Угроза

— Вы? — нельзя сказать, что Ремус Люпин был последним человеком, которого Гарри ожидал увидеть за дверью в этот сентябрьский день. Но и в число ожидаемых гостей тот не попадал. Гарри молча отступил на шаг. Сказать, что он рад видеть Люпина, было выше его сил. Гарри до сих пор испытывал стыд за то, что назвал тогда Люпина трусом, и до сих пор считал, что поступил правильно. — Меня позвала Гермиона. — Люпин мялся на крыльце, щурился на солнце, будто соглядатаи не сверлили взглядами его невидимую для них спину. — У вас боггарт. — Я знаю, — Гарри посторонился. — Мы и сами бы справились. — Я знаю, — извинился Люпин. — Я просто… проконтролирую. Гарри приглашающе мотнул головой, Люпин протиснулся мимо, к лестнице — наверное, Гермиона точно объяснила боггартово местонахождение. Неужели она не согласна, что Люпин — трус? Гарри ведь все объяснил… Он проводил спину Люпина взглядом и ушел на кухню. Почему вязкая тишина вдруг стала пугающей, Гарри и сам не смог бы объяснить. Словно подталкиваемый в спину, он взлетел на третий этаж и распахнул дверь. Люпин стоял столбом, палочка в вытянутой руке дрожала. Такого потерянного выражения на его лице Гарри не видел даже в тот вечер, когда они поругались. Он перевел взгляд в тот же угол, куда уставился Люпин, и обомлел. Младенец-грудничок в развязавшемся чепчике заливался беззвучным ревом. Сивая волчья морда нависала над ним, огромная, словно ночной кошмар. От лап по паркету тянулись длинные борозды. Желтые глаза со странно человечьим выражением глянули на Гарри, и он вскинул палочку. — Ридд… — Я сам, — Люпин вдруг оказался рядом и отвел его руку. — Риддикулус! Смеялись все трое: воображаемый Люпин-младший радовался громадной плюшевой игрушке, настоящий Люпин-старший смеялся, потому что так было менее заметно дрожание подбородка. И Гарри смеялся, сбросив с плеч тяжелый груз и совсем забыв ужас, нахлынувший минуту назад, когда волк показался ему рыжеватым.