Обещание

      Громкий и отчаянный крик, пронизывающий до самых костей, а затем тишина – это последнее, что он помнил, перед тем, как его поглотила бескрайняя тьма. Она приняла мальчика в свои холодные объятия, словно мать прижимающая ребёнка к своему телу – бережно и нежно.       Где-то далеко послышалось пение птиц и громкое завивание ветра. Гулкие шаги за стеной, чей-то приглушённый голос. Харумаса начинал чувствовать и слышать всё больше, понемногу возвращая контроль над своим телом. Сперва он ощутил тяжесть век и глухую боль в районе груди.       Мысли его были спутаны. Где он находился? Кто он? Что с ним произошло? Пальцы едва двигаются, но этого хватает, чтобы почувствовать шершавую ткань простыни. Дампир делает попытку вдохнуть глубже – и лёгкие, словно заржавевший механизм, нехотя подчиняются.       Где-то рядом послышался шорох, а после очень мягкое прикосновение к руке. Хару моргает, и свет, резанувший по глазам, заставляет его прищуриться. Мир вокруг размытый, неясный, но он уже не находился во тьме. Над мальчиком нависла голова кошки, которая увидев, что он проснулся, радостно мяукнула, приветствуя его.       Шум шагов начал приближаться, а голоса становились всё чётче.       – Хару, как ты себя чувствуешь? – прозвучал знакомый мягкий голос, не скрывая беспокойства.       Дампир попытался ответить, но из горла вырывался лишь хрип. В тот же миг голову пронзила невыносимая боль, словно рядом кто-то ударил молотком по раскатистому колоколу. На секунду даже показалось, что череп вот-вот расколется на две части. Сколько же времени он пролежал на этой кровати? Хару вновь моргает, пытаясь сфокусировать взгляд. Осторожно приподняв его, мужчина приложил к губам мальчика стакан воды. Он жадно схватил стакан, дрожащими пальцами сжимая гладкое стекло. Первые глотки дались с трудом – пересохшее горло словно не сразу вспомнило, как глотать. Вода стекала по губам, каплями скатываясь по подбородку, но он не обращал на это внимания.       – Г-господин Лиам..? – его голос сильно дрожал, но возможность говорить вернулась.       – Ох, я так рад, что ты жив, Хару, – на глазах мужчины появились слёзы, однако тёплая улыбка показывала, как он был счастлив.       Он осторожно обнял мальчика, всё ещё боясь сделать ему больно, так как он только проснулся. Харумаса почувствовал чужое тепло, и тревога понемногу уходила на второй план. Заметив, что в стороне стоял другой, незнакомый ему, мужчина в белом халате, мальчик коротко кивнул ему.       – Здравствуй, я работаю лечащим врачом в этом поместье. Зови меня доктор Энди. Всё это время я был тем, кто приглядывал за тобой, – представился он, – ты помнишь, что с тобой случилось?       – Я.. – Хару опустил взгляд на свои руки и попытался вспомнить хоть что-нибудь из того вечера. Голова всё ещё сильно болела, будто отказывалась показывать ему последние события, чтобы не травмировать ребёнка. Брови дрогнули, взгляд забегал, а затем замер, устремившись в пустоту. Что-то внутри него сдвинулось, – Вайз...       Он сделал глубокий вдох и в следующую секунду в голове прорвалась лавина воспоминаний. Поцелуй, испуг на лице его друга, блеск меча, а затем резкая боль и, хлынувшая из груди кровь – обрывки образов вспыхнули с пугающей ясностью. Сердце пропустило удар, а потом застучало быстрее. Он видел это – это место, этот момент. Видел наполненный болью взгляд Вайза, ненависть и отвращение в глазах его отца. В ушах всё ещё эхом отдавались его крики.       Хару опустил взгляд на свою грудь, перевязанную белыми бинтами, которые были покрыты красными пятнами крови. Рана начала пульсировать, словно напоминая о том дне. Внезапно он резко поднялся на ноги, но Лиам успел перехватить его и аккуратно уложил обратно.       – Мне надо к Вайзу! Я хочу его увидеть! Где Вайз?! Пожалуйста, отведите меня к нему, – он отчаянно пытался выбраться из крепких рук мужчины, но тот не отпускал его, прижимая к кровати.       – Ни за что! – крикнул он и дампир тут же затих. – Забудь о нём Харумаса, вы живёте в разных мирах. Ты чуть не погиб из-за него!       – Но он..       – Нет!       Заметив слёзы в глазах мальчика, Лиам сжал губы, а затем, тихо извинившись, вышел из комнаты. Хару прижал к себе колени, его руки дрожали, а в сердце зародилась глухая обида. Он совершенно не понимал почему мужчина так непреклонен – ведь Вайз не был виноват в его ранении. Несправедливо запрещать им видеться.       Котёнок, которого всё это время никто не замечал, грустно мяукнул, будто разделяя печаль мальчика и начал тереться об его ладонь. Вдруг рядом скрипнул стул, и дампир только сейчас заметил, что остался в комнате не один. Мужчина в белом халате, аккуратно взял его руку и начал измерять его пульс.       – Ты не злись на него, Хару, этот старый чурбан всегда был очень несдержанным вампиром, – начал он говорить спокойным голосом, – но в ту ночь, я впервые увидел его таким испуганным. Рана на твоей груди была очень глубокой, а кровотечение не останавливалось. Мы так и не смогли найти причину, почему твоя регенерация не работала, поэтому Лиам созывал к сюда разных врачей, но прогонял их прочь, когда они разводили руками и говорили, что ты не выживешь. Пока ты находился в коме, он весь месяц провёл у твоей кровати, чтобы быть рядом, когда ты проснёшься. А спал он вон там.       Повернув голову к указанному месту, Хару увидел в углу комнаты одинокий деревянный стул.       – Выглядит не очень удобным, – заметил мальчик.       – Именно, – усмехнулся Энди и погладил его по голове, – бессонные ночи и стресс сильно сказались на нём, вот он и вспылил. Так что прошу тебя, не обижайся на Лиама, он очень сильно дорожит тобой.       Мужчина ещё немного побеседовал с дампиром, отвечая на интересующие его вопросы, а затем вышел из комнаты, оставив после себя тишину и горький запах лекарств. Тяжело вздохнув, Хару погладил котенка, свернувшегося у его ног в мирном сне, а затем взглянул в окно. Последние лучи вечернего солнца касались его лица, принося лёгкое тепло. Птицы, ещё недавно наполнявшие воздух своим щебетом, уже улетели в свои гнёзда, а ветер, который до этого пел за окном, стих. Ночь окутала лес, и весь мир готовился к отдыху. Кроме Харумасы. В его голове родился план, который он собирался осуществить, как только подвернётся случай.       Осторожно открыв дверь, он выглянул в коридор и, не заметив ни одной души, направился к выходу из особняка. В этом месте он был впервые, так что совершенно не знал в каком направлении нужно идти, но если он продолжит свой путь, значит в конце концов должен куда-то прийти. Именно так мальчишка и думал.       Ночной коридор поместья был окутан густым, почти осязаемым мраком, нарушаемым лишь редкими всполохами лунного света, пробивающегося сквозь высокие окна. Стены, что хранили в себе все тайны прошлого, были украшены старыми картинами, на которых были изображены незнакомые ему вампиры и пейзажи, а половицы под тяжёлым ковром едва слышно поскрипывали от любого его движения.       Высокие канделябры, украшенные застывшими каплями воска, стояли вдоль стен, но их свечи давно догорели, оставив лишь слабый запах гари, смешанный с затхлостью старого камня и древесины. Порывы сквозняка пробирались сквозь узкие щели, заставляя мальчика укутаться в кофту. Где-то далеко, в самом конце коридора, приглушённо тикали старинные часы.       – Куда ты собрался в такое время? – вдруг из непроглядной темноты коридора прозвучал строгий голос, заставив дампира замереть в страхе.       – А, эм. Господин Лиам, почему вы не спите? – он медленно повернулся на голос и всмотрелся в темный силуэт.       – У тебя не выйдет сбежать, Харумаса, – ответил он, и подняв, сопротивляющегося мальчика на руки, отнес его обратно в комнату.       На следующую ночь, дампир продумал другой план побега – на этот раз через окно. Он осторожно спустился со второго этажа, но не успел и шагу сделать, как его тут же поймали и вернули на место. После ещё пяти попыток вырваться из заточения, Харумаса всё же сдался, но с каждым разом его обида росла. И только когда мальчик полностью отказался от лечения и еды, Лиам сдался и пришёл первый к нему поговорить.       – Я готов принять твой гнев. Даже если это будет означать, что ты возненавидишь меня, я всё равно не позволю тебе губить свою жизнь. Если ты вернёшься к своему другу, герцог Вильгельм на этот раз точно убьёт тебя и чтобы убедиться в этом отдаст твое тело на растерзание голодным собакам, – мужчина сел на край кровати и с грустью наблюдал за мальчиком, который так и не повернулся к нему, – я понимаю, что ты очень хочешь увидеть Вайза и я не против вашей дружбы, поэтому давай заключим договор.       Харумаса заинтересовано, но всё также обижено взглянул на него.       – Когда ты станешь сильнее меня, я позволю тебе увидеться с ним, ведь тогда ты сможешь защитить и себя, и Вайза. А мне не придётся волноваться, – уверено сказал он, – поверь, я не считаю этого мальчика плохим. Наоборот лишь благодаря его крикам, я смог быстро отыскать тебя и спасти.       Хару вглядывался в глаза Лиама, со стороны могло показаться, что он искал какой-то подвох в его словах, но на самом деле дампир разглядывал морщинки на его лице, которые раньше не замечал. А возможно их и вовсе не было.       Мужчина долго находился в стрессе по вине Харумасы, он выглядит измождённым и усталым. Его лицо осунулось, кожа кажется бледной или сероватой, с темными кругами и мешками под глазами из-за постоянного недосыпа. Глаза покрасневшие, взгляд потухший, а губы сжаты. Его одежда выглядела слегка помятой, будто её носили несколько дней подряд, не снимая. Волосы Лиама слегка растрёпанные, но всё так же завязаны жёлтой лентой, его лицо заросло щетиной – во время ухода за раненным ребёнком, мужчина совершенно не уделял внимания своему внешнему виду.       Мальчик опустил голову, и тяжело выдохнув, он уткнулся лбом в его плечо. Тепло чужой кожи, и терпкий запах табака, который неприятно щипал нос – всё смешалось в вязком коконе бесконечных сожалений.       – Я согласен, – заговорил дампир, после небольшой паузы, – но взамен, когда я стану сильнее, подарите мне вашу жёлтую ленту.       Мужчина рассмеялся и протянул к нему оттопыренный мизинец. На растерянный взгляд мальчика, он взял его маленькую ладонь и сомкнул их мизинцы, будто переплетая в крошечном, но значимом узле доверия. В этом жесте не было ни бумаги, ни печатей – только честность и тихое понимание, что это обещание дороже любых слов.       – Это обещание, Харумаса, которое ни в коем случае нельзя нарушать, – он говорил тихо, но его голос звучал с такой решимостью, что ни малейшего сомнения в серьёзности его слов не оставалось.       Хару никогда не чувствовал отцовской любви и заботы, но от чего-то был уверен, что именно так она и выглядела.