***

Спать с Левой — как функция и решение — включает в себя ряд обязательств и дополнительных элементов. Шура это понял в шестнадцать. Судьба никогда не казалась ему существующей. Он предпочитал не думать, что кто-то там, свыше и дальше, мог написать сценарий всей его жизни. Ему не нравилась мысль, что он, самостоятельная личность во всех отношениях, живет по чужой указке. Лева, напротив, отчаянно и печально верил в предрешенность пути, а потому, сочинял песни. Возможно, это была одна из причин, из-за которой Шура по мере сил игнорировал неслучайность случайного. Не то чтобы он что-то имел против Левы. Нет, разумеется. Просто в вопросах веры Шура был по-мальчишески жалок и слаб; что в шестнадцать, что в тридцать пять, что в пятьдесят-и-четыре. У Левы отношения с капризной Вселенной складывались несколько проще. Еще бы! Поэты, как кошки и темнота, с миром были на “вы”, а двигаться в супе материй умудрялись даже по школьному малолетству или на вечеринке с красотками. К слову сказать, сам Лева был той еще ситуацией. Глядя ему в глаза и находя там четкий список претензий, Шура из года в год изменял убеждениям и склонялся в позицию веры. Без высших сил и судьбы он бы просто не смог себе объяснить: как так вообще получилось. Шура не питал иллюзий и не считал себя моралистом. Он никогда не влюблялся до боли и слабости. Он не отрицал: характер Левы — что горе, то горе, пытка над моной Кассандрой и кровавая резня гугенотов, несчастье для нас обоих. Он не был сторонником философии: будь счастлив, друг, и подбирай по земному пути всех убогих. Судьба, судьба и нет других аргументов, хотя, у Шуры вязнет в зубах и от этого. Но жить с кем-то одним практически сорок лет — мать-твою-за ногу, один шаг, и пол-века — и вскакивать посреди ночи по первому писку. Да. Такому нигде специально не учат. Оно приходит само. И в его издевательском реверансе угадывается призрак судьбы. Впрочем, вскакивая через тридцать минут неглубокого сна, Шура готов проклинать ее-самую разом на тридцати языках. В первую минуту он почти-что не понимает, как это его так угораздило подцепить в Минской студии «Ронд» самого приставучего из малолеток. Потом глаза открываются, а годы возвращаются по местам. В голове тяжело и заунывно гудит чугунный набат. Как-то несвоевременно и оскорбительно вспоминается, что двадцать лет не равно пятидесяти четырем, а за час сна можно продать не только любовь и привычки, но даже бессмертную душу. Шура ощущает себя престарелым отцом, которому на закате дней (и ночей) втемяшилось потешить эго и завести несмышленыша. Он поднимается быстро и четко, как будто, он весь — сложно составленный механизм. Ключ проржавел и покрылся коррозией, поворачивается с трудом. Но это единственная проблема. Стоит с ней сладить — и работа пойдет своим чередом. Шура смотрит в стенку и ждет, пока взгляд прояснится, а тяжелая, сонная тошнота отступит назад. Он отсчитывает секунды, потому что что-то умное и живое внутри него умоляет поторопиться. Раз. Два. Три. Четыре. Хватит. Шура включает прикроватную лампу и поворачивается на звук. Первое, что он видит — комок одеяла и выдернутая наискосок простыня. Они белые-белые, мятые, с сине-серым отливом, а по краю, с боков, наползает вареная полутьма. Лева вертится, бьётся и будто бы пытается вырваться из центра невидимой паутины. Шура в пару быстрых взглядов оценивает масштабы происходящего. Лева судорожно обнимает подушку и надрывно, жалобно в нее же скулит. Светло-серая, порядком застиранная и растянутая футболка расползается влажными пятнами и липнет к спине. Можно пересчитать позвонки и проследить маршруты костей. Во сне Лева кажется беспомощным, маленьким, слабым. Шура с трудом вспоминает, что между ними два года, а перед ним не ребенок. Он осторожно берет Леву за плечи и переворачивает на спину. Тот опрокидывается с задушенным хрипом и беспомощно раскидывает по сторонам руки и ноги. Кисти с подвижными пальцами невротически дергаются и скребут простыню. Веки у Левы ходят туда-сюда, а из-под них ручьями текут горячие, беззвучные слезы. Шура садится рядом, приподнимает левину голову, несильно стучит по щеке неполной ладонью. — Давай, — говорит он хриплым, нестройным голосом. — Просыпайся, Левчик. Оно тебе кажется. Вот так. Молодец. Лева с похожим на выдох вскриком распахивает глаза, подскакивает и дико глядит на Шуру. От губ по щеке тянется тонкая нитка слюны. Его рука тут же находит чужое плечо и с силой сжимает. С мгновение они глядят друг на друга. Глаза у Левы вытаращены, кажутся огромными, на треть лица, хотя на него подобное вообще не похоже. Шура помнит эти глаза другими. Светлыми, чистыми и ясными, как утреннее небо над Тель-Авивом, в самом начале весны. Теперь глаза Левы выцвели, побледнели, угасли, синее стало сизым и бледно-стальным, с желтоватыми следами коррозии. Эти глаза разучились блестеть и смеяться. Шура примерно помнил, когда это случилось. Помнил, как неулыбчивое и высокое небо Москвы вытеснило из левиных глаз Австралию и Израиль. Помнил. И от того у него тяжело скреблось на душе. Лева молчит. Губы у него не сходятся, брови заламываются, подбородок некрасиво дрожит. Глаза красные и испуганные, несчастные, воспаленные. Слезы текут сами собой, а Лева смущенно и запоздало трет их ладонью. Шура со вздохом встает, пока Лева испуганно, но проворно хватает его за руки. Вид у него невменяемый, жалобный и потерянный. Он шумно и часто дышит, хватая воздух запекшимися губами. Потом бессильно сползает, клонит голову все ниже и ниже, держит шурину руку своими, пережимает пальцы до боли. Сам Шура сверху вниз смотрит на его растрепанную макушку, изукрашенную колтунами и проседью. Лева сдавленно, потерянно хнычет и сбивчиво целует его ладонь. Пока он тычется всем лицом, как котенок или щенок, Шура мягко, однако настойчиво тянет его на себя. — Идем, Левчик, — говорит он сдержанно, с расстановкой. — Вот так. Стой прямо. Не путайся в ногах. Теперь идем. Лева осоловело таращится на стены полутемного номера и не кажется похожим на способного трезво соображать. Более того, Шура слишком хорошо его знает. Лева сейчас не в состоянии даже связать три слова и описать ощущения. У Шуры тяжело и горько щемит в груди, там, где под кожей и мясом прячется сердце. Оно заперто на три железных обруча и девять печатей. Кажется, что это сердце не способно сопереживать и любить. Только сам Шура знает, что это не так. Под железом и сталью горячо, горько щемит, поворачивается с глухим перезвоном. Шура ведет Леву, осторожно придерживая его с обеих сторон. На языке горчит от невысказанного и больного. — Садись, — говорит он, чтобы тишина не звенела, а Лева не имел возможности сосредоточиться на себе. — Да, вот так. Садись, Левчик. Что? Да как угодно, блять, что ты, как... Ладно. Давай. Дыши ровно. Как тебе говорили. Помнишь? Хорошо, давай. Ме-дленно, Левчик. Спо-койно. Да, вот так. Лева трясется и глядит прямо перед собой. Лицо у него становится тонким, слабым и изможденным. Он стремительно теряется в границах пола и возраста. С ним всегда так. Когда Леве плохо или когда с ним случается нервный припадок, он становится похож на тающую снежинку. Он стекленеет взглядом, бледнеет и выглядит так, как будто вот-вот разревется. Шура накидывает ему на плечи серый, кашемировый плед и тут же отходит. Щелкает электрическим чайником, роется по чемоданам, выворачивает их начинкой наружу, ища самое нужное. Наконец, возвращается к Леве. Тот потерянно покачивается из стороны в сторону и машинально тянет на себя левую полу пледа. Шура подносит чашку к самым его губам, двумя пальцами заставляет приподнять голову, поит. Леву трясет, как в бреду, его зубы стучат по керамике. Он судорожно глотает и давится рвотным рефлексом. Шура стоит рядом, похожий на неотступного, молчаливого стража. Все время, пока Лева пьет, он гладит его щеки и волосы неласковой, тяжелой рукой. Дает подышать две-три минуты, отводя в сторону чашку, а потом придвигает назад и терпеливо ждет следующий тайм-аут. Наконец, Лева бессильно откидывается на спинку кресла, морщится, хнычет и отрицательно трясет головой. Он дышит шумно и тяжело, со свистом и замиранием. Шура без слов его понимает. Ставит чашку на пол, садится рядом и осторожным, негибким жестом притягивает Леву к себе. Тот покорно сгибается, ложится ему на грудь, влажно, зареванно шмыгает носом. Шура придерживает его, рука у него лежит надежно, давяще, как тугая повязка. Со стороны может показаться, что он в состоянии одними руками сдержать уезжающую левину крышу. Шура во всем любит четкость, порядок и послушание. Лева суетливый и хаотичный, комок нервов и страхов, но Шуру он слушается везде и всегда. Нет, конечно, Шура может припомнить парочку случаев, но в целом и общем, Лева послушен до нездорового. Левины плечи дрожат, сердце горячо и остро колотится, но слезы уже иссякли. Шура слушает его мало-помалу восстанавливающееся дыхание и облегченно расслабляет задубевшие мышцы спины. Только сейчас понимает насколько был напряжен. Лева вздрагивает и поворачивается к нему. Шура видит в зеркальной глубине его глаз намек на осмысленность. Это его и удивляет, и радует. — Это был сон, — говорит Шура быстро, но четко. Лева кивает. — Я знаю, — выжимает он из себя, и по тому, насколько бесстрастен звук его голоса, Шура невербально фиксирует уровень пиздеца. Стрелка неуверенно дергается на грани красной и оранжевой зоны. Шура вздыхает. — Что бы ты не увидел, этого нет, — продолжает он до дыр затертую мантру, в смысл которой Лева почти никогда не вникает. — Тебе просто приснилось. Все хорошо. — Я знаю, — повторяет Лева, глядя на свои дрожащие руки. Шура снова вздыхает. — Я с тобой, рядом, — произносит он почти безнадежно. Лева неожиданно поднимается и смотрит на него, слегка склонив голову к плечу. Взгляд у него по-прежнему неподвижный, а выражение лица — осунувшееся и страшно несчастное. — Спасибо, — шепчет он отрешенно и скусывает с нижней губы кровавую корку. Они сидят в тишине друг рядом с другом, но разговор не идет. Шуру тошнит от усталости и коварно подкрадывающейся мигрени. Леву колотит, как мокрого на морозе. — Только не пугайся, — говорит наконец Шура, крякает и поднимается, хлопнув себя по коленям. — Сиди тут. Я тебя не бросаю. У него на подкорке левин крик выжжен кровавыми буквами. Шуре кажется, что еще немного, и это «НЕ УХОДИ! НЕ БРОСАЙ МЕНЯ! СТОЙ! Я УМРУ В ОДИНОЧЕСТВЕ!» начнет ему сниться в кошмарах. Шура доходит до вешалок. Пока идет, практически ощущает, как шевелятся левины губы, считая его шаги. Он роется по карманам, находит старую зажигалку и пачку с тонкими сигаретами. Прикуривает находу, мимоходом, глотает раздражение напополам с первой тягой. Однако комментировать чужие пристрастия не берется. Не до того. — Знаешь, — начинает вдруг Лева, и губы у него ломают беспомощную гримасу, как при рыдании. Шура чувствует, что знать он не то чтобы хочет. Еще он знает, что Леве совершенно точно не стоит препарировать свои ощущения. И поэтому, слушать все же придется. — На, — говорит Шура и аккуратно протягивает раскуренную сигарету. — Только без фанатизма. Лева берет сигарету губами, и это само по себе выходит так мягко и жалостно, что Шуре становится плохо. Лева медленно перехватывает сигарету пальцами левой руки и рассеянно помахивает ею у себя перед носом. Сигарета дрожит. Пепел осыпается и мажет по пледу. — Знаешь... — снова пробует Лева. Шуре кажется, что слова — это настил тонкого льда, под которой уже через шаг Лева провалится. — ... я постоянно их вижу. «Бам. Треск. Хлюп» — говорит себе Шура. Лёва затягивается так, будто пытается высосать из сигареты начинку. — Тебе противно, я знаю, — быстро роняет он и нервным движением сбивает челку на лоб. — но я... Шура смотрит на него в упор и видит бесконечную глубину черного омута. — ...не могу быть с, с этим один. Лева качает головой и трет лицо свободной рукой. Жест больше похож на отчаянную попытку стереть что-то невидимое с глаз, щек и губ. Шура вздыхает. В памяти у него шевелится что-то горькое и далекое. Мало-помалу он находит причину. Из глубин пережитого выплывает тонкое, русалочье лицо Левы, каким оно было в двадцать четыре. Такая же ночь. Такие же слезы. Такая же сигарета. Тихий, отчаянный, шепот, прорезающий сознание насквозь. Трагичное, жалкое: «Я... я вижу это во сне. Я не хочу, я не могу так больше. Мне снится то, чего не было, потому что мне страшно. Шурик, там... во сне, ну, там скрипит стол. Так страшно скрипит. И слова всякие... снятся. И прикосновения... Тоже... Я... Шурик, я не могу с этим один, понимаешь?» — Ты не один, — говорит Шура неожиданно твердо и строго. Лева вздрагивает, инстинктивно отшатывается и с трудом удерживает в руках сигарету. — Чего?.. — испуганно шепчет он. Шура опускает тяжелую ладонь ему на загривок и поглаживает массирующим движением. Леве щекотно. Он дергается и инстинктивно вжимает голову в плечи. — Все, кончай с этим, — грубовато усмехается Шура, но в глазах у него плещется нежность. — Ты не один, и оно тебе не грозит. Давай, Левка. Ложись. Вот так, как удобно давай и не пизди мне тут. Не еби мозг. Все хорошо. Я рядом. Лева моргает, выражение лица у него странное. Кажется, он ощущает себя потерянным и загнанным в угол. А может, он просто устал. Шура ощущает себя не лучше. Где-то там, в глубине, под слоями спокойствия и здравого смысла, он годами носит в себе боль, нежность и отчаянную веру в судьбу. Лева всегда был рядом, всегда жался и ластился, но никогда не был его. Шура всю жизнь любил только Леву и музыку, но в отличие от второго, о первом не говорил никогда. Для Шуры не было ничего ценнее его смеха и песен, его глаз, которые когда-то умели сиять и искриться. Он принимал каждую его ошибку, каждое злоключение, как удар по лицу наотмашь. В какой-то момент он понял, что не сдержал слово. Тогда, еще в Минске, улетая в Израиль, он обещал Леве уберечь его от проблем. Спустя время это само по себе стало проблемой. Именно потому, что его, нужного до крика и воя, не было рядом, Лева изрубил себя в кашу. Как выяснилось, решись он быть с Левой тогда, не пришлось бы вскакивать по ночам, не пришлось бы изо дня в день собирать по кусочкам то, что осталось от Левы. Но, честно сказать, Шура не уверен, что рядом с ним бы Лева был в безопасности. Наверное, в этом случае он бы разбил его сам, и это было бы в сто, нет, в тысячу тысяч раз хуже. — Тебе когда вставать? — вдруг уточняет Лева, который практически спит, уткнувшись Шуре в плечо. Шура вздыхает и ласково улыбается. — Спи, — говорит он, устало моргая. — Ты успеешь. Ночь идет в сторону утра, истончаясь в слабом искусственном свете. Шура сидит в неудобной позе и придерживает Леву онемевшей рукой. Тот крупно, нездорово вздрагивает во сне. Шура щурится в экран телефона, просматривая пропущенные и прочитывая смс-ки. Большинство загоняет в игнор. Коротко отвечает Еве. В последние несколько месяцев он скупо отмечает произошедшие перемены и даже не пытается угадать: сможет ли дочь однажды понять его. Он готов к любому исходу. Ночь идет на убыль, а Шура сидит, не позволяя себе шевелиться. Лёва спит глубоким сном тяжело больного ребенка. По крайней мере, кошмары больше не осаждают его. Шура думает о себе и о нем до рассвета. Выводы неутешительны. Во-первых, Шура никогда не спал с Левой и не думал, что это случится. В о-вторых, во всем была виновата судьба. Та самая, которая сделала их жизнь похожей на устное решение биквадратного уравнения.