¿

Солнце, цвета сот медовых, садиться стало раньше срока — как царь не молодеющий — на трон из рудых гор у горизонта, застланных ковром из бархатных полос снегов. Его лучи сверкают дивно из-за сопок; переливаются ручьем сквозь иглы сосен; заставляют иней таять с крыш лубяных и лица смертных озарять. Вот только стоит огненному великану скрыться, как воздух стынуть начинает; пускается выть трелью ветер северный, отпущенный на волю сворой многоглавых дзанни. Его Высочество, инфернального двора маркиз, ступает поступью холодной по земле. За ним идёт мороз, ползут окарачь белоснежные драконы. За спиной плетется вьюги шлейф, подобно царскому хвосту, который тянется и утопает в нежном снеге — ослепительный, длиннущий, чьи перья венчаны ненастоящими глазами — таких же, что у обладателя хвоста. Таких же неживых, почти что мёртвых — нет жизни в них, нет страсти и зрачков. Лишь всеобъемлющий туман, какой бывает ранним утром над рекой. Ватага снежных бестий расступилась, пропуская господина в свет луны; на лед блестящего катка. Он вышел в самый центр бухты: её давно уж лед сковал и выпускать из лап когтистых не желал. Обычно в ней — в воде азурной — рыба плещется и липкий ил под ней трепещет. Сейчас умеренность бразды правления взяла — не без веления маркиза — превратила знойный берег в пустошь ледяную. Под наледью, которой похоронен клан сазанов; под наледью которой, помимо карпов и сомов, была схоронена плеяда ежегодных грез — Андреальфус ожидал особенную пору в царстве смертных. Когда наступят холода, завоет вьюга; когда день обратится в рост — не далеки крещенские морозы. Всякий раз он покидает демонический могильник, и отправляется на край земли ждать принца. В тех числах января Стрелец уходит на закат, и князь его спешит вслед по небу тому, чтобы успеть до Козерога спуститься наземь и растопить слой сердца ледяного; успеть заречься возвратиться в будущем году. Что ж. Прошёл уже десяток лет, как птицы алой не видать на небе. Но Андреальфус продолжает приходить; продолжает смотреть в бездну. Павлин давно увяз в болоте том, в той пропасти глубокой. Как долго это одиночество живёт? Когда закончится оно? Вес птицы белой гладь не ощущает, токмо ожеледь зеркалит долговязый стан и звезды над короной ледяной. Дух смотрит высоко; он щуриться с натугой, пытаясь всякий блеск поймать на млечном поясе бездонной темноты. Всё зря. Лишь мертвое мерцание луны лукаво щериться и отвлекает — танцует баядерка, сладострастно воет и горланит: «Забудь о звездном принце, позабудь! Он сжег себя, пытаясь Вегу покорить! И он сожжёт тебя, посмей ты ждать его прихода до утра!». Андреальфус распаляться начинает — под ним лед помутнел, а рядом воздух задрожал. Он взбросил пястья, зарычал буран — сцепились когти голубые на злящем серпе и захотели раскрошить сей узкий лик луны (авось за ней стоит Вассаго; вдруг это он лукаво говорит её устами). Да только далеко она — достать поверхности ее нельзя. Лед не достиг небес; лед заклубился кудрями под крючьями когтей и затрещал под натиском тоски. Слов горьких Андреальфус не терпел — он не хотел и не любил внимать тому, что не мило его натуре. Подолы княжьей рясы стали исчезать, а перья цвета дымчатой камелии бледнеть. Размылся силуэт маркиза — он собирался уходить в метели. В последнее мгновение глаз зоркий увлекся алым проблеском в выси. Застыл павлин (царская порфира перестала меркнуть, перестала инеем редеть) и обернулся к свету — в миллионах, в миллиардах световых иль в жалких сотнях милях (трудно угадать!) мчалась колесница, запряженная тройкой… крокодилов. Нещадно их поводьями хлестали — они ревели, ржали точно кони. Пусть на выи нет гривы, разве что — заместо ей бутылочная чешуя блестит бравадным куражом. Сей эпатаж венчал ездок — высокий, статный, коралловые перья чьи дрожали на ветру и слаженно пылали с пленительной, сокрытой под стеклянным слоем, парой глаз (таких же без зрачков. Хотя от жизни, блещущей из них, они неразличимы стали вероятнее всего). Их пламенные ореолы окружали вежды цвета выжженной соломы — стыдился ли он красоты своей, иль может утаить секрет в хрустале пожелал. Маркиз не знал. Он знал лишь, что Вассаго обязался рассказать однажды; обязался снять их там же. Как только дерзкий блеск из всаднических глаз достиг огнем павлина, сей пыл достал луны — разгневалась Селена и колесницу попыталась сбить. Она достала из-за пазухи рапиру и полоснуть желала шею алой птице. Отбил принц саблей серый меч — меж их железами заскрежетали искры. Посыпались они на кожу убывающей луны. Упал из лунной кисти длинный клин. Шпага пронеслась зарницей небо прорезая, которую себе на згиб руки смотал и выбросил на юг пернатый ара. По небу зимнему, холодному, в тверди которого скучает разреженный воздух, стремглав промчалась молния и грянул гром — раскаты разбудили всё зверьё в чащобе. Андреальфус сам невольно вздрогнул; дыхание в груди застыло на минуту. Стук чешуи о гладкий лед снял чары созерцания, что в эту ночь волшебно разошлись подобно молнии под небесами. Златистый чариот, царапая обшивку льдом, спустился оземь. Всадник продолжал тянуть поводья на себя, да так, что морды ящеров дугой загнулись. Остановилась колесница подле ног маркиза. В опасной близости он чувствовал дыхание рептилий: вся тройка загнанно пыхтела и тянула храп наверх, сверкая на павлина хищной бронзой глаз. Вассаго слез, а вслед за ним тлеть трига начала. Золотая парча фюзеляжа таяла, а корпус унобтаневый сгорал как верже над свечой. Он наклонился к крокодилам и прошептал им: «сгинь в огне», как ящеры из мощных глыб костей и мяса обратились в горстку пепла, унесенного в даль снежную засим. Ара следом проскользил к павлину, с грацией волоча ноги так, словно на высоких каблуках коньки. Перед духом стужи неловко улыбается принц звездный собственной персоны: господин для графа, герцога, маркиза. Чином выше только Мефистофель и девятка королей — оттого знобит немного. По привычке педантизма вероятно, раболепия пред тем, кто в иерархии сильнее. Но для Андреальфуса он «личный паж» — так любил неоднократно повторять Вассаго. Он ухмылялся после слов своих, видя смуту в голубых глазах. Он двояко сверкал зором, чтобы сильней разволновать; в дурман голубизны лицо вогнать. — Я задержался, mi amor, помилуй, — а следом рухнул на одно колено, выражая полный спектр драматизма (пока в глазах горит весь апогей бесстыдства). — Получишь шанс на это, если поднимешься немедля, — павлин забористо сказал, ретиво взгляд свой уводя, — прекрати блажить, — весь холод голоса полнейший фарс, которым он скрывает трепет перед покорителем тьмы звёздной, бесконечной. Едва ли подниматься заспешила птица — напротив, стала воздух набирать в перси, дабы вздорный бред начать нести: — Мне очень стыдно, но послушай, это правда. Повод резкий был! я изложить его желаю, — щебетал у ног его бесстыжий ара, — за мной погналась свора гончих псов, как раз, когда я возвратиться собирался. К слову: знаешь, что бывает, когда созвездие не «там»? — Когда созвездие «не там», ты склонен задержаться невесть где, — грозно перебил павлин, — тебя не видно было десять лет, Вассаго, десять! — обида заодно с минутным трепетом взыграли, что он не постеснялся рявкнуть зло, смотря на принца свысока, буквально. Что недопустимо в жерле Ада, откуда оба лорда родом. — Прости, — он тянется ладонью к бледным и холодным пальцам, чтобы с присущим пылом обхватить фаланги, — я возмещу тебе декаду лет, — припал губами попугай к зубцу костяшки. И глаза закрыл. Вся горечь из лица павлина испарилась — краска подло подменила напускную злобу, стоило лишь принцу изогнуть концы в улыбке. Мечтательно, раскаянно; обворожительно в шальной манере — как может только он. — Mi alma, позволишь пригласить тебя на танец? — он целовать костяшку перестал: отодвинул клюв от перьев ледяных и взглядом приковал чужой — сверкающий, по-ангельски небесно-голубой. В отражении золотого полога Андреальфус наблюдал свое лицо — изумленное, худое; на чьих щеках уже блестела бирюза. Будоражащий мандраж стал застилать как буря побережье океана, и только голос оставался верен, оставался предан гордому маркизу: — Если снимешь это, — вторая длань огладила край обода очков. Рука в перчатке плавно отодвинула стекло и появился маленький зазор, — пообещал уж возместить, так возмести как мне угодно будет, — фраза прозвучала чересчур… вульгарно. Андреальфус мог бы пожалеть о ней, но порешил гнуть до конца свой… странный интерес. Глаза под колпаком из стёкол изумленно округлились, а брови резким сводом выкатились вверх к сгорающей от любопытства злой луне. Он на мгновение глаза отвел, буравя ими блестки на снегу. Потом вернул обратно, бражно сузив веки не забыв. — Как скажете, маркиз, — алый ара без охоты выпустил ладонь аристократа, — не вини меня потом, ежели ты сны со мною видеть изведёшься. Безобразное нахальство поразило колом в сердце, разрывая. Андреальфус собирался нечто ядовитое сказать Вассаго, сбавить тон его экспромта. Да только не успел, как вежды оказались сняты, а после брошены аккуратно вложены в портал: попугай неспешно рвал пространство острыми когтями, перебирая томно петли льдистого эфира, после чего, в амплуа портного, иглами пятерни зашивал возникшую дыру. Когти, облаченные в шелка перчатки, слишком обольщали, заставляли думать очень много и о разном. Крупно вздрогнув, опаляясь смелой грёзой в голове, он дернул взгляд направо и уперся бледными очами в непривычные, по-настоящему рдяные луны глаз. Склеры больше не темнит уродливый янтарь — теперь их мягко обволакивает голубая темнота и мелкий белый пух лица. Павлин поймал себя на том, что в наглую залюбовался — до того пришлась по нраву перемена в демоническом лице. Она напомнила ему ещё раз «отчего-влюбился-так-давно-в-Вассаго». — Нравится, — сладко протянул Вассаго, — я вижу это, — Андреальфус на затылке ощутил прикосновение — там же перья встали дыбом. Чуть позже меж бровей заныл укол невидимой иглы, — очень нравится. — Ты телепат, — заключил павлин. Иначе быть и не могло — чье ж тогда касание он ощутил сейчас так явно? — Верно, mi amor, — черты из ласково-безбранных обратились вдруг в охальные, палящие, — но не волнуйся. Когда я захочу, мм, «лучше» понять тебя, то ты почувствуешь моё влияние сильнее и успеешь «оправдаться», — а далее совсем безбожно (после таких-то слов и тона!) прыснул со смеху. Так, словно «до» стократ разглядывал те сцены — неловкие, постыдные; щемящие, кипящие; страстные, желанные. — Ты не станешь, — маркиз немного дрейфовал от мысли, что попугай не постесняеться злоупотребить, — горазд трепаться, толку только мало. — ¿Te entendí bien? хотел бы большего? — коса нашла на камень, — что ты думаешь? — смешной вопрос. Андреальфус не хотел впредь думать что-то. Как стало вдруг опасно мнить, представлять, лелеять нечто о Вассаго. Хотя он мог бы этим голову занять, не стой сейчас Вассаго на коленях подле ног его. Еще и без очков. — Я думаю, что затянул стоять ты на коленях, — глаз синева, заточенный востро аквамарин, сверкнул критично, — уже забыть успел, ради чего снял чертовы очки? Попугай наконец поднялся. — Хотя стоять подобным образом неплохо, — и, кажется, коса сломалась, — знаешь, я мог бы… — Замолчи, — Андреальфус захотел, чтобы голос во мгновение похолодел; чтобы в тонах сквозила строгость, а не робость, — я не знаю, — ара продолжал глумливо усмехаться. Вассаго протянул раскрытую ладонь, и безмолвно ожидал, взгляд пламенный смягчая. Андреальфус тотчас сложил свою ладонь с его, немного медля перед тем, как пальцы накрепко сплести. Тонкие, как весенний лед, фаланги обвили когти попугая — холёные и острые, такие же белесые, лощёные атласным блеском и не испорченные внешне пламенем уздечки. Смекнул Вассаго, что черед пришел его, а потому углы изогнутого клюва растянулись. Его рука легла на спину, плавно выводя на ней круги, перед тем как опустится к талии и крепко сжать там ткань. Ему не нужно было видеть, чтобы знать, как перья в корне длинного хвоста качнулись незаметно от близости руки Вассаго. Он мог бы лапу сдвинуть вниз, где меньше дюйма было до лазурных, заостренных перьев; мог бы пальцем провести по ним, быть может даже сжать ряд таковых. Жаль только не увидит принц, как переливаться перья будут в лунном свете, захваченные ворохом в его руке. Маркиз тем временем пристроил длань на царское плечо, сминая эполет когтями. Бахрома на нем как из шелка, хотя блестит латунью и на ощупь как металл — и не смотря на холод здешний, сей металл не побелел, даже касание павлина не заставило его покрыться инеем. Вассаго сделал шаг, за ним павлин; последовал начальный променад, который с первым поворотом обратился в слоуфокс. Андреальфус тянется ладонью мраморной чуть выше — задел слегка рубиновый подбой, за которым шел высокий ворот. Ткань наждачная скрывала под собой сатиновую блузу, а уж она таила в тени пышность перьев бархатных, таких же алых. Вероятно, от мороза, перья попугая дыбились, и выглядел он плюшевым на ощупь. Захотелось провести рукой… И маркиз провел — чесал когтями закругленные концы, не замечая вовсе скошенного взгляда и негромкого урчанья, что не смог держать червонный демон от прохладного касания. Пара птиц не замедляла темп, лишь кольца борозд от когтей и каблуков на льду под ними становились шире и заметней. — Отчего луна так яростно сразить тебя хотела? — внезапно обронил вопрос маркиз. В его глазах затрепетала смута и сомнение, которое осело глубоко внутри как пару лет — которому он разрешил заглохнуть, услышав лучезарный голос наяву. Но обугленные перья на затылке попугая вывели из эйфории встречи. Вновь псиной воет жалкая тревога. — Луна убывает — она стареет. Ей завидно смотреть как мы красиво кружимся под аккордом её смерти, — повод вопроса распознать, увы, не смог Вассаго, а потому продолжил слепо лепетать любовный вздор и ахинею. Это раздражает. — Она сказала, что ты сжёг себя, — на последнем слове голос дрогнул и охрип, — что ты пытался новую звезду себе забрать. Лапы попугая крепче сжали талию, а лицо, до этого сверкающее, больно помрачнело. Андреальфус отнял руку от загривка (право слово, он не заметил, как быстро длань туда ушла). Вассаго поднял руку с талии и сжал отнятую ладонь так сильно, что атлас на перчатке растянулся, зазиял чернильным цветом. Он сотни раз хватал руками жар, обжигался, но продолжал борьбу вести с огнем. Так и сгорели лапы принца, став чернее бездны и обсидиана. Настолько, что бессмертная телеса не смогла вернуть ту яркость перьев, какой он по природе наделен с рождения. — Андреальфус, такая моя доля, — мрачно скрежетал Вассаго. — Твоя доля — это космос бороздить, — сетовал маркиз, — истину искать. Так для чего тогда рискуешь ты? От тебя однажды может пепла не остаться, если впрямь сгоришь в огне. — Божественное с демоническим должно борьбу вести, — горько брешет попугай. Его слова срываются излишне резко и надрывно, суетно для шёпота «неважного», каким его преподнести пытается Вассаго, — и в этом капля истины, которую ищу я, — снова ложь. Нрав принца днесь нежностью пышал, а в космосе, в дурящем одиночестве, приобретал чуждую форму — сжигающая страсть рвалась, металась; жутким образом перерождалась. Словно зверь жестокий, безутешный, он жаждет всякий раз глушить порыв и находить отраду в истреблении гигантов-звезд. — Капля, даже если это истина, не стоит твоей жизни, — Андреальфус видел, как взгляд Вассаго помутнел, а клюв досадно сжался крепче, не решаясь больше говорить. Маркиз прекрасно понимал, что принц не прекратит заигрывать с огнем — ни ради жизни, ни за что. Всё в угоду демоническому — всё ради эфемерной и напрасной истины, к которой принудили принца с детских лет. Фокстрот сменился на минорный вальс, а после даже вальс сошёл на нет. Хлесткий стук когтей и каблуков затих. — У меня нет другого выбора. — Твоя воля, — слабо зашептал павлин, — ты — принц; мне нечего тебе сказать. Закрытые перчатками ладони — под ними черные как смоль (так словно в саже, которую никак не смоешь) —сжались из последних сил на спине высокого павлина, прижимая птицу белую к своей груди. — Я… не могу по-другому. Будь моя воля… — смолк алый ара, не находя дальнейших слов. Таких, что истинно верны могли бы быть когда-нибудь, — все было бы иначе, — что могло быть под «иначе», Андреальфус не узнает. Ибо Вассаго замолчал с концами, а духу стужи не дано зреть мысли чьи-то кроме сбивчивых своих. Поэтому он скованно обнял в ответ, не решаясь так же крепко обвить руками тело принца. Оба демона не смели отдалиться — вокруг застыла явь и даже ветра голос перестал звучать. Лишь пустые облака печально плыли по небу, да сетчатые тени бросали вниз на темную редеющую степь. — Я… по тебе скучал. Позволь мне получить взамен... Что пожелаю я, — принц решился вновь болтать. Игривость быстро возвратилась в щебет птицы, да только в этот раз куда степенней и смирее. — Принц богат, красив, умен. И власть при нём, и его не держит ничего, — на последнем слове принц сдвинул брови, — что может пожелать Его Высочество от — Андреальфус театрально ахнул, словно в ужас приходил, а следом пораженно удивлялся, — какого-то маркиза? — Не принц, а паж, — почти обиженно поправил его ара, в общем, мало негодуя на иронию павлина, — и в этом случае мне есть к чему стремится. Чего желать, точнее. — Интригует, — мурлычет белоснежный демон, ощутив давно забытый и оттого пьянящий вкус бесхитростного флирта, — в любом исходе мне не положено чином отказывать тебе хоть в чем-то. — Я совру, если скажу, что мне не нравятся твои слова. Но впредь учти, что слово "чин" я приму за оскорбление, — попугай из раза в раз плел одно и то же: чины — бред, а иерархия — изжита, — позволишь? — Конечно, — павлин замолчал, наблюдая интересную перемену в мимике лица. Он не знал на самом деле чего ждать. Хотя догадки роились множеством как пчелы в улье. Точно просчитать нельзя. Теплые когти отпустили белоснежную ладонь. Рука легла на шиворот, сливаясь цветом млечным: ткань и шея. Перламутровые перья встали дыбом от непривычки чувствовать тепло, а не естественный мороз. Попугай голову поднял и прижался клювом к клюву. На сей раз лязг почудился глухим (не то что от мечей) и оттого ошеломительней в разы. Чужой излишне жаркий клюв вернул в реальность духа вьюг. Он затеряться в пьяной смеси чувств успел; успел забыть, как скоро солнце вновь поднимется и вынудит отправится долой метелью. Порядок, давно претивший, еще сильнее опротивел — некстати время бешеным галопом скачет дальше, и солнце с каждым тиком сердца близко вновь подняться. Андреальфус не может не вздохнуть — очень слабо, неприметно; чтобы принц не вздумал беспокойно оторваться от него. Вассаго — святая простота — не видит небо, ставшее светлее; не видит грустный взгляд любви своей. А зачем? Когда можно чувственно глаза прикрыть, по-девичьи схватить лицо павлина и вкушать иную близость. Птица бури снежной потакает, не желая хоть секунды упускать. Розовые лучики рассвета потянулись от лиловых облаков, заливая девственной красой еловый лес, лазурный лед. Лилейное гало от молодого солнца окутало вишнёвую шинель и перья принца. Как же красиво пламенело оперение Вассаго… Как же красиво тлели заворожённые, теперь открытые глаза. И невозможность прикоснуться к яркому перу терзает. К перу, что залито губящем заревом денницы; что обожжет павлина, посмей он тронуть всполох света. Андреальфус растает внове — снова в глубину подземных адских вод. На небосклоне больше нет луны. Она пропала с неба и забрала с собой маркиза. Его фигура побледнела и пропала, а на сукне мундира касание прохладных рук сделалось фиктивным, еле различимым. Демон истины ныне жался к пустоте, и целовал ничто — так словно рядом и не было никого. Андреальфус — призрак ночи. Таково его навеки естество. Жестокий холод не имеет права властвовать всегда — ему предрешено лишаться власти каждый раз. Маркиз обязан землю бренную держать под колпаком из снежных бурь, под властью северных бореев. Обязан убираться прочь, как только утро начинает ласково взывать к заре. — Задержись на Земле до следующей ночи, прошу, — до принца голос птицы сквозь клёкот ветерка донёсся. Вассаго огляделся, право-лево — пусто. Нет души иной кроме него, — тут… мёртво без тебя. Почти что… холодно? Впервые Андреальфус видел (а он был рядом… просто не телесно) столь ядрёный багрянец, расцветший пышно на лихом лице. Оказалось, знойная манера держится лишь ночью под луной, а под лучами солнца выцветает, невинно обнажая нежную влюблённость. Как прекрасно. — Останусь, — гранатовая птица коротко кивнула, а после ощутила на щеке касание муссона — что рябью окрест шеи пробежал, что благодарно кончики пера разгладил, — lo prometo, — глухо, и больше для себя, продолжал шептать Вассаго. — Спасибо.