.

      Эйгон давно увлечён музыкой. С детства он любил играть на гитаре или барабанить по всему, что вздумается — если бы родители купили ему барабаны, то не пришлось бы выслушивать от Алисенты возмущения насчёт больной головы, но кто бы это сделал для него, верно? Зато потом, чтобы избежать ссор, пришла мысль создать свою маленькую группу где-нибудь за пределами дома. Появились какие-то малоуспешные попытки звукозаписи на микрофон Мартина, потому что только у него стояло хоть что-то подходящее. И уже только после Эйгона совершенно случайно заметили. По-настоящему заметили, оценили, позвали туда, где он мог бы раскрывать свой талант и свою творческую натуру. Ему предоставили всё необходимое для песен. Вначале лишь проба, попытка посмотреть, как слушатели могут отнестись к такой музыке, а следовало заметить интерес и поднятие рейтинга — настоящее собственное время для таких записей.       Теперь Эйгону не нужно искать повсюду возможность как-то себя реализовывать, теперь у него есть целых полчаса на радио, ещё и дважды в неделю! Очень поздних полчаса, а при учёте подготовки и проверки всего необходимого, он задерживается на час-два, и это считай время после. Потому что Эйгон не спешит домой никогда, ему нужно время выдохнуть, понять, что происходящее вокруг него — это реальность. Ему никогда не стыдно, скорее он ощущает себя так же, как если бы выступал на настоящем концерте и слышал всех зрителей. Он ощущает себя так, словно всё ещё находится в самом счастливом сне. И немного неловком, потому что песни, которые он не просто поёт, но ещё и самостоятельно пишет, нельзя показывать детям. Будь его желание, он бы поставил на них метки 21+, запретив это слушать всем, кто младше, но для этого уже придумано ограничение: время слишком позднее, чтобы дети всё ещё сидели у радио.       Вот только Эймонду всего 16, когда он впервые случайно попадает на станцию, на которой работает Эйгон. И Эймонд с того момента, все эти два года, слушал и продолжает слушать песни старшего брата, которого никто и никогда бы не заподозрил в сочинении таких песен. Тот, кто кажется таким уравновешенным — не считая его вспышек агрессии, — когда каждый завтрак и ужин проводит вместе со семьёй, пишет песни недетского характера и транслирует всё это на целую страну. И, конечно же, никто из семьи, кроме Эймонда, не знает об увлечении Эйгона. А Эйгон, в свою очередь, не знает о том, что кое-кто в курсе всего, что он творит.       Эймонд осведомлён о том, что у брата огромный запас фантазии и мыслей, и выплёскивать их на бумагу не так уж и страшно, но в тот момент, когда он впервые услышал то, что держал его брат за всегда закрытыми дверями своей спальни, поразило его настолько, что он и по сей день не может оторваться. Вначале он думал послушать пару дней эти песни, а потом прямо в лоб заявить Эйгону о том, что он обнаружил, но в какой-то момент пришло осознание, что шёл уже второй месяц, а единственное, что он делал — тащил радио к себе в комнату и ложился с ним на кровать, чтобы услышать такой голос Эйгона ещё раз. Это томное представление своего псевдонима — Узурпатор, серьёзно? — а потом чистый, приятный голос, ласкающий слух настолько, что в первый раз у Эймонда выступили мурашки. Как оказывается, Эйгон ловко владеет собственным голосом, может уйти на низ с такой же лёгкостью, насколько и взять высокую ноту. С одной стороны, ничего особенного…       А с другой, Эймонда ведёт так, что он не может оторваться, не может не слушать. Голова кругом, словно он под кайфом, и единственное, что ему нужно — чтобы Эйгон продолжал петь, чтобы ни при каких условиях не останавливался, потому что Эймонд по другую сторону в полном экстазе. В какой-то момент это приобретает буквальный смысл.       Теперь Эймонд не думает о том, чтобы всё рассказать брату и шантажировать его этим. Теперь он смотрит на Эйгона во время завтраков с полным осознанием того, что он единственный знает, чем хороший старший брат занимался этой ночью. И это куда лучше, чем выпивка, клубы и веселье с друзьями, это то, чем может наслаждаться и Эймонд в полной мере. Вот только Эйгон не в курсе происходящего, по началу погладывает на него с непониманием, словно ожидает вопроса, но потом всё больше и больше смущается, видя хищную ухмылку на лице Эйма. В голове сотни вопросов, так много сомнения и страха, что он даже первым приходит к Эймонду, чтобы спросить у него в лоб:       — В чём твоя проблема? — Эйгон выглядит настолько возмущённым, что можно было бы готовиться к буре, если бы не мягкий взгляд Эймонда, который решает сохранить свою маленькую тайну ещё на немного. Это успокаивает бурю, но не снимает раздражение полностью. — Чего ты пялился на меня весь завтрак?       — Подумал, что круто было бы съехать отсюда вместе, — Эйм бьёт по слабому месту Эйгона: жизнь с родителями угнетает его достаточно, чтобы тот накапливал сбережения со своих эфиров, хотя Эймонд сомневается, что тот получает достаточно. Иначе бы давно свалил отсюда без сожалений.       Эйгон молчит, смотрит неверующе, но не замечает никакой лжи в объяснении Эймонда и смущается только больше. Оказывается, этот лёгкий румянец может вызвать достаточно быстрое сердцебиение, что на пару секунд оглушает, и ничего, кроме пульсации внутри не слышно. Эймонд не может сложить в уме, как этот покрасневший, бурчащий извинения брат перед ним может являться тем же Узурпатором, на которого он дрочит по радио. И это же складывается настолько, что Эймонд с трудом сдерживается от признания.       «Ещё не время», — снова и снова убеждает себя Эйм, но не перестаёт пялится на Эйгона либо после каждого его «выступления», либо же за пару часов до. Приятным бонусом оказывается то, что Эгг не перестаёт смущаться, всё время отводит взгляд и пытается поскорей покончить с завтраком или ужином, чтобы избежать внимательного взгляда младшего брата. Эймонд никогда так на него не смотрел, да и причин не появлялось, чтобы такой взгляд скользил по его лицу. Ему неловко, а следует добавить к этому переживания, что его секрет могли раскрыть — и Эйгон уже не только не желает сидеть за одним столом с Эймондом, но и в общем как-то контактировать с ним.       Ему страшно. Но почему-то со временем к этому добавляется интерес, ему хочется поспрашивать у Эймонда о своих песнях, узнать подробней его отношение к этому и просто реакцию, как слушателя. Но каждый раз, следует Эггу начать этот разговор, тон получается настолько грубым, что он даже без ответов желает сбежать и забыть о происходящем. Ему нужно узнать точно, в курсе ли Эймонд, и потому он предпринимает опасную попытку, которая может как ничем не закончиться для его выяснений с братом, так и подорвать всё, что он с таким трудом выстраивал в эфире — если он не придумает способ, конечно.       Называть по имени младшего брата Эйгон не решается — да и он не собирается выставлять себя таким глупцом, — но всегда можно вспомнить кличку с детства, которая иногда всё ещё мелькает во время их перебранок — мелькала, Эймонд не ссорился с ним настолько давно, что Эйгон и позабыл об этом. Узурпатор частенько именует песни довольно своеобразным способом, потому Одноглазый Ублюдок… Никого из фанатов такое название песни точно не смутит. Зато если его слушает один немаловажный человек, то Эйгон сможет понять это, вернувшись домой, не так ли?       Обычный четверг подходит к концу. Эймонд сидит с радио, ожидая начало пятницы и переход от неинтересной программы «общения со зрителями» к самому сладкому. Этот день выдался настолько плохо, что сейчас его может утешить только голос горячо любимого… Эйгона. Не брата. Он ожидает томное приветствие с такой внимательностью, что, следует его услышать, из горла непроизвольно вырывается тихий, тяжёлый полувыдох. Но с секунду, и Эймонд понимает, что приветствие отличается от обычной манеры Узурпатора говорить во время своего эфира. Есть что-то более жаркое в том, как он выделяет слова, и Эйм осознаёт, что это не только объявление о новой песни, но и небольшое посвящение. Нечастое явление, но иногда Эгг такое вытворяет. Такое, но не так, что, кажется, ему недавно отсосали настолько хорошо, что он всё ещё отходит от наслаждения. Эймонд понимает причину такого эротичного тона, когда Узурпатор наконец объявляет название песни. Начинается мелодия, но единственное, что эхом разносится по сознанию Эймонда — дурацкое детское прозвище того, кому были посвящены эти полчаса. Эймонду, их же ж мать! Эйгон старается сейчас не просто для какого-то неизвестного типа, который неплохо поддержал их радио и программы, а ради собственного младшего братишки, который только недавно, ещё при первом звуке родного голоса, запустил руку в штаны.       Ублюдок.       Но это самый лучший подарок, какой только может сделать для него Эйгон, особенно сегодня: написать пошлую песню про него и спеть это поздней ночью. Эймонд, закрыв глаза, прижимает одной рукой радио к груди, пока другой надрачивает самому себе на этот ублюдочный, обольстительный голос, который всё знает не меньше, чем сам Эйм. Понимание этого делает ситуацию настолько нереально тупой — неловкой, если бы ему был знаком стыд, — что заводит только больше, но рука не ускоряется, а намеренно растягивает удовольствие. Перед глазами Эймонда предстаёт ухмыляющееся, самодовольное лицо Эйгона, и любое мелко вспыхнувшее раздражение сразу же уходит вниз, становится новым толчком к наслаждению. Эймонд должен ощущать себя пошло и грязно, но вместо этого испытывает такое блаженство, что, следует всему закончиться, еле как находит салфетки и приводит себя в порядок. Он спешит в комнату к Эйгону, где собирается дождаться его, даже если придётся не спать всю ночь... Но внутри что-то всё же подсказывает, что сегодня Эгг не будет задерживаться допоздна на радио.       Игре следует подойти к концу, а им следует обсудить это так, как думал об этом Эймонд на протяжении года: спокойно, страстно, холодно — как угодно, лишь бы всё окончилось на кровати.