.

Когда тебе двадцать ты понимаешь, что твоя жизнь уже улетела ко всем чертям, если ты бежишь с рыдающей шестилетней девочкой на руках и пытаешься скрыться от огромного черного волка. Стайлзу было шестнадцать, когда его жизнь стала напоминать сумасшедший дом и он стал разбираться в сверхъестественном. Стайлзу было девятнадцать, когда к чертям полетела не только его жизнь, но и весь мир. Стайлзу было девятнадцать с половиной, когда сверхъестественные существа всего мира обратились в полную звериную форму и стали вести охоту на людей. Стайлзу было почти двадцать, когда он все же смог признаться себе, что обратно в людей их превратить не получится и стал убивать оборотней. – Мне страшно,– хнычет маленький ребенок на его руках, утирая ладошкой слезы. – Все будет хорошо,– обещает он, прижимая малышку к себе и старательно прячась за угол, только чтобы их не заметила свора тварей, пробегающая по коридорам школы и явно ищущая его и девочку. Он ненавидит эту фразу. Не-на-ви-дит. Потому, что это ложь. Наглая. Неприкрытая. Отчаянная. Все будет хорошо. Какая фраза может звучать лживее? Мама тоже говорила, что все будет хорошо. А через несколько минут умерла. На глазах у Стайлза. И его насильно оттаскивали от тела матери, когда он рвался к ней и кричал санитарам больницы, чтобы они отпустили его к маме, он рыдал, говорил, что мама обещала ему, что все будет хорошо и она жива. Тогда он впервые начал задумываться, а правда ли все будет хорошо? Тогда его обняла Мелисса, взяла на руки, сама проливая слезы, потому что знала Клаудию и ей было неописуемо жалко Стайлза и его отца. – Все будет хорошо,– шептала миссис МакКолл ему на ухо, утирая свои слезы и ни в какую не давая Стайлзу посмотреть за спину – а там на носилках уносили бездыханное тело Клаудии Стилински. – Все будет хорошо,– тихо говорил шериф Стайлзу, укладывая сына спать. А потом Стайлз просыпается посреди ночи, спускается вниз и бесшумно наблюдал за тем, как Ноа сам льет слезы над альбомом с их семейными фотографиями – папа, мама и Стайлз, – держа в руке уже не первое виски, а на полу уже валялись выпитые стеклянные бутылки из-под спиртного. – Все будет хорошо,– шептал он сам Скотту, когда тот задыхался от приступа астмы. И Скотт начинал дышать ровнее, успокаивался и наконец мог успешно вдохнуть ингалятор, который держал почти переставшими трястись руками. Он ему верил. Верил, что все будет хорошо, что приступ астмы пройдет, что все наладится, что задира всей параллели третьих классов, Джексон Уиттмор, наконец, перестанет издеваться над ним с другом и унижать их. Он верил. – Все будет хорошо, Стайлз, обязательно будет,– говорил Ноа, обнимая сына, когда тот с криками проснулся от очередного ночного кошмара. Ему одиннадцать. Крайне неприятный возраст для того, чтобы понять, что ничего хорошего не будет. – Не будет!– кричал Стайлз, уткнувшись лицом в плечо отца.– Не будет! Не будет! Ничего не будет хорошо! Перестань мне врать! Ты сам в это не веришь! Все будет хорошо. Стайлз не понимал, как вообще можно верить этим словам. Это ложь. Глупая. Детская. Наивная. – Все будет хорошо,– говорил он Скотту размеренным голосом в школьной душевой, стараясь привести друга в чувства, сделать так, чтобы он обратился в человека. И он обращается. Он успокаивается. Он ему верит. Верит, что все будет хорошо. Все будет хорошо. Какая ложь. Что, ну что же будет хорошо?! Ничего. Ложь. – Все будет хорошо,– твердил он Малие, когда та обращалась в полнолуние.– Все обязательно будет хорошо, обещаю. И она верила. И обращалась в человека. И стирала с щек слезы. И благодарно обнимала его. Все будет хорошо. Эта фраза пропитана ложью. Вранье. Полнейшее. Идиотское. Нужное. Все будет хорошо. Стайлз не понимал почему, но все ему верили, когда он это говорил. Все слепо принимали эту фразу за истину, глупо велись на этот обман. Все верили в то, что все будет хорошо. Или просто хотели верить?.. – Все правда будет хорошо, Стайлз?– спрашивает маленький ребенок на его руках с доверием смотря ему в глаза. Ничего уже не будет хорошо. Весь мир кишит волками, койотами, лисами, вендиго, а людей повсеместно вырезают сотнями. Что вообще может быть хорошо?! Но как можно сказать маленькой девочке, что ни черта хорошо не будет? Как можно сказать эту страшную правду? Стайлз всегда удивлялся, что ему все верили. Что все верили, что все будет хорошо. Что все вокруг слепо доверялись, хоть и понимали, что это неправда. Откровенная. Бесстыжая. Необходимая. Ведь каждый хочет думать, что все будет хорошо. Что все изменится к лучшему, наладится, склеится, что в конце все будет хорошо. Когда тебе двадцать, ты понимаешь, что весь мир летит к чертям, если ты прячешься в грязном чулане, обнимая заплаканную чумазую девочку, надеясь, что стая оборотней пройдет мимо, не заметит, и нагло врешь верящему тебе всем сердцем ребенку. – Все будет хорошо,– обещает он.– Обязательно. "Все будет хорошо" и становится легче. "Все будет хорошо" и на душе спокойней. "Все будет хорошо" и в сердце зарождается надежда. Стайлзу было одиннадцать, когда он окончательно понял, что глупо говорить "все будет хорошо", что счастливого конца не будет. Стайлзу было двадцать, когда он осознал, что, какой бы это не было ложью, все таки, даже зная правду, хочется надеяться, что все наладится. И необходимо говорить, что все будет хорошо, даже если сам не веришь в свои слова. Даже если "хорошо" не будет. Потому что, помимо мысли "Ложь", в глубине души появляется еще робкое "А вдруг?.."