Предпоследний день в году

      За окном блекло, сквозь какие-то плёночные облака светило свежее пастельно-жёлтое декабрьское солнышко. Под этим самым солнышком бегут неуклюжие человечки, все что-то несут: вот крохотный мужчинка тащит не самую пышную, но живу ель, а вот женщина, не торопясь переваливается с одного бока на другой и держит около десяти подарочных пакетов. Какое же смешное это предновогоднее время! Люди спешат пройтись по магазинам, купить тонну подарков и застрять в продуктовом, чтобы выбрать лучшие ингредиенты для салатов. Кто-то 30 декабря разрезает голубоватый лёд реки острыми коньками, вкушая каникулы, кто-то собирается в путь к родственникам, к друзьям, кто-то еще сидит в школе, пересдаёт несчастный экзамен по математике или по физике. Но всех объединяет в предпоследний день года одно — надежда на то, что следующие 365 дней будут лучше предыдущих. И все надеются на какое-то новогоднее чудо, да, вправду сами не знают на какое. Для детей чудо — старик, который приходит с белой бородой, где-то в очках, где-то без и раздаёт подарки. А взрослые понимают, что чудес не бывает, хоть и надеются. Но действительно ли это так? На русо-золотистые волосы Рени упали лучики мягкого света. На охровом столе разбросаны различные предметы для макияжа: помада, палетка теней, стойкая чёрная тушь, гель для бровей. Наводя марафет, она вздрагивает от каждого уведомления на телефоне, а ноги по непонятным причинам потрясываются, изредка от волнения покалывает живот, неприятно, даже очень. Ей секунда через две хочется забыться и отменить всё задуманное, но любопытство выше небольшой боли в животе. Перебороть себя порой нам нелегко даётся, но никто не знает, к чему это приведет. По телевизору отсчёт дней до Нового Года, в мыслях безумная суета, Рени держится, и каждая минута длинною в бесконечность, но проходит одна за другой. В горле ком, по телу вроде жар, а вроде страх, но чего же ты боишься? Силы будто на исходе, но на самом деле она ещё пару часов назад лежала в кровати, без суматохи чувств. Домофон зазвенел ожидаемо, девочка не испугалась, но вот ноги выдавали состояние души и тела вместе взятых. Это Генри. Генри, она не видела его с октября. За такое количество времени, произошёл миллиард немыслимых событий, ни Рени, ни Генри даже такое в своей фантазии не смогли бы придумать. Рени у двери, прокручивает все события, нервно глядит в глазок двери, мелькают тысячи сообщений, звенят тысячи голосовых сообщений, пробуждают чувства миллионы фраз… И в какой-то неясный момент вдруг раздалось: —Привет! — радостно, но застенчиво произнёс Генри. —Привет — робко-робко сказала Рени.       Взгляды. Неловкие, ужасно стеснительные, ужасно красивые, какие они разные, и какие они бесценные! Хочется жить только для того, чтобы ловить всё больше разных взглядов. Наверняка в мире не изучены все виды взглядов, если их изучают, конечно. Есть те, которые не каждому суждено увидеть. У Генри невероятные голубые, искренние глаза, не то чтобы ярко-голубые, но как же это неважно! Они самые прелестные и волшебные во всем мире. И нет красивее пары глаз, Рени в этом уверена, ведь ей достались глубокие карие, даже не карие, а чёрные. Генри находил в них отдельный мир, другую вселенную, космос. Он находил в них отраду. Он не мог порой разглядеть в них зрачка, но всегда знал, какой сейчас у неё взгляд. У неё, у той, что открыла многое в его жизни, у той, чья улыбка вводила в плен, буквально замораживала широкие, но аккуратные плечи и слегка накаченный торс, подкашивала стройные и длинные ноги, возбуждала грёзы в разуме его. И вроде сразу заговорили, хотя они могли болтать бесконечно, до мигрени, до смерти, им всегда было о чём поговорить, они не молчали. Обыденные процедуры: Генри снял пуховик, разулся, вымыл руки, пока всё это делал, холодный пот много раз пробирал тело его. Рени стоит подле двери в уборную, смотрит на него, внутри шторм эмоций, чувств и всё так странно и непонятно и от части — ужасно, ужасно, что ты не осознаёшь, твоё ли это тело, а может, его украли и управляют мозгом, как какой-нибудь системой, счисления например. На нём красный новогодний свитер, смешной, как и Генри сам. Как же сильно украшают его светлые-светлые золотые волосы, которые переливались от любого источника света. Он прекрасен, а может мне так кажется? А может это всё затмило реальные чувства, может, и нет, того, что было 20 дней назад? Накручивать себе полнейший бред — плохо, но девочка поняла это уже лишь в следующем году, а пока много и долго сомневалась, столько всего было, столько всего еще может, пройдет… Приземлились на бежево-коричневый диван, стоящий в гостиной напротив плазмы, ещё пара минут и они бы упали от дрожи в ногах, благо диван был недалеко. И странно сели, где-то в полутора метрах друг от друга, и безнадёгой кидают друг другу взгляды как пули, но не молчат, но понимают, что они уже не просто друзья, что между ними есть что-то: искра, момент, слеза, любовь? Далековато до неё еще. Влюблённость! Искренняя, красивая и в тоже время неуклюжая подростковая влюбленность, чище которой нет в жизни человека. И никто из этих, сидящих напротив друг друга людей не знают, к чему всё это приведёт, что будет дальше, даже сейчас не знают… О, Генри, он всегда был смел и решителен и в этот раз он пошёл навстречу, сделав первый шаг в раскрепощении тел их. Он привстал, перебираясь ближе к Рени, рука его неосторожно завернула за поворот её милого искусного плечика, и вот пять пальцев левой руки лежали на её плече, колени ели соприкасались друг с другом, а с головы до кончиков ног пробежали мелкие мурашки, как у него, так и у неё. И сердце забилось энергичнее и веселее, и даже страсть мелькнула мимолётная. Взглянули друг на друга и всплыла азартная улыбка на двух лицах, и казалось в этот момент, что мир стал беззаботным, что те человечки на улицах уже не ходят, но гул машин выдавал происходящее в окружающем мире, это не сон, это явь… И, хоть азарт в душе не спадал долго, многое ли они могли еще сделать? Стеснение взяло вверх, но Рени решила, что ответ должен быть. Она положила тяжёлую и мудрую голову на его широкое, великолепное плечо. Правильно ли это или нет, безусловно, да. Вот уже и ярче их встреча, вот и искры стали горячее и быстрее. На этом активность действий упала, а вот выброс эндорфинов не прекращался ни на секунду. Перед ними на слабой громкости пели звезды разных времён новогодние песни. И всё равно было на всех, ведь для них в мире тогда были только они. То в руке Генри был телефон, где он что-то показывал, то в руке Рени. Они практически не шевелились, страшно, страшно сделать что-то не так, страшно потерять чувства, да, порой подростковая влюбленность глупа, но смешно это позже вспоминать.       Так прошло не очень много часов, они были и одновременно бесконечными и одновременно мимолётными. Некоторые секунды были лучшими в жизни каждого, а некоторые хотелось забыть из-за неловкости, из-за смущения, из-за противной и гадкой нерешительности. Как много они могли оставить в прошлом году, но так было бы неинтересно, правда, же? Генри пора было идти, до дома не близко. А за окном кружил мягкий и даже пушистый снежок, тёмно-синее сверкающее небо, оранжевые фонари, всё те же, казалось бы, тогда одинаковые человечки бегают с коробками и пакетами, на ближайшем перекрёстке пробка из разных машин, и внутри каждой что-то своё, но завтра все будут одинаковые, и будут про себя твердить: «Пусть завтра будет лучше, чем вчера!». И на снегопад всем всё равно, в мыслях вкушение торжества, есть и те, кто лежит у себя на кровати и думает об этих человечках: «Как же они глупы, это же обычный день года, просто последний». А где-то не задёрнуты шторы в окнах и на экранах видны добрые праздничные фильмы. У кого-то старые, у кого-то новые, но которые уже стали новогодней классикой. Казалось бы безумие, но какое же это атмосферное и терпкое время, со вкусом шампанского и мандаринов, волшебное, какого больше нет в году, как странны те, кто не любят всё это безумие, приятное, относительно свободное безумие… —Мне пора, — с лёгкой грустинкой произнёс Генри. Она промолчала, промолчала, но тело решило не бездействовать. Левая её рука потянулась к правому плечу мальчика, и вот в секунду её ладонь облегала его крепкое плечо, в секунду и оно стало родным. Его запах был простым, без парфюма и прочего, но такой приятный и так засел в голову, и уже не убежит из неё. Как тяжёлым роком раздался стук сердца, а может там сидит маленький барабанщик или бас-гитарист. Глупое телешоу, приглушённый свет, исходящий лишь из двух соседних комнат, двое счастливых людей, которые разделяют между собой последние совместные минуты уходящего года. Не предать всего того, что чувствовал в первую очередь Генри в тот момент, он так этого не ожидал. Эти объятия были настолько неистовы, что хотелось почувствовать приторность их, но они были слишком коротки для приторности, но длинны для открытия чего-то, или кого-то. Две минуты пролетели как секунда, взглянули друг на друга мимолётным холостым выстрелом, сразу поняли мысли, «космосвязь» (так Рени, и Генри называли ментальную связь между разумов любящих). —Генри, я прогуляюсь, провожу тебя до остановки, — неожиданно для самой себе выдала Рени. —Хорошо, — с радостной ухмылкой ответил Генри. Собрались быстро, стеснялись, вышли на улицу, а на улице горький мороз, но такой серебряный, приятный и лёгкий снегопад. Снежинки падали на лица, на реснички, Рени очень изредка поглядывала на Генри, но замечала, как к его глазам идёт снежок, и как же он необычайно красив ночью, собственно говоря, как и днём. Очень быстрыми шагами они словно летят по тротуарам, и никуда не опаздывают, лишь устали от нити стеснения, хотят расслабиться, но лежать, уткнувши глаза в потолок, мечтая заново всё пережить, отдав хоть всё за каждую секунду. Генри смотрел на неё, как на необъятный, неизученный мир и каждая черта лица была другой, красные щёчки были милее, когда их пощипывал мороз, а жмурилась она так смешно, когда снежок попадал в её глубокие глаза. Впереди уже показалась остановка, повернули головы, обменялись взглядами, произнесли последнюю, пламенную прощальную речь: —Мне на ту сторону нужно, — махнув рукой через пешеходный переход до остановки, сказал Генри. —Я, наверное, не буду переходить, — тихо ответила Рени. —И не нужно, я пойду. Пока, солнышко, — любя, мягко произнёс он. —Пока, солнце моё, — не менее, любя, почти прошептала она. И в этот момент крепко-крепко, но на секунду обняла его, светофор догорал зелёным, и подъезжал нужный троллейбус, пора поспешить. Генри улыбнулся, обнял её также, оглянулся назад, еще раз улыбнулся и побежал напролом сквозь толпу тех самых человечков. Рени шла домой, по той же дороге, по тем же следам их ботинок, которые уже замело метелью, они не виднелись. Шла и улыбалась, по всему телу порхали бабочки, зимой, но бабочки, как это прелестно. А вокруг все уставшие возвращались с последнего рабочего дня, кого-то задержали, кого-то отпустили раньше, кто-то работает ещё и завтра, но все так грустны и унылы по сравнению с самым счастливым и дорогим человеком для Генри на всей земле. Сам он сидел в прохладном, но не морозном троллейбусе, и был абсолютно таким же, из глаз вот-вот и просочились бы слезинки огромнейшего счастья. Они оба устали от чувств, от суматохи, но жизнь перевернулась в каком-то неизвестном направлении, они уже совсем другие, но остаются неизменимыми собой. В наушниках звучит совершенно разная музыка, но вся о любви, о счастливой любви, о той, которую не хочется отпускать. И каждый размышляет, о том, случаются ли чудеса. И он, и она понимают, порой, если захотеть видеть чудеса, то случаются, а ведь можно находить их и в элементарных вещах жизни. Попробуем делать это почаще, в следующем году, этот явно лучше уже не станет, не смотря на прошедший день, а пока будем тихо и всё еще неловко направляться домой, будто рядом тот, кто воссоздал эту неловкость… А небо чернеет всё сильнее, до последнего дня года еще несколько часов, а человечки всё бегают и очереди в магазинах не кончаются до самого закрытия. Снег всё идёт, счастье за ним, нескончаемы оба. Кажется, на небе мерцают звезды, а нет, это всё тот же безнадежный снег, но если захотеть можно разглядеть в нём и крохотные звёздочки. И мечты вспыхивают в головах одна за другой. Всё, только начинается, а может вовсе и началось ещё. Свершилось первое и последнее свидание какого-то года. Первое и вовсе не последнее в них…