о вдохновении

— ты бы смогла полюбить другую? пальцы земфиры застывают над ненажатыми клавишами синтезатора. разворачивается в полкорпуса. лицо — штиль. — как нечего делать, — отрезает. отворачивается обратно. всё же нажимает на две белые. не идёт. пытается услышать, что делает рената. из-за спины — тишина. поворачивается снова. видит раскрытые глаза и раскрытые губы. заходится тихим хохотом. — литвинова, господи, — стекает со стула и идет к дивану, к ней, присаживается на колени, перед ней. — как ты себе это представляешь? — искренняя улыбка. — но полюбить можно по-разному, — совершенно серьёзно отвечает. — можно полюбить и без любви. но я спрашиваю — с любовью. вот смогла бы? земфира ерошит волосы, подгибает под себя одну ногу и приваливается корпусом на колени ренате. с улыбкой рассматривает её лицо. даже губа не дрожит, крылья носа не раздуваются. и не моргает даже. боже, всё настолько серьёзно? небрежно опускает руку ей на юбку, а рената лишь прижимает к себе свои бесчисленные белые листы, скрепленные степлером с правого верхнего края, и дергает головой. так, понятно… — не смогла бы. достаточно? — почему? нет, видимо, не достаточно. ох и эх. — потому что, ре, тебя невозможно разлюбить, полюбив. она сужает глаза, закусывает краешек губы и смотрит на земфиру ещё так мгновение. достаёт откуда-то из подушек дивана карандаш, что-то чиркает в своём сценарии. потом, словно подумав, поднимает обратно взгляд: — а если бы… а если бы я растворилась? растворилась для тебя в воздухе, чтобы ты им дышала. я бы тогда забыла своё собственное имя… рамазанова любуется-любуется очередному языковому выверту, наклоняет голову, выдаёт: — ты любая — всё равно ты. потом, подумав, добавляет: — но если что, я заставлю тебя вспомнить своё имя. рената опять склоняется над листами и выводит что-то длиннее предыдущего раза. резко опускает стопку поверх чужой руки (бумага ударяется с чистым треском о кожу), поднимает глаза к потолку и приставляет костяшки пальцев к подбородку, поджимая губы: — ну… а вот, — делает незамысловатое па полусжатой ладонью, — ты бы как призналась в любви, когда ещё самой себе признаться в этом боялась бы? м-да, такие вопросы только на финальный раунд ЧГК оставляй. земфира обречённо падает лицом ренате прямо в юбку. чуть сдвигается, освобождая нос от сплющивания, и застывает. делает выходов пятнадцать. — яэлтэ, — бурчит. — а-а? чего? — рената совсем не бережно толкает её рукой в лоб, заставляя подняться. — я эл тэ, — повторяет рамазанова, качая головой и закрывая и открывая глаза. — понятно? я тебя люблю, только откушено. — я эл тэ, — шепчет литвинова, щуря только один глаз на люстру. кусает карандаш. всё же записывает. земфира чешет нос и вновь полуложится на неё. рената, кажется, занята совсем другим. а начиналось всё с вопросов о любви… — а ты? отрывается от перечитывания текста, смотрит поверх бумаг: — что — я? земфира издаёт тихий смешок. — смогла бы полюбить, — кивает куда-то в сторону, — другую? рената ойкает на середине фразы и морщится, закрыв глаза: — вот что ты придумыва– — да это же ты! — возмущается смешно. — ты же такие вопросы задаёшь! — я гипотетически же, — качает головой как-то полукругом и улыбается, — как бы для сказки… — а я для жизни ответила. как бы. обе выдерживают сопротивление взглядов. — ну так что? — земфира толкается корпусом, навалившись на неё. — полюбила бы? с любо-о-вью… — да ну тебя, — литвинова откладывает листы и подтягивает жену на себя. та садится ей на колени. скользит пальцами над ушами ренаты и дальше — вглубь волос. слегка сжимает. рената прикрывает глаза и, не глядя повернув голову, оставляет поцелуй на слегка выцветшей «р» на запястье. —...не полюбила бы, — прочищает горло, — она иногда уходит… и от многих, но… но не от меня. — кто? — земфира целует её в бровь. — кто-кто… — рената проводит руками по худым бокам рамазановой, — любовь. лю-бовь! земфира улыбается и, съехав ладонями с волос до тонкой шеи, заявляет: — ну и хорошо. я всё равно её не отпустила бы. — кого? — поднимает правую. дугой. рамазанова посмеивается. гладит шею — взад-вперёд. — любовь твою. — а-а… ну и хорошо. да, хорошо. — хорошо, — опускает руки, напоследок проведя по птичьим ключицам. рената задумчиво смотрит на аккуратные ладони: — нет, не убирай руки… больно. — что? — спрашивает, но пальцы возвращает тут же — на шею. приглаживает. — когда не обнимают… больно. — это я тебя так обнимаю? — показывает зубы в улыбке. — это я тебя так душить могу, — едва сжимает ладони. — нет, всё равно обнимаешь… замолкает опять. тянется к листам, придерживая едва не сползшую из-за этого земфиру, хватает карандаш. прижимает сценарий к животу напротив, совершенно по-писательски и по-режиссёрски хмурит брови, пока что-то записывает. земфира чувствует, как карандаш ездит по ней, пусть и через несколько преград. молчит, так же не опуская рук. «больно» делать не хочется, пока пишет. да и вообще. — вот так, — откладывает всё. рамазанова переводит руки выше — к ушам. гладит. — ты мне должна половину гонорара за реплики своих героев. — м-м, — рената притягивает её к себе, прижимая окончательно и бесповоротно, так что земфире всё же приходится убрать ладони и обнять её нормально, утыкаясь носом в белый пух, — зе, ты моё главное вдохновение. мой абсолют… мой бог. секунда — и вспыхнуло маленьким взрывом где-то далеко в мозгу. земфира открывает глаза, оставляя вдох внутри. слезает, чмокнув в щёку, садится за синтезатор. рената щурится и обхватывает себя руками. рамазанова, глянув на неё, нажимает на те же две белые. проходится по шести клавишам. напевает, без слов, мычанием, будущий мотив. застывает в тишине. взгляд. широко улыбается. оно.