146.

***       он такой ужасный.       просто противный.       говорит про какую-то Аринку. словно влюбился. и так противно-противно-противно и больно. такой вот он дотошный, злой, яростный, отвратительный, саркастичный, ироничный, озлобленный, кусающийся. он драчливый, вспыльчивый, нимфоман и грубиян.       и ден бесповоротно и окончательно влюблён в него.       смотрит на воодушевлённый взгляд, слушает песни-сказанья, а внутри все клокочет, кричит и урчит. хочется вмазать ему. хочется убить её и его.       сначала говорит, какой он, денис, зажравшийся, какой он изнеженный, какой отдалённый от того «как полстраны живёт», говорит, что это не Бали и не бульварное кольцо.       у дэна нервы, как у подростка перед экзаменами: сдают по сто раз на дню.        силы небесные, с кем он связывается?!       он снимает куртку, шапку и безрукавку и идёт лицо умывать. ещё бы конечно, рот кольцову с мылом помыть, но это как-нибудь в другой раз.       и пускай уже говорит «в жопу это reality» — максим продолжает говорить. и всё переводит туда, с чего всё начиналось ещё вчера. ещё с утра.       — а людей-то устраивает! вон, аринка с матерью живёт на пенсию, с надбавкой. и ничё: никуда не собирается; ни в какую твою москву.       денис трясёт головой, воду стряхивая, а на самом деле хочется ещё и весь тот бред, что максим несёт скинуть с себя. избавиться, так сказать, от противной хуйни.       почему-то, чувствует себя бедной персефоной: весь этот цирк и ад точно происходит только из-за него, дениса.       — какая ещё арина?       проще всего прикинуться глухим-слепым, что не замечает всех закидонов в сторону какой-то левой деревенской шкуры.       а потом кольцов так глупо оправдывается, что денис думает, почему ему такие тупые вечно нравятся?       и солнце, вроде, даже даёт знак, что делать. но он упрямо игнорирует то, что спасёт его от гнева и ссоры.       — лолитка твоя местная, что ли?       проще всего поддеть, чтобы самому не разрыдаться от того, как больно-больно-больно внутри. как царапает, воет и скребётся в грудной клетке. словно и вовсе не слышал никаких стонов никакой из баб, что трахал макс за последние пару дней.       — да пошёл ты нахер. — обижается. даже голову в сторону воротит. — никакая она не лолитка. она, между прочим, в одиночку мать-инвалида тянет.       — ну-у-у… ты мать тоже трахни.       — хорош — за грудки берёт, пламенной злобой швыряясь.       — сам хорош.       сам хорош. конечно. оба хороши.       — чё ты нервничаешь?       — я не нервничаю.       он спокоен. готов получить в ебало.       — вот ты еблан.       это уже свинство, пан Максим.       — да ты сам еблан. тебе чё присунуть больше некому? тебе катьки не хватило. непорочность, блять, чистота.       — хлебало завали — уже готов ударить.       и падают в воду.       такое чувство, что в царстве аида мерещится новая тень. тень рядом. и такая знакомая. таблетки, видимо, начинают отпускаться, и денис видит тень аида.       холодно-холодно-холодно. на шее горячая большая ладонь, от который мигрень сразу, будто, уходит. как хорошо эти три секунды под водой, пока не выныриваешь и не становится ещё более зябко и некомфортно. вся одежда к телу липнет, как и злой взгляд макса.       он угрожает, заносит то кулаки, то локоть, а ден спокойной говорит; дальше говорит что-то, чтобы просто ранить.       — да, давай!..       спокойный. холодно-леденяще спокойной и равнодушный. уже пусть хоть что-нибудь сделает, чтобы перестать чувствовать равнодушие с его стороны. пускай ударит. пускай пошлёт. главное, чтобы кольцов уже хоть какую-то эмоцию отдал бы.       неожиданно, хочется его поцеловать.       сорвать эти цветы последней надежды забвение.       кудри ко лбу липнут, глаза искрятся, а между ними буквально сантиметров тридцать и холодная вода.       ледяная.       кусающая пятки.       а тишина такая сквозящая и кусающая душу.       первым тянется максим: впивается в губы холодным поцелуем ненависти. пытается передать всю злость, всю ненависть. целует, ненавидя. признаётся в чувствах-эмоциях, целуя.       денис менее резво отвечает, онемевшими губами передавая всё безобразие калейдоскопа ненависти к равнодушию, что опоясывало его грудь.       они жадно и агрессивно целуются, сталкиваясь зубами, держа друг друга за лицо, сжимая щёки длинными пальцами.       а потом погружаются в воду, один раз неторопливо разделяя последний поцелуй, наполненный какой-то сопливой романтикой, опустошённый кислородом.       под пальцами красно-синие синяки.       под пальцами холодная кожа.        в губах сигарета, а они лежат на причале, греясь друг об друга спинами.       — ты еблан, кольцов.       — я в курсе, что у тебя рак.       он думал: сорванные цветы не вянут. вянут ещё как.        под тарахтение колёс поезда они занимаются сексом. максим чувствует ту самую непорочность и невинность. а денис последний раз в своей жизни чувствует. ***