь — неумолимо и безостановочно. Так же безжалостно с лица Кейла скатывались капли слёз, оставляя мокрые дорожки на его щеках. В следующий миг воцарилась гробовая тишина. Казалось, что иллюзия, терзавшая его разум, наконец отступила, и вот-вот он откроет глаза, пробудившись к реальности. Но этого не случилось. Кейл продолжал лежать неподвижно, погружённый в глубокий сон или, может быть, в ещё более мрачное забвение. Сначала Джунхек и Намун подумали, что он потерял сознание, затерявшись в лабиринтах сна. Однако спустя примерно пять минут, Кейл вдруг исказился в ещё более мучительной гримасе боли. Он сжался калачиком, зарывая лицо в куртку Намуна, которую тот аккуратно накинул на друга, пытаясь хоть как-то его защитить. Из глубины его груди послышались хрипы, рыдания, а тело начало непроизвольно дергаться — словно старые раны и страхи ожили и вырвались наружу. В этот момент стало ясно: это было не просто продолжение сна, а начало чего-то нового и куда более страшного — очередного кошмара, который мог сломать его окончательно. Ударом по сознанию обоих прозвучала фраза, которую Кейл вымолвил сквозь боль и отчаяние: «Пожалуйста... остановись». Казалось бы, всего два простых слова — обычное прошение, которое мог бы произнести каждый. Но именно тот тихий, пронзительный тон, наполненный беспомощностью и внутренним разрывом, заставил сердце обоих замереть. Это было не просто просьбой — это был крик души, последний зов о помощи, от которого невозможно было отвести взгляд или отвернуться. В течение следующих десяти минут в комнате царила тихая, но мучительная агония. Сквозь приглушённые звуки — редкие, но оттого не менее пронзительные — слышались хриплые всхлипы и едва различимые рыдания. Эти тихие, словно подавленные вопли, словно проникали под кожу, заставляя каждого из них испытывать мучительное чувство неловкости и внутреннего дискомфорта. Словно невидимая тяжесть висела в воздухе, обволакивая всё вокруг, напоминая о том, что даже в тишине может звучать самая глубокая боль. Кем бы ни был этот человек и что бы он ни вытворял с Кейлом, Намун твердо поклялся — он отомстит. Он пообещал себе, что найдёт этого подлеца, уничтожит его без жалости и бросит останки на растерзание монстрам. Хотя назвать это существо человеком было бы едва ли возможно — скорее отвратительным уродцем, опорочившим само понятие жизни. Эта ненависть жгла его изнутри, заставляя сердце биться быстрее и вызывать непреодолимое желание защитить друга любой ценой. Джунхек, учитывая, что знал Кейла всего неделю, испытывал куда более сдержанные и сдавленные эмоции. Конечно, ему было неприятно видеть страдания парня, и внутренне он тоже хотел дать отпор тому, кто причинил ему боль. Но слишком мало времени прошло, чтобы возникла настоящая привязанность или глубокая забота. Это скорее было чувство долга, чем искренняя привязанность — желание помочь, потому что так правильно, а не потому что сердце требовало. Джунхек понимал, что настоящая близость требует времени, а пока он оставался наблюдателем, который не мог остаться равнодушным, но и не был готов полностью погрузиться в эту чужую боль. Поэтому Джунхек решил пока не вмешиваться и не навязывать свою помощь, оставив решение этих проблем самому Кейлу. Он считал, что парень достаточно силён, чтобы справиться с собственными демонами. Пока ситуация не выйдет из-под контроля и не станет критической, он предпочитал держаться в тени, не вторгаясь в личное пространство. В глубине души он верил в способность Кейла найти выход и преодолеть всё самостоятельно — эта вера давала ему уверенность и спокойствие, позволяя не торопиться и не спешить навязывать поддержку там, где её ещё не просят. Когда до конца сценария оставалось всего десять минут, Кейл наконец очнулся. Ему было тяжело подняться — после всей той эмоциональной пытки, которую он только что пережил, даже простое движение казалось непосильным. Он мечтал остаться под защитой чужой кофтаны, укрывшись от яркого света, чтобы хотя бы на миг забыться и не думать ни о чём. Но время не ждало, и долг зовал к действию. Правда, он признается себе — несколько минут он всё же просто лежал, пытаясь собраться с мыслями, отпустить страх и боль. Наконец, набравшись сил, он осторожно отодвинул чужую накидку с лица, открываясь взглядам товарищей. Его лицо было опухшим от слёз, а глаза — покрасневшими, явно выдавая, что он плакал не меньше получаса. В сущности, это было правдой. Взгляд Кейла был измученным, но в нём появилась какая-то необычная смесь — одновременно умиротворение и глубокая усталость. Сложно было словесно описать это состояние, но оно было ощутимо. В этих моментах иллюзии, созданной сценарием, он смог наконец достойно попрощаться со своими хёнами, пережить с ними последний миг и умереть рядом. И пусть это была лишь иллюзия, для Кейла это стало настоящим облегчением, редкой искрой покоя среди бесконечных страданий. И именно в этом он нашёл хотя бы каплю утешения. Но тот факт, что его прошлое — отчасти стертое и разбросанное фрагментами из-за отсутствия тогда Записи — оказалось таким тяжёлым и неприятным, не давал ему покоя. Эти самые страшные моменты, которые он предпочёл бы забыть навсегда, сжечь на костре и оставить в пепле, вновь выплывали из глубин памяти, словно призраки, преследующие его без устали. Единственное утешение — его дядя давно мёртв, и больше не сможет причинить ему боль. Более того, Кейл находится в другом мире, отделённый от тех ужасов, где никто не сможет его достать и связаться с ним. Это давало хотя бы крохотный, но такой важный глоток свободы — шанс на новый старт, вдали от теней прошлого, которые так долго тянули его вниз. В целом, Кейл был благодарен, что хотя бы на десять минут ему позволили передохнуть. За это время он смог протереть глаза — краснота слегка спала, но ситуация от этого едва ли становилась легче. Внутренний груз остался, тяжёлый и невыносимый. Когда время отдыха закончилось, они снова отправились в путь. В спокойной обстановке Намун, возможно, и задал бы вопросы, пытаясь понять, что именно видел друг в иллюзии. Но сейчас он понимал: раскрывать свежие, кровоточащие раны — дело слишком болезненное и нежелательное. К слову о ранах — порезы от ногтей, которые Кейл сначала и не заметил, он аккуратно обработал водой из мешочка и перебинтовал. Сейчас боль уменьшилась, и хоть дискомфорт ещё оставался, по крайней мере, не становился хуже. С этим облегчением они продолжили движение, направляясь к месту, где должен был начаться второй основной сценарий. Впереди — новые испытания и, возможно, новые ответы.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!