Vicit et superos amor

От воплощения к воплощению — все одно и то же, по тому же избитому сценарию. Метания Артемиды от человеческой сущности до божественной вечно сопровождались таким же метанием между мужчинами, что ее окружали. Никогда она не могла хоть одному из них сказать конкретно, что будет с ним до конца своих дней, что пройдет вместе через века до самого конца этого мира, который в конечном итоге все равно затянется первородным хаосом, из которого когда-то они вылепились. Все в мире циклично — и нынешняя Артемида вновь застряла в этой прожорливой петле времени, доводя до безумия каждого, кому позволила проникнуть в свое сердце, навеки заковывая в цепкий капкан. Богиня… Это слово каждый раз хотелось ядовито выплевывать, глядя ей прямо в еще невинно блестящие глаза, не подернутые поволокой тщеславия и гордыни. И до сих пор не верилось, что из нежного и милого существа вылупится неудержимая фурия, пронзающая острыми стрелами не только сердца, но и беззащитный перед ней разум. Цербер лучше всех знал свое место в иерархии этих чванливых божков — прямо у них под ногами, — но никогда не позволял им затрагивать его гордость, внутренний стержень, позволяющий в их окружении держать голову прямо, а плечи расправленными. Он подчинялся лишь Подземному царству, агрессивно пресекая все попытки незаконно проникнуть в него. Но слаб оказывался лишь перед одной проклятой богиней, которой готов был преподнести все поля асфоделей*, украсив цветами с них каждый храм и алтарь, воссозданный в ее честь. Потому что она единственная однажды посмотрела на него, как на равного, и искренне восхищалась им, в страстных поцелуях срывая с его губ обещание всегда защищать ее и быть рядом во что бы ни стало, даря мнимое чувство вечной любви. Будь она проклята. Артемида в своем человеческом облике была самым милосердным и в то же время самым коварным существом на свете. И его она поначалу очаровала до одурения, заставив поверить, что никогда не отвернется от него, что вся любовь ее сердца будет принадлежать только ему, что плевать ей на то, что нет в нем ничего божественного, кроме его темных покровителей, редко ослепленных великолепием Олимпа. Она уверяла его, что окончательно сделала выбор, решив прожить короткую человеческую жизнь этого воплощения, но вновь обманывала, только раз прочувствовав в своих жилах пробуждение силы, опьяняющей ее сладкой амброзией. И лишь единожды вкусив власть, она отворачивалась от него, поднимая голову высоко вверх, будто примериваясь, как далеко сможет подняться, чтобы озарить светом возрожденной богини каждого, кто осмелится взглянуть на нее. Богам место среди богов. Тварям — среди тварей. Это простое правило Цербер упрямо не желал признавать, раз от раза оказываясь обманутым коварной богиней. И в последнем воплощении умер, спасая ее, надеясь, что в следующем замкнутый круг разорвется, и тогда она действительно выберет его. *** — Вновь на те же грабли, Цербер. — Констатация факта, никакого упрека. В светлых проницательных глазах Хизер Грин, пробудившейся всего несколько недель назад блистательной Афродиты, только грустное понимающее сочувствие, а в изящных руках мраморные ступка и пестик, перемалывающие неизвестные ему травы. Память возвращалась к ней чудовищно быстро, возрождая не только воспоминания воплощений, сливающиеся в одну сущность, но и умения и навыки, которые сейчас так были необходимы ему, чтобы окончательно забыться в дурмане освобождающего зелья. — Мёрфи, — напомнил он, некрасиво сморщившись и отворачиваясь к равнодушной стене. Каждый раз было сложно принять себя, осознать, что ты проклятый монстр, чья-то послушная шавка, постоянно бегающая по поручениям. С новым именем ярким лучиком вспыхивала надежда, что и нити судьбы сложились в иные узоры, но он вновь ошибался, а искра, освещающая дорогу в будущее, неумолимо гасла, погружая его в вязкую темноту. — Тебе подходит, — усмехнулась Хизер беззлобно, присаживаясь на столик рядом с ним и пытаясь поймать его взгляд. — Любишь ее? — Ненавижу, — прорычал Мёрфи, оскалившись и сжимая руку в кулак до ужасающего хруста и скрипа кожаных перчаток, а Хизер только вздохнула, выпрямляясь, повела острыми плечами, будто скидывая с себя паутину раздражения, в которую был закутан Мёрфи с ног до головы. — Чувствую, что любишь ее так, что хочешь перегрызть ей глотку, только бы не досталась никому. — Проворные пальцы орудовали пестиком, выдавливая из трав горький темный сок. Совсем немного осталось — и тогда она поможет сделать ему первый шаг для того, чтобы наконец-то отвязать себя от судьбы Артемиды и остаться свободным. Грин совсем не удивилась, когда Мёрфи пришел к ней, взбешенный, как сотни адских гончих, и буквально прокричал ей в лицо, чтобы она вырвала из его сердца Андреа, не оставив к ней ни единого намека на чувства. Артемида и в этом воплощении оказалась верна себе и гордо ступила по божественному пути, оставив по другую сторону нынешнего Цербера, назвав его чувства к ней слишком человеческими, падающими на ее плечи ненужным бременем. Афродита — та, что дарует любовь и что отбирает ее, способна ею же и наказывать. Глядя на этого монстра, метавшегося сейчас на ее маленькой кухне, подобно загнанному зверю, она поняла, что не может не помочь ему, сетуя на то, что в этом воплощении родилась слишком мягкой. Для нее никогда не было преград для любви, пусть влюбленным часто бывало только одно сердце; сама она не понимала, как возможно отказаться от этого дара, который для многих становился единственным смыслом существования. В ней самой всегда было столько любви ко всему вокруг, что часто она расточала себя до изнеможения, желая наградить этим чувством каждого. И никак Хизер не могла понять, почему Андреа отказалась от Мёрфи, что был искренен к ней во всем. — Долго еще? — Она вздрогнула от его грубого голоса, ворвавшегося в ее мысли, недовольно прищурилась, отставив ступку в сторону, и пронзительно посмотрела на него, пытаясь найти хоть каплю сомнения в принятом решении. Но в злых глазах его прочитала только вековую усталость и боль от очередного предательства. Несгибаемый Цербер ломался, как глиняная статуэтка в руках неумелого подмастерья. — Тебе будет так больно, как никогда раньше, — проникновенно прошептала она, наклоняясь ближе к нему, смотря неотрывно и пристально, словно пытаясь теперь заглянуть в душу и кровоточащее сердце. Мёрфи не отвел взгляд, обжигая темным золотом глаз в ответ и давая понять, что точно не отступится, что готов вынести все теперь, чтобы никогда больше не было так невыносимо. — Выпей это, если действительно готов. Бледная рука с выступившими от напряжения венами безоговорочно вцепилась в ступку, опрокинула ее содержимое в раскрытый рот и с грохотом, заставившим Хизер подпрыгнуть, откинула посудину в угол. Брызнуло осколками. Лицо Мёрфи мгновенно исказилось в страшной гримасе, а от того, как скрутило все органы внутри, он едва не повалился со стула, согнувшись, словно от удара в живот. Грин вовремя поймала его и, крепко приобняв за содрогающиеся плечи, прижала к своей груди, гладя по спине и успокаивая шепотом своего голоса. Она почувствовала, как чужие слезы окропили ее одежду, впитались в нее, опаляя жаром влаги нежную кожу. И вместе с ними казалось, будто бы утекала любовь Мёрфи к Андреа, оседая где-то внутри Хизер, подпитывая ее божественную сущность, к которой вернулся дар, которым она когда-то наградила их. Она всем существом ощутила то, что пережил Цербер в своих воплощениях, оказывающийся вновь и вновь отвергнутым. Хизер гладила его по темным волосам, запутывая их между своими непослушными пальцами, облизывала собственные губы, ставшие солеными из-за непрошеных слез. И поняла, как тяжело быть богиней любви. Она прижимала его так сильно, как будто желала впечатать в собственное тело, выжать досуха, не оставив ни единой возможности снова так сильно пораниться, пав под чарами бессердечной Артемиды. Травы словно бы выжигали любовь к ней из него, оставляя после себя шрамы, которые со временем затянутся и не оставят после себя ничего, кроме полнейшего безразличия. И вновь будет Цербер – гроза Подземного царства, безжалостный страж, вонзающий клыки и когти в непрошеных и нежеланных, чудовище, неспособное понять человеческих чувств.