только ты меня слышишь.

      эдик каймаков рос без отца. так уж сложилось.       он не привык сообщать об этом каждому встречному и, если честно, даже стыдился отсутствия отца в своей собственной жизни.       во всяком случае, от него ничего не зависит, но как-то было всё равно неприятно; у всех есть, а у него — нет. а вот почему именно так? почему не по-другому? почему нет именно у него, а не у всех?       чем эдик хуже?       вопросы были. на них никто эдику не отвечал, и каймаков отвечал сам себе.       неверно.       неверно, потому что мал был ещё и не совсем понимал, чья здесь вина и в какой степени, если клеточки заполнили только крестики, а ноликов нет и в помине.       эдик чувствует остро режущую бока вину: если бы не он, всё было бы по-другому. каймаков редко допускает подобные мысли в своей голове и почти сразу же избавляется от них: он не чёртов слюнтяй, и отец ему не нужен.       вот совсем!       поэтому, когда его единственные друзья со школы заявляются на порог в пятый раз, чтобы погостить пару часов, а выдуманный отец до сих пор не возвращается из воображаемой командировки на луну, эдику приходится с горящими щеками и застывшими слезами в красных глазах сообщить, что у него отца не было и что он всё это выдумал нарочно, чтобы над ним не смеялись.       никто из его друзей не смеётся.       кирилл говорит, что так и думал, потому что умный очень и когда про луну читал, там не было написано про командировки ни слова;       сашка просто фыркает;       кеша курьёзно предлагает стать папочкой, за что в ту же секунду визгливо посылается на хуй — далеко, надолго и прямиком. ***       отец в жизни ребёнка ни разу не объявлялся, и от него ничего не осталось и нет: даже фамилия — каймаков — от матери.       он не выплачивает алименты, не приезжает ни на новый год, ни на день рождения — его будто не было и вовсе. но так ведь не бывает! правда?       не сказать, что это мальчика волновало, но волновало.       эдик о своём отце ничего не знал, как бы он не пытался информацию добывать: у мамки ленки что-то расспрашивать, когда та «слишком весёлая», рыскать в выдвижных ящиках в маминой спальне или бабушку внимательно слушать. маменька болтала без умолку, что эдик — особенный мальчик, придумывала небылицы сначала о капусте и об аистах, а после — суррогатном материнстве, но так и не дала прямого ответа.       косвенный ответ любезно предоставили ребята из школы, когда эдик пошёл в первый класс. они называли как-то странно маму, словом на букву «ш».       шшшш…       шлю-ха.       шлюха.       каймаков не понимал, почему мальчик, сказавший это слово на букву «ш», вдруг вызвал смех у некоторых ребят.       может быть, он пошутил. пошутил безобидно, это же мама всё-таки.       и эдик несмело посмеялся тоже, потому что друзей хотелось бы завести в первый день учёбы, а не быть каким-то там лузером.       только вот ребята почему-то начали смеяться ещё громче и указывать на него пальцами, потом подбрасывали в рюкзак мятые записки и прикрепляли на чужую тучную спину стикеры с одной и той же фразой.       записки со спины гневно срывал один мальчик из класса эдика — низенький, с рыжими кудряшками и горбатым носиком, — а ещё злился почему-то да так, что листок быстро сжимал маленькими ладошками и бросал в мусорное ведёрко.       один раз эдику всё-таки надпись удалось рассмотреть:       «сын шлюхи».       тогда вернулся эдик домой, сбросил спешно куртку и ботинки зимние в прихожей и побежал к себе в комнату, игнорируя мамино «эденька, я кушать приготовила. как дела в школе?». включил компьютер, дождался окончания загрузки системы, ёрзая в кресле, и напечатал в поисковике по буквам — «что такое шлюха».       шлю́ха — это…       смеяться больше не хотелось; хотелось другого — набить тому шутнику морду за то, что такую неправду про чужих мам говорит.       а потом в памяти зарябили картинки: дяди, приходящие к ним в гости с конфетами, мама, уходящая куда-то по ночам, и попечение тупых подростков, берущих плату за услугу не зелёными бумажками, а чем-то другим.       картинки породили сомнения, но эдик по-прежнему считал свою маму самой-самой лучшей. ***       до какого-то времени, конечно же.       каймаков полагает, что понимание происходящего заявилось к нему вкупе с ранним взрослением. он просто вдруг всё-всё понял, когда заметил, что некоторые гости заглядывались и на него самого, лелеяли нездоровым вниманием и шептали на ухо противно-сладкие обещания. «эдичка, какой ты хороший мальчик».       хорошего в эдике много — так ему мама говорила. говорила и сама не понимала, что говорит, так как была в щи и под какими-то веществами. эдик ей поначалу верил, а потом… верить пытался.       так у каймакова было всё. мама ему привила, что если ты хочешь чего-то получить, нужно терпеть, давить или кричать.       — ты избалованный, толстяк, — говорит эдику кирилл брофлов.       у кирилла есть четырёхкомнатная квартира, иксбокс 360 и пятёрки по всем предметам. и кирилл говорит, что это эдик избалованный.       — ты вообще еврей! — эдик на него злится.       кирилл неправ, сам такой-сякой и избалованный, и каймаков вообще маме на него пожалуется.       маменька посмеётся, ласково погладит по голове и скажет:       — эденька, какой ты у меня хороший мальчик.       не в тему, как и всегда. она твердит заезженной пластинкой одно и то же, из раза в раз — задолбала уже.       в следующий раз эдик на кирилла ей не жалуется, как и на остальных тоже;       в следующий раз эдик промолчит, поджимая губы в тонкую полоску и искоса в сторонку глядя;       в следующий раз на ласковое мамино «эденька» ответит: «ничего ты не понимаешь, женщина». ***       как бы каймаков ни пытался отрицать свою нужду в отце, он всё ещё в нём нуждался. только об этом думал реже, и на том уже было совсем не плохо.       пока сашка зубы точит и рассказывает на перемене перед физикой о том, как его заебал отец, что тот вечно пьёт и ведёт себя как ребёнок, что лучше бы его вообще не было, эдик по ночам тихонечко плачет в набитую пухом подушку, сжимая её руками со всех сторон.       нечестно это. злит.       нет у каймакова отца, нудных рыбалок по воскресеньям, неловких разговоров о девушках и первом сексе во время пубертатного периода, чего-то запретного и мальчишеского, что вот этим женщинам никак не понять. каймаков обо всём узнаёт у друзей постарше, из интернета и «через пробу пера».       есть у каймакова мысли, которые тешат что-то противное изнутри, недоброжелатели и мятые бумажки с «жирный»; есть у каймакова неумение драться, нелюбовь к боксу и мечта побывать на чемпионате мира по футболу; есть у каймакова толстые бока, прыщи и излишняя потливость.       не нравится это. злит.       об этом никому не пожалуется — даже под дулом пистолета — и не расскажет ни за что!       кроме, разве что, киры.       и стыдно это. злит.       брофлов так-то является большим исключением в жизни каймакова.       среди потухшего солнца и среди далёких звёзд, где-то между серых будней и испачканных в кока-коле и слипшихся друг с другом страниц клетчатой тетрадки по математике девятого класса есть такой кирилл брофлов с кривым носом и ясным взором.       кирилл громкий и смешной, когда кричит и злится, а ещё у него краснеют уши и щёки, когда он с эдиком взглядом пересекается. когда каймаков на него смотрит, почему-то все проблемы мигом забываются.       эдик ласково называет его кирей — на душе становится тепло, — и киря глаза к правому верхнему углу закатывает-закатывает, но всё равно даёт скатать домашку по матеше. брофлов умный очень, а вот каймаков в этих линейных неравенствах не понимает ровным счётом ни хуя.              у кирилла есть папа, и мама его не ходит по другим мужикам, но всё равно он как-то несчастлив и не светится ярче каждого. грустит почему-то, злится, плачет и прячет личико где-то в широком плече эдика.       — это из-за математики всё: грустишь ты, потому что её понимаешь.       — ты ахинею несёшь. эдик, блять.       — это ты своих математиков защищаешь. да мы и не в кабинете математики, поэтому можешь честно сказать, что она тебя заебала. ну, киря.       брофлов поднимает голову, поправляет рукой спутанные кудри и смотрит на эдика злобно. глаза у него краснющие, заплаканные, а каймаков свои тупые шутки шутит. ну а что эдику делать остаётся?       — киря, ты чего?       у кирилла уродливый кривой нос, уродливые рыжие волосы, которые нормально не причесать, и уродливая костлявость.       другие красивые, хорошенькие и прелестные.       чем хуже кирилл?       — не плачь, ты у меня красивый. самый-самый.       нечестно, что красивый кирюша плачет, эдик думает и...       це-лу-ет.