Вновь

И вот вновь ветхие деревянные часы пробили 19, а значит в помятую пыльную дверь двушки советского пятиэтажного гроба стучит Он. Он каждый будний день стучит ровно в 19, в то время когда я ещё делаю уроки в своей тёмно-освещённой комнатушке, мама не спеша отворяет ему дверь, долгий протяжный скрип всегда ознаменовывает для меня его приход. Они никогда не говорят между собой. Никогда. Он молча проходит внутрь нашей ветхо-меблированной квартиры, садится на кухонный стул, смотря прямо перед собой, на дверь в мою комнату. Я слышу звуки разогревающейся пищи, звон посуды, которая старше меня, наверно, вдвое, но никогда не слышу слов. Ни одного. Стук тарелки о стол даёт мне сигнал о том, что пора заканчивать уроки — такую игру я себе придумал; сложно без игр в вечно цикличных днях. В этот момент я откладываю учебники начальных классов, встаю с скрипучего деревянного стула, встаю на колени перед щёлкой приоткрытой двери, которую я уже привык заранее оставлять. Он всегда ел в сухомятку, не обращая внимание на то, что попадает ему в рот, прямо уткнувшись взглядом на меня, не знаю видит ли он меня или всегда так совпадает, что он смотрит своими тёмно-карими глазами прямо в мои светло зелёные. Звонкий стук вилки о тарелку означал, что Он доел — это сигнал матери, чтобы она становилась перед ним на колени, опускала голову и начинал целовать его ступни обёрнутые в длинные чёрные грязные носки, он всегда был в одном и том же, когда-то и я это делал, если во время его прихода выходил зачем-то из комнаты, Он поднимал со стула своё массивное потное тело, подходил ко мне и смотрел. Смотрел прямо в глаза, тогда я начинал понимать его слова, но не слышать их, я опускался на колени, целовал его уже описанную ступню и взглядом посылал ответ: "Простите, Хозяин"; не знаю почему именно это, но я знал, что нужно сказать именно это и что он меня понимал. Понимал. После нескольких минут отзвуков поцелуев он снимал носки и начинал бить уже голой ступнёй по маминому лицу, его ноги были грязные, я видел. Мамино лицо быстро краснело, по нему стекали слёзы, но она покорно принимала его удары, один за другим. Вновь и вновь. После он сильным ударом по животу всё той же ногой, "работал" он всегда правой, клал маму на пол навзничь, садился на её грудь, и дальше начиналось самое страшное, ведь это было непонятным окончание этого регулярного ритуала — доставал свой фаллос и спускал на мамино лицо белую жижу, похожую на йогурт, который мама покупает мне по средам. Мои глаза, да и я сам, замирали тогда от ужаса, но я вновь и вновь становился свидетелем этого ритуала...или может странной непонятной игры, которую мне не понять. Не знаю. Он уходил сразу, не дождавшись и того, как мама встанет, мама уходила в ванную, был слышен звук включённого душа, она вставала в эмалированную ванну под металлическим щупальцем душа и смотрела. Смотрела в мёртворождённое окошечко между ванной и кухней. В это время солнце ещё пускало в него лучи, освещая мамино личико в белой липкой жиже. Я выходил из своей пещерки, которая могла бы и защитить от взора на то, что меня так пугало, но я сам оставлял в ней щель для жуткого и мрачного просмотра маминой игры. Садился на подоконник на кухне и смотрел на стучащее в запачканное окошко с деревянными ставнями дерево, я не знал как его зовут, как и оно меня, но оно видело тоже что и я своими ветвями, хотя, может, и могло отвернуться. Как и я.