Часть 1

Тихо сидя на кровати при одном лишь лунном свете, один крепко сжимал руку другой, вглядываясь той в глаза.       Не замечать изменений он не мог. Она стала другой. Как это случилось, когда произошло — он так и не мог найти ответ. Складывалось впечатление, будто это продолжается уже долгое время —а та былая жизнь осталась позади. Та, в которой она любила его. Та, в которой они всегда дополняли друг друга. В которой оба жили, заполняя мир новыми красками и эмоциями — считая себя самыми счастливыми.       Так куда же теперь подевалось это всё? Неужели между ними произошёл раскол — небольшая трещинка, на начало которой, как обычно бывает, лишь один обратил внимание? Хотел бы он получить ответ, поговорить с ней, как и раньше — чтобы понять, в каком месте они оступились. Однако было одно «но»: она не хотела говорить. Кричала бы—что абсолютно не вязалось с её удивительно спокойным характером—и то лучше было бы. Но она лишь молчала. Когда он заходил к ней в комнату —поскольку никто оттуда давно не выходил—он видел её: сидящую на самом краю кровати, абсолютно ровно, и отстранённо глядящую куда-то мимо окна. Она всё так же продолжала игнорировать его и никак не реагировать на его присутствие. В очередной раз к горлу его подкатывал неприятный комок угрызения совести: неужели раньше он не замечал, что что-то сломало их жизнь? В такие моменты хотелось оставить её одну, наедине со своими мыслями и не тревожить лишний раз —однако он не знал, какие мысли посещают её в это время и что заставляют чувствовать; она выглядела слишком одинокой. Каждый раз он входил, осторожно и неслышно присаживаясь рядом с еле очертаемой, почти прозрачной в полумраке фигурой—старался не беспокоить. Она даже не вздрагивала—лишь оставалась сидеть в неизменно статичной выпрямленной позе. Почему она просто не уйдёт—резко, экспрессивно, однако хоть таким образом показав свою ненависть к нему? Но ненависти не было. Не было ничего —и это ничего он прекрасно читал в её глазах: никогда раньше они, полные жизни и доброго света, не выглядели такими мёртвыми—или даже ещё страшнее. Сейчас они представляли лишь пустую стеклянную оболочку, подобно глазам куклы, помутневшие со временем. Она и сама словно превратилась в эту куклу, навеки застыв. Сколько раз он пытался окликнуть её, кричал, срываясь на истошный вопль, молящий очнуться её— но тот лишь глухим эхом растворялся, уходя в ночь через приоткрытое окно. Тогда он обессиленно вновь садился, беря её руку, такую ледяную и безжизненную, и крепко сжимал в своих руках, будто успокаивая её…Или самого себя. Удивительно, как же резко мир предстал настоящим, не желая больше притворяться: краски перестали нести за собой чувства и эмоции и потеряли свой как таковой цвет—если она больше не могла увидеть и почувствовать жизнь, то и для него в этом всём теперь был потерян смысл. Однако он всё равно держался. Он не покидал её—хотя мог множество раз это сделать, ведь никто его не держал. Зачем ему такая мучительная жизнь? Жизнь, в которой от неё осталась лишь оболочка человека, которая уже не узнаёт его? Чёрный сгусток печали и так зародился внутри него из-за этих неутешительных событий—так не легче ли уйти и забыть об этом? Но он любил её—любил до сих пор слишком сильно, чтобы оставлять её одну. И хотя он понимал и догадывался, что, скорее всего, настоящая она уже давно находится где-то в другом месте, далеко от него—он знал, что она в глубине себя тоже любит, хоть и не знает уже. Он лишь скучал— понимая, что её не вернуть и что сейчас она чувствует себя ещё хуже там, где находится. И тогда он начинал говорить с ней. Рассказывал какие-то пустяковые бессвязные мелочи— однако эти мысли были самыми искренними из всех, что он делился с кем-либо: только с ней он мог говорить так расслабленно и открыто. Не знал, слышит ли она его и услышит ли когда-нибудь — но считал этот крик души ещё и поддержкой для неё: быть может, когда-нибудь она вновь почувствует себя живой. Потому он продолжал сидеть и держать её руку с нежностью, лишь сдерживая и сглатывая жгучие горячие слёзы, предательски подступающие к глазам. Он останется с ней столько, сколько тому понадобится—потому что он нужен ей. Потому что любит её. * * *Он не спал—просто лежал с закрытыми глазами в неспокойном забытье. В последнее время ему и самому начало казаться, что находится он где-то на границе двух миров—всё дальше и дальше от прежнего, в котором его до сих пор сдерживали существа, которых он никогда не видел, а лишь слышал отдалённо, где-то далеко над своим сознанием. В эту ночь они вновь посетили его видения. Всё такие же невидимые, с неизвестной целью, они, казалось, звучали настойчивее и громче прежнего. Кто они? Почему всё ещё держат его в своём мире, сводя с ума постоянными глухими возгласами? Становится только темнее… Чья-то ладонь еле коснулась его лица—однако столько любви было в этом прикосновении, что оно будто смогло вновь пробудить его от кошмара. Он открыл глаза: луна казалась ярче прежнего; впервые за долгое время тучи не скрывали ночное светило, и оно пробивалось в окно, которое было настежь распахнуто. Она стояла на подоконнике, чуть нагнувшись и держась за ставни, будто кошка, только что вернувшаяся с охоты. И хоть свет на неё практически не падал— он всё равно узнал её. —Я скучала…—только и смогла произнести она с какой-то печалью в голосе. Наконец-то она вернулась. Он долго всматривался в её прежние живые, полные любви глаза— в то время, как посторонние голоса становились всё громче и невыносимее. Он был на грани. Вдруг она решительно взяла его за руку, смотря с заботой и как бы зовя с собой, на волю. Теперь настала её очередь спасать. И он доверился ей. Крепко держа за руку, боясь вновь упустить и на этот раз—навсегда, он преодолел едва заметное расстояние, разделявшее их. Голову его всё ещё терзали крики—однако в её присутствии отчего-то становилось легче. Ведь он тоже скучал и готов был отправиться с ней куда угодно— лишь бы быть вновь вместе. В момент, когда он смог полностью взобраться на невысокий подоконник, где-то рядом раздалось: «Мы теряем его…» А быть может, ему это только казалось. В любом случае, что-то внутри подсказывало, что больше здесь его ничего не сдерживало—а значит, смысла оставаться не было. Он улыбнулся, предвкушая своё окончательное решение. В следующую секунду они растворились в ночи среди тёмной листвы. Так легко и беззаботно—казалось, они мчатся, словно дети, или, скорее, как полуночные хищники, наконец-то выдвинувшиеся на охоту и получая от этого удовольствие. Голоса уже давно остались где-то там, позади: они всё-таки смогли вырваться из того серого мира навстречу неизвестности. Они дождались друг друга — и теперь вновь счастливы. И лишь Луна освещала их силуэты, делая одним целым в эту ночь…