Вернутся к фанфику

I

11 сентября 2024, 21:22
"Блядь. Взъебали". Пятая сигарета за час оседает на языке едким привкусом маниакальной паники, близкой к откровенному отчаянию. То граничит с безумством, никотиновой горечью проникающим в легкие, не наполняющим, но опустошающим до холодного и колкого вакуума, смявшего грудную клетку в уродливый комок хаотичного ужаса. Страшно. Страшно до дурноты, подкатывающей к горлу, страшно до вибрирующих хрусталиков глаз, искажающих картину некогда педантично-аккуратного, ныне засранного и захламленного стола, тонкий слой пыли на котором знаменует ему лишь одно - он все еще живой человек. Живой, несовершенный, и, к превеликому сожалению, чувствующий. Костя звонит еще, еще и еще. Запивает долгую безжалостность пустых телефонных гудков отвратительно-теплым хеннесси, снует глазами из угла в угол, и уже не чувствует щиплющей и раздирающей боли, вспыхивающей на губах, искусанных до багровых кровоподтеков. Дурная привычка, отучиться от которой потребовало от Фаустова несметное количество сил и самоконтроля, возвращается под покровом ночи, иссиня-черным шифоновым саваном ускользающей сквозь пальцы. Скоро наступит рассвет, разгоняющий даже самые тайные страхи, выставляющий взашей разъяренных кровожадных демонов, в детстве хватающих за ноги из-под кровати. Скоро взойдет солнце, лучи которого непременно пробьются сквозь массивные шторы блэкаут, ведь он никогда не задергивает их до конца, словно давая тому, лукавому и хулиганистому, шанс. Скоро все вновь будет хорошо. Кажется, уже не для них. Яркие неоновые отблески, разбежавшиеся от фонтана фарфоровых брызг, прыгают по стенам, полу и потолку. Словно в замедленной съемке рисуются в невиданные узоры, насмешкой скалящихся в его сторону, и Костя склонен им доверять. Он сам добровольно превратил себя в посмешище. Фаустов провожает замыленным взглядом разлетевшийся вдребезги тяжелый граненый рокс, оставивший на дубовой двери темную вмятину, и старается изо всех сил вдавиться в кожаное кресло, стремясь слиться с обивкой. Сгорбиться, скукожиться и исчезнуть сию же секунду, забывая о том, что именно натворил. Дрожащие пальцы трутся о воспаленные веки, но Костя не может спать. Не может спать, есть, даже дышит через раз, понимая, что все попытки заранее обречены на провал. Столь же фатальный, сколь и его искрометный, накиданный на коленке план, к последствиям которого не был готов ни один из них. - Черти тебя еби, Вязников. Возьми же ты трубку. - Уже не рычит, не злится - умоляет. У него ведь все должно быть не так. Он ведь "Костя Все Под Контролем", он все знает, все умеет, все планирует и все предвидит. Он не мог так ошибиться, пуская под откос самое тяжелое и самое дурно пахнущее дело за последний десяток лет насыщенной жизни великого программиста. Теперь все иначе. Теперь, этой паршивой, дрянной и отвратительной ночью, скребущейся в глотке тощей и голодной черной кошкой, все хваленое напускное спокойствие, взращенное с непосильным трудом, разбивается о бренную тщетность жестокого бытия. Невозможность контролировать ситуацию больше не взывает к мотивации, но будит в нем позабытое и первобытное чувство липкого детского страха, сковывающего по рукам и ногам. Он все проебал. Сам. Бессовестно спизженная фейсовская система слежения дает сбой, расползаясь по швам по жидкому экрану перегревшегося ноутбука, и Фаустову теперь остается лишь одно: уповать. Уповать на Господа Бога, прикрывшегося геральдической ромбовидной эмблемой с распластавшемся по щиту имперским орлом. Если не справляются даже силовики, то и вознесенные к небу мольбы в эту ночь не будут услышаны, обработаны и приняты для дальнейшего рассмотрения в установленный небесной канцелярией срок. Костя не верующий и не суеверный. Костя не обращается к высшим силам, не просит нижайших богов, Костя рассчитывает лишь на самого себя, на знания, умения, навыки и широкий шаг длинноногого прогресса, пробравшегося даже в самый отдаленный уголок их засранной и умирающей планетки. Но даже тот не в силах помочь сегодня, пилингуя для него одну единственную точку, на которой сошелся клином весь его личный, сугубо-прогностический аналитический мир. Заюзанный четырехбуквенный контакт с солнечно-медным отблеском отдающих рыжиной волос остается столь же глух и нем, сколь и потрепанные годами иконы, безмолвно принимающие жалобы в сырых стенах православных церквей. Артем не играет с ним. Артем сам стал жертвой этой безжалостной партии, в которую был втянут из беспечного и эгоистичного желания самого Фаустова. Полное осознание ответственности за содеянное приходит лишь теперь, после десятков и сотен пропущенных звонков, после зубодробительной чреды дежурных ответов сотрудников федеральной службы безопасности, после оглушительного звона взорвавшегося на мириады осколков циничного напускного спокойствия. Это контузия. Контузия, прибивающая к земле, одновременно с тем заставляющая воспаленные и истерзанные мысли побежать в голове с немыслимой центробежной силой, набирая оборот за оборотом. "Думай, Костя. Думай". Кто бы сказал, что возможность потери во сто крат страшнее, чем оная, никогда и ни за что бы не поверил в это. Эфемерное чувство перспективной утраты обычно всегда дурманящее, сладкое и терпкое, распускающее по венам миллионы адреналиновых игл, заставляющих ощущать непременную и ни с чем несравнимую ценность. Оно заставляет беречь, охранять, держать так крепко, чтобы не вырвали из рук даже при всем желании. Оно замещает понятия, подменяет любовь страхом, а нежную искренность животным желанием обладать. Оно великолепно и пагубно одновременно, оно разлагает и из раза в раз напоминает о том, как сильно нужно цепляться, хватать, душить и подминать, сохраняя право единственного возможного пользователя. Именно оно теперь раскатывает по полу, надавливая подошвой ботинка на гортань, по щелчку пальцев меняя роли, напоминая Фаустову о своем месте. Не стоило забываться и мнить себя хозяином ситуации. Стоило всегда помнить о насмешливом характере многогранной вселенной, способной во мгновение ока осадить на колени и выебать без пощады и жалости. Это только лишь его ответственность. И это только лишь его вина. Мерно занявшийся за окном рассвет, разбавляющей палитру непроглядной небесной черноты первыми оттенками розово-синего ослепляет первобытной красотой немой ужас, поселившийся внутри. Превращает его в вязкий и холодный анабиоз, близкий к глубокой эмоциональной коме, купирующей все чувства и ощущения. Внутри уже ничего - перемололо, выжгло дотла, оставляя лишь остывшие пепельно-серые угли. Костя не из тех уютных домашних психопатов, взрывающихся на ровном месте, играющим в истерику ради истерики, раскрашивая совместный семейный быт, состоящий из ста двадцати четырех оттенков серого. Костя - это о здравомыслии, о вдумчивости, о вечернем алкоголе, расслабляющем сознание, навевающем ленность и праздность, о спокойствии и разговорах на проблемные темы, в которых не существует места деструктивным и разрушающим эмоциям. Костя - есть сосуд для благостной энергии вселенной, пропускающий ту через себя, резонирующий лишь на высоких и правильных вибрациях. Он попросту не предназначен для подобных ощущений. Все эти сензитивные американские горки не для него, он к этому не приспособлен. Он в это не умеет. Фаустов осознал собственную откровенную неприспособленность к эмоциональному БДСМ еще тогда, глядя на сжавшуюся в комок Богинскую, белую и сухую, как офисная бумага, выплакавшую всю свою суть, оставив ту на его ладонях, щиплющих от едкой соли, раздражающей бескрайне-красивые глаза убитого горем и растоптанного жизнью человека. Уже в тот момент с него было чрезвычайно-хватит. Но нынешняя ночь с саркастичной иронией, сквозящей средь ровного ряда бритвенно-острых зубов, напоминает ему о прежней боли, раздирая внутри одну сквозную и пустую, как космический вакуум, дырку. "Если эти челы на гелике меня грохнут - я буду сниться тебе до конца жизни". "Ты так мне задолжал, что я даже боюсь представить, чем тебе придется передо мной расплачиваться". "Зачем я это делаю, если ты даже не утруждаешься мне ответить?". "И чем ты там так смертельно занят?". "Не выйду на связь, знай, что это ты во всем виноват". "Козел♥". "Тёма. Был(а) 08 июля в 15.34". Костя, будто зачарованный, глядит в глянцевый экран телефона, проматывая вчерашнюю однобокую переписку то вверх, то вниз, и тщетно надеется перенестись в ту злополучную половину четвертого, после которой Артем перестал выходить с ним на контакт. Меньше суток - слишком мало для того, чтобы паниковать, но Вязников еще никогда не давал поводов о себе беспокоиться. Он не из тех провокаторов и бесшабашных истеричек, которые станут беспочвенно взращивать в других чувство вины. Тема здоровый человек, знающий себе свою собственную цену. В меру импульсивный, в меру тщеславный, в меру азартный и претенциозный, Фаустов его за столько лет, будто облупленного, выучил. Он продолжил бы писать, мучась бесконечной скукой, довел бы дело до конца, теша любопытную душу, заявился бы, как ни в чем ни бывало, в офис уже к вечеру, засовывая руки в карманы необъятных штанов и посматривая с наигранным высокомерным цинизмом, мелким тонким перебором сыграл бы на чужих нервах, не переходя границы, но никогда не исчез бы без предупреждения. Даже в том случае, если встретил бы самую красивую изо всех русских девушек, на которых некогда претендовал. "Слушай, если ты втянулся и решил со мной сыграть, то я лучше сразу умою руки. Ты победил". Фаустов его не контролирует. Отнюдь. Они друг другу, в общем-то, всего лишь добрые друзья, и никто более. Так ведь? Разумеется. Нет. Будь они просто друзья, и чувства, сожравшие Костю за ночь со всем дерьмом, резонировали бы совершенно на других частотах. Выливались бы злостью, яростью, недовольством, желанием найти не благодаря, а вопреки, выдрать пару прядей кудрявых рыжих волос, раскрашивая конопатое лицо несколькими ярко-багровыми кровоподтеками. Костя все еще не тот самый психопат, но это вовсе не означает того, что Костя не умеет распускать руки. Почувствуй он намеренное, или же, беспечное желание исчезнуть с радаров, то и ответ всему подобному был бы соответствующий. Такой, чтобы запомнился бы надолго и вылезал немым укором с горящими гневом черными глазами. Но... Артем все еще не играет с ним. И Артем все еще чуть больше, чем просто лучший друг. Фаустов смотрит на отправленное с пару минут назад сообщение, снова машинально зажевывая губы от отсутствия обратной связи, и блокирует телефон, с силой припечатывая тот экраном к влажному дереву уличной скамьи, устроившейся неподалеку от офиса, на эту ночь заменившего Косте родной дом. Дом, в котором он появлялся исключительно от случая к случаю. Утренняя прохлада не отрезвляет, лишь морозит откуда-то изнутри, распуская по телу сотню мелких игл-импульсов, заставляющих мышцы коротко подрагивать в заходящемся спазме. Теперь Костя знает точно: что-то случилось. Что-то, на что он не сможет повлиять даже при всем своем желании. И с каждой секундой, просветляющей темное небо, прореживающей темноту, делающей воздух звеняще-хрустальным, он понимает это все сильнее и крепче. Это уже не игра. Это что-то большее. В тот момент, когда гулкая и низкая вибрация проходит по крепкому дереву, заставляя сердце заполошно забиться в глотке, Фаустов уже почти ни на что не надеется. На покрывшемся сотнями трещин-паутинок экране высвечивается номер знакомого фейса, задолжавшего Косте столько непокрытых займов, что на безбедную старость в итальянской провинции хватит, но сегодня Фаустов явно не тот, кто станет взыскивать со случайных товарищей проценты по давним счетам. Более того - он готов аннулировать все, только бы у безопасников хватило ума отсмотреть камеры и восстановить полную и емкую цепочку произошедшего. Не хватает даже голоса - Костя безмолвно принимает вызов и прижимает к уху измученный ожиданием гаджет, слепо и бесфокусно глядя куда-то поверх холеных и вылизанных корпоративных клумб. Ему казалось, что он готов буквально ко всему, что может преподнести ему сегодня ироничная сука-судьба, но вся решимость оседает нервным и слабым тремором на кончиках пальцев. В последний раз он так переживал, когда убитая горем Богинская внезапно переставала выходить на связь. Фаустов снова находит себя стоящим в пустом тамбуре элитного подъезда, что есть силы вдавливая пальцами кнопку дверного замка. В тех самых секундах, отделяющих от неминуемого, что либо вернет тебя к жизни, либо растопчет окончательно, отбрасывая сущность к истокам жестокой древности, в которой любой путь человеческий переполняли обязательные страдания, накрепко вписанные в его судьбу. - Костя, ты слушаешь? - Раз, два, три, четыре... сердце пропускает удар за ударом, а пальцы сжимаются до хруста, словно чувствуя под ладонями беззащитное горло старого знакомого, оттягивающего выдачу такой жизненно-необходимой Фаустову информации. - Мы нашли его. Жив, но... неплохо бы тебе приехать. Пятисекундная пауза в полуминутном разговоре приводит сердце в истерическую тахикардию, а затем весь его мир внезапно схлопывается с оглушительным грохотом обваливающихся с плеч руин переполненного надуманными страхами Парфенона. Вся треморная дрожь унимается, словно по щелчку пальцев, стирая тонкими и чуткими пальцами нервное "мыло", замутнившее истрепанное за последние сутки сознание. Костя не медлит, не благодарит вселенную, не возводит глаз к небу, и не ждет, пока отойдут онемевшие от долгого пребывания в одном положении ноги. Прилив сил колоссальный, чудовищный, толкает его в спину, сбивая мощным ударом в сторону парковки, и единственное, за чем Фаустов возвращается - это за недопитой бутылкой хеннесси, оставленной на скамье под офисными окнами. Ему феноменально наплевать и на бессонную ночь, и на сотрудников госавтоинспекции, и на завышенные обороты в собственной крови. Не посчастливится тому, кто решит остановить его на безлюдных столичных улицах этим проклятым летним утром. Костя не считает, сколько времени ему требуется, чтобы добраться до скинутой фейсом точки. По ощущениям - каких-то пару минут, разогнавших спидометр до ста восьмидесяти километров в час. Мог бы и больше, если бы не нервный тремор рук, единственным побочным эффектом оставшийся от незапланированных эмоциональных качелей. А дальше все как в дешевом фильме с федерального канала - пустырь, восходящее янтарно-рыжее солнце, отражающееся от зловонных вод лениво живущей свою жизнь Москвы-реки, тонированная машина безопасников и бешено колотящееся в глотке сердце. Фаустов считает до пяти и обратно - не хочет наговорить лишнего человеку, лишившемуся сна по его исключительной милости, вот только колкости все одно ядом разливаются по языку, грозясь прорваться наружу отравленным усталостью цинизмом. - Я думал, вы... - Целенаправленный жалящий выпад сбивает на полуслове звук открывающейся автомобильной двери. Костя не тактично, но непроизвольно затыкается, забивая весь яд как можно глубже, глядя на то, как яркие солнечные лучи с немыслимой дерзостью запутываются во всклокоченных волосах, зажигая в тех медные отблески. Те слепят, сшибают с ног любые сомнения и страхи, отражаясь от глянцевой глади разодранной в мясо грудной клетки, зашить которую Фаустов так и не успел. Слишком мало времени. Он смотрит, словно зачарованный. Будто в первый раз пересчитывает расфокусированным взглядом россыпь веснушек, укрывших позолоченное летним утром, но осунувшееся, еще сильнее заострившееся лицо, мажет глазами по стремительно приближающейся к нему астеничной фигуре, и облегченно выдыхает через искусанные губы, прочесывая волосы со лба мелко подрагивающими пальцами. Живой. И здоровый. - Это ты виноват. - Ожидать мощный толчок в грудь можно было лишь в самую последнюю очередь, но Фаустов не удивлен. Он лишь отступает на шаг назад, обжигаясь о яростный взгляд горящих первобытным гневом глаз цвета балтийского янтаря, и даже не пытается противодействовать, позволяя Артему делать и говорить все то, что ему теперь вздумается. - Это все из-за тебя. - И снова толчок. Крепкий, сильный, болезненный, такой, который вряд ли допустишь от одного лишь только взгляда на субтильного и хрупкого Вязникова. Он сильнее, чем кажется. И не только физически. - Это ты меня в это впутал. - Еще один - прямо в проекцию сердца, яростно колотящегося и рвущегося навстречу, сопровождается очередным шагом назад. Костя не отступает для того, чтобы трусливо ретироваться. Костя отступает для того, чтобы впоследствии сделать еще несколько, но уже вперед. - Ты, сука, виноват. Ты, и никто другой. - В свете утреннего солнца весь Вязников похож на пламя. Яркое, дерзкое, обжигающее. Оно танцует в ярких желтых глазах, прыгает по рябому лицу, слепя янтарными всполохами, застревает в стоящих дыбом волосах, завязанных в неаккуратный пучок, а Фаустов... любуется. Бессовестно и безмолвно, временно позволяя первобытной стихии вытворять с ним все, что ей вздумается. - Сволочь, Костя. Ты самая обыкновенная сволочь. - Тонкий и длинный палец крепко тычется в разорванную грудную клетку, по ощущениям доставая до самой души, отдаваясь по нервам яркой и жалящей болью, и это, пожалуй, становится последней каплей, все еще удерживающей Фаустова от откровенного безумия, тянущегося наружу точно такому же. Идентичному его собственному. - Прекрати вести себя, как мальчишка. Умерь пыл и говори со мной, как подобает взрослому и мыслящему человеку. - Костя удивлен тем, что еще способен к длинным и вменяемым предложениям, но Артем, вопреки сказанному, лишь сильнее вытягивается в лице, пуще загораясь яркими янтарными глазами. Такой опасный, такой сумасшедший, такой... красивый. - Блядь, ты серьезно? Ты... - Вязников будто загнан в угол. Костя редко видел его таким, и теперь не может не поймать себя на мысли, что наслаждается первобытными эмоциями, лезущими наружу, резко ловя пальцами взметнувшееся в его сторону тонкое фарфоровое запястье, укрытое утренней терракотовой акварелью. И только лишь теперь чувствует чужой мелкий тремор, не замеченный им с самого начала. - Пусти. - Артем... все же играет с ним? Просто набивает себе цену? Или же он и впрямь так сильно ранен, что не может держать это в себе, кровоточа прямо у Фаустова на глазах? И он отпустил бы, непременно отпустил, если бы точно знал ответ на свой вопрос. - Слышал, что сказал? - Второе запястье ложится в руку, будто рукоять профессионального восточного меча, органично, мягко и легко, подрагивая в пальцах от яростного нетерпения, подогретого ярким адреналином, ощущающемся на рецепторном уровне. Костя не отвечает, Костя лишь держит крепче, надавливая большими пальцами на тонкие запястные кости на внутренних сгибах, ощущая бешено бьющийся под кожей пульс, и жадно цепляет взглядом нервно сжавшиеся в узкую линию посеревшие губы. Артема колотит. С каждым вздохом все больше, сильнее и яростнее. Дыхание срывается, длинный тонкий нос хватает воздух шумными урывками, а из горла, наконец, вылетает первый хриплый и сухой всхлип, не имеющий ничего общего с привычной эмоцией боли, обиды и глубокого душевного страдания. Вязников напоминает шестую гитарную - поддень неловко, и лопнет с оглушительным писком, рассекая кожу в мясо до самой кости. Бурное южное естество рвется наружу, мечется блеском прищуренных желтых глаз, вибрирует на повышенных, кроет грязным и резким матом в абсолютном безмолвии, а Костя ждет. Ждет, когда, наконец, слетит эта напускная маска, падая на серый бетон и разлетаясь вдребезги. Ему больше не нужно ничего для этого делать. Нужно лишь быть собой, тем самым пьяным, безапелляционным и бестактным мудаком, уничтожить которого в себе не выходит, сколько мягких и пушистых одеял на себя не наматывай. И Артем знает его. Его, такого, куда лучше самого Фаустова, и из раза в раз вытаскивает намеренно, провоцируя и подталкивая к самому краю. Тонкая бархатная кожа под пальцами покрывается искристой серебристой наледью, заострившееся в хищной опасности лицо расслабляется и опадает вместе с необузданной яростью, клокочущей сразу внутри обоих, кошачьи щелочки янтарных фракций расширяются и блестят, будто зараженные острой формой мании, и Артем сдается. Идет трещинами, распадается грохотом обрушившейся на голову вселенной, и крупно вздрагивает, подаваясь вперед с бездумной и отчаянной силой. И Костя ловит его. Так, будто бы повторял это снова, снова и снова, стремительно разжимая хватку, давясь резким выдохом, застрявшим в глотке от болезненного соприкосновения острой грудной клетки с распоротыми и вывернутыми наизнанку ребрами. Вязников душит в водовороте эмоций, сдавливая шею холодными сгибами угловатых локтей, шипит что-то злое, яростное и непременно-обидное куда-то в открытое горло, утыкаясь в кожу ледяным аристократическим носом, задыхается прохладным утренним воздухом и щедро делится с Костей собственным безумием. Фаустов хотел бы забрать его, но понимает, что существуют в этом несовершенном мире вещи, ему по сей день неподвластные. Оттого тщетно старается закрыть Артема в собственных руках, прижимаясь горячими ладонями к острым лопаткам, выхватывая чужую конвульсивную дрожь сразу всем телом. Произошло что-то страшное. Что-то, что им обоим еще только предстоит обсудить. Если Вязников сам того захочет. - Что бы там ни было - все уже закончилось. И больше не повторится. - А что еще остается Фаустову? Лишь обещать несбыточное, прижимаясь небритой щекой к холодному пульсирующему виску, приглаживать ладонью пушистые и всклокоченные рыжие волосы, и ждать, когда чудо, вернувшее Вязникова сегодня, вновь вступит с ними в диалог. - Поехали домой. М? - Костя плавно убирает спутанные пряди за трогательно оттопыренные уши, прихватывает за острые скулы, и отстраняет от себя бледное лицо, пигментные пятна на котором стали лишь еще заметнее, больше напоминая профессиональный сюрреалистический макияж. Зачем-то касается большими пальцами впалых щек, и откровенно забывается, переходя границу. Он вечно упускает из виду то, насколько Тема упрям, неприступен и самодостаточен. И теперь тот будто приходит в себя после кратковременного анабиоза базовой человеческой слабости. Резко дергает головой, сбрасывая с себя горячие руки, и вновь определяет между ними ту вечно теряющуюся дистанцию. Трогать все еще можно. Но только лишь там, где заканчивается тонкая и вибрирующая грань непоколебимой янтарно-рыжей независимости. И то пространство, через которое проходит эта самая грань, Артем выбирает исключительно самостоятельно. По настроению. - Вызови мне такси. - Настырный. Недовольно и шумно фыркает, морщась и уходя от прикосновения тыльной стороны ладони к ледяному возгордившемуся носу, и будто бы напрочь забывает о том, что Фаустов сам все эти показательные игры наизусть знает. И не думает на них вестись, стягивая с себя плотный темный пиджак, с уверенной бронебойностью накидывая тот на подрагивающие от холода угловатые плечи. Не тот номер. Не с тем человеком. - Я, конечно, извиняюсь за вмешательство, но господина Вязникова мне придется забрать. - Фейс, доселе тактично не вмешивающийся в развернувшуюся на причале сцену, напоминает о себе негромким покашливанием, вытаскивая руки из карманов и растирая те между собой, косо поглядывая на позолоченные часы, не по статусу обвившие запястье государственного служащего. - Не извиняйся. Он поедет со мной. - Костя даже не собирается обращать внимания не вытянувшееся лицо давнего знакомого, вопросительно склонившего голову набок, и демонстративно вскидывает брови, переводя глаза на внезапно подобравшегося Вязникова, зацепившегося белыми пальцами за лацканы чужого пиджака. Притих, причух, насторожился, будто лис в период осенней царской охоты, и поглядывает искоса. Хитро так поглядывает, выжидательно, ведь знает, лукавый, что Костя ни при каких обстоятельствах не отдаст его в лапы великодушного российского правосудия. - Кость, ты ебанулся? Ты понимаешь, что я его под личную ответственность забрал, потому что Артему Валерьевичу присралось с тобой увидеться? Там ведь спецы работают, а это даже не мой отдел. Я его под каким предлогом сейчас отпущу? - Кирилл межуется, тарахтит, теряет терпение, активно задаривая пространство яростной жестикуляцией, а Фаустов только спокойно и невозмутимо проходится языком по воспалившейся нижней губе. - Не мои проблемы. Отпишешься. Вас этому, в конце-концов, учили. Ты мне все еще должен, если ты не забыл. - Внезапный режим мудака возвращается, будто по щелчку пальцев. Костя не сказал бы, что ему это нравится. "Кайф" - вот то самое слово, что более всего применимо к нынешней ситуации. - Я думал, что мы в расчете. - Фейсам никогда не нравится быть загнанными в угол. Они злятся, колются, расходятся сотнями иголок, но сегодня далеко не тот случай, в котором Кириллу было бы выгодно терять с ним сотрудничество. И ему придется подчиниться, хочет он того, или же нет. - С чего бы? Я просил о сделке, условия которой ты не выполнил. Сработай вы правильно, и тебе не пришлось бы рыскать по всем углам, верно? - Положа руку на сердце - Фаустов рисуется. И делает это с нескрываемым удовольствием, щуря темные глаза и пряча руки в карманы брюк, глядя на то, как заканчиваются аргументы оппонирующей стороны. Чужой янтарно-золотистый взгляд жжет кожу, будто лазером, опаляя мимические морщины у самого века, и это то, ради чего определенно стоит держаться до самого конца - немое артемово восхищение, подсадить себя на которое было многим легче, чем на качественный сорт элитной травки. - Сделай так, чтобы господина Вязникова не искали. - Костя прекрасно знает, что Кирилл согласится. Поворчит для вида, плюнет под ноги, заблокирует его контакт, будто капризная барышня, но спустя какое-то время непременно придет снова. Так было всегда. И так будет продолжаться до тех самых пор, пока Фаустов сам не решится это прекратить. - Последний раз я с тобой связываюсь. Больше ко мне не обращайся. - Выходит именно так, как думалось в самом начале. Кирилл нервно сплевывает в сторону, щелчком отправляя недокуренную сигарету в сторону мерно плещущихся утренних вод, и забирается в кабину, с силой хлопая дверью. Машина со смертельно-обиженным визгом покрышек срывается с места, поднимая клубы столичной пыли, и резко уходит за поворот, оставляя тихому летнему утру лишь маревное дребезжание подогретого выхлопными газами воздуха. И как же их, таких тонко чувствующих, только военно-врачебная комиссия пропускает? - Типа, мой герой, что ли? - Длинную солнечную паузу, наполненную расплавленным июльским золотом и рокотом грязных московских вод, наконец, нарушает хриплый низкий голос, сквозящий скрипучими нотами врожденной хищной хитрости. - Вроде того. - Фаустов не спешит переводить взгляд на Артема, мерно перекатываясь с пятки на носок, пересчитывая большим пальцем костяшки на сжатых в карманах кулаках. Несмотря на всю внешнюю уверенность, торг с людьми такого толка всегда дается ему с немалым трудом. Своего рода это тоже игра, ставка в которой происходит исключительно ва-банк. Рано или поздно Костя проиграет в ней, разучившись просчитывать на несколько ходов вперед. Когда-нибудь, но не сегодня. - Ладно, Капитан Справедливость, разожми зубы. У меня аж мурашки побежали. - В этом весь Артем. Сначала играет в неприступную снежную королеву, а потом внезапно-мягко подкатывается под спину, плавно забираясь длинными пальцами в растянутый карман брюк, поддевая накрепко стиснутое в кулак запястье. - Поехали. Я даже согласен увидеться с Лизой. - Острый подбородок ложится на напряженное плечо, пушистые волосы щекочут небритую скулу, и теперь Вязникова уже тяжело отличить от сгустка вкрадчивой и вдумчивой мягкости, вжимающейся в лопатки выступающими колючими ребрами. Очередная грань стерта. Очередная точка терпения, густо поставленная перьевой ручкой, смазана ребром ладони, оставляя на пожелтевшей бумаге длинный и неровный след. У них так каждый раз. Изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год. Вязников - он весь такой. От самых кончиков пальцев и до длинного веера пушистых ресниц, сбивающих купившихся по незнанию с толку. Это уже даже на партию не похоже, скорее, на старую и добрую традицию, в которой каждый придерживается устоявшихся рамок, не набивающих оскомину. Они как взаимодополняемые стимул с реакцией. Абсолютные полярные универсалы, способные вспыхнуть, будто спичка, и погасить чужое пламя своим собственным. Пожалуй, жить эту жизнь без Артема Косте было бы нестерпимо-скучно. И сейчас, встав на дыбы на самой грани, едва успев смириться с мыслью о том, что потерял все без остатка, Фаустов убеждается в этом особенно остро. - Лизы нет. - Костя все еще не поворачивает головы, глядя куда-то поверх стройного ряда наставленных друг на друга портовых контейнеров, и снова облизывает пересохшие губы, не думая вестись на мягкие и обманчиво-теплые провокации льнущего к спине Вязникова. Как-нибудь после - непременно. Но не теперь. - В смысле? - Паразитарное заражение бессмысленными вопросами не миновало даже таких словесно подкованных людей, как Тема. Удивленное непонимание звенит в воздухе ультразвуком, а прохладные пальцы, мягко и успокаивающе оглаживающие обветренную кожу на запястье, стремительно исчезают, бесцеремонно цепляясь за рукав рубашки. - В смысле "Лизы нет"? - Повторяет, припечатывая уверенной человечностью, напоминая о том, что все еще не спустился с Олимпа, покинув греческий пантеон. Повторяет, напоминая о том, что все еще самый обыкновенный. А Костю весьма забавит тот факт, что рядом с ним Артем бесконтрольно срывает с себя высокопарные маски хладнокровного и идеального аристократа. Тема теперь едва на шею не забирается, крепче цепляясь за рубашку, сминая черную ткань в ладонях, опирается о плечо, наваливаясь со спины, и возникает в боковом поле зрения, с прищуром пытаясь поймать Фаустова на неискренности. Любопытство сгубило ни одного лиса. Стоило бы Вязникову об этом напомнить, но Костя не умеет. Не умеет жестоко и цинично одергивать его, такого искреннего и непонимающего. - Мы разошлись еще до майских. - Фаустов не врет, потому что врать ему незачем. Лишь стоит железобетонным оплотом невымещенной за бессонную ночь агрессии, и искоса поглядывает на вытягивающееся бледное лицо, карикатурные брови на котором вот-вот слетят с высокого и ровного лба и умчатся навстречу к рассвету. - Вот так номер. Хорош друг. - Артем, кажется... расстроен? Лицом к лицу лица не увидать - он просто чувствует то вибрирующее недовольство, высокими частицами расходящееся от бледной фарфоровой кожи. Вряд ли Вязников всерьез переживает за давным-давно проебанные отношения. Скорее, его просто задевает тот факт, что он узнает об этом вот так... на ходу. - Богинская в курсе? - Ты - первый. - Фаустов, в общем-то, и сам не понимает, зачем теперь оправдывается. Зачем до сих пор носит кольцо, зачем создает вид счастливого и полноценного семьянина. Зачем? Просто потому что каждому в этом мире отведена своя роль. И роль Кости уже не первый десяток лет теряется где-то в шумной и пестрой массовке. - Не может не радовать. - Вместо того, чтобы отстраниться, давая свободу мыслям и ощущениям, Артем зачем-то теснится еще ближе, отцепляясь от гладкой ткани шелковой рубашки и крепко цепляя за скулы, царапая холодные пальцы о колючую щетину, разворачивая голову Фаустова ближе к себе. Главной особенностью Темы было, есть и останется его непередаваемая манера делать все вот так запросто, будто именно так и нужно. Без каких-либо намеков, без подтекстов и зашифрованных посланий между строк. Он таков, какой есть, оттого Костя ему и не противится. Лишь наигранно-недовольно морщит рожу, едва успев поймать периферийными ощущениями короткое прикосновение холодного носа к искусанным насмерть губам. Вязников шумно тянет в себя воздух, и вторит Фаустову, кривясь физиономией, отстраняясь чуть дальше и глядя на программиста так, как, вероятнее всего, глядят на душевнобольных, в очередной раз вышедших из свободной палаты в стиле эпохального первобытного "ню". - Ты бухал? - Короткий кивок заставляет янтарные глаза зажечься очередным приступом глубокой материнской жалости. - Ты дурак? - Артем снова тянется ближе, глубже втягивая носом кислящий алкоголем выдох, и карикатурно морщится, с детекторной точностью считывая степень чужого опьянения. - Кого я спрашиваю? - Вязников даже беспокоится как-то иначе. Без лишних эмоций, без слащавых ужимок, без глубокого внутреннего уязвления. Лишь тяжело качает всклокоченной рыжей головой, и, наконец, выпускает из цепкого замка пальцев, отшагивая в сторону и разрывая тесный тактильный контакт, едва лишь только не заставивший пьяную и истрепанную суть Фаустова накрепко позабыть моральные базовые установки. - Садись в машину. - Половина бутылки для Кости - далеко не та доза, в которой он мог бы беспокоиться о здоровье своих пассажиров. Единственное, за что ему сейчас придется переживать - исключительно за сотрудников дорожно-постовой службы, явно заскучавших на своих точках за долгую прохладную летнюю ночь. Определенно - он не прав. Не правы они оба. Костя в том, что совершенно спокойно садится за руль, а Артем в том, что так безнаказанно вторит ему, более не собираясь пререкаться. Кажется, информация об отсутствии в поле зрения Елизаветы грела его рыжую лисью сущность куда больше, чем возможность комфортно добраться до собственного дома на такси с трезвым водителем. - Ну, и чем после всего этого мы будем у тебя заниматься? - Артем плотнее кутается в чужой пиджак, разворачиваясь в кресле полубоком, чуть откидывая в сторону лохматую медную голову, и Костя вновь чувствует острое желание содрать маску безапелляционной невозмутимости с идеально-бледного конопатого лица. Весь Вязников - сплошная скучающая претензия. Пространственно-идеальный осенний ренессанс. И ведет себя ровно так, будто бы Фаустов и впрямь принуждает его с ним прокатиться. Не хватает только карикатурного заламывания рук, но даже при всем при этом Костя не чувствует себя уязвленным. Разве что раздраженным. Совсем слегка. - Тем же, чем и всегда, Артем Валерьевич. Будем пить и разговаривать. - Фаустов больше не смотрит, сосредотачивая взгляд на дороге, чувствуя, как последствия хмельной ночи улетучиваются вместе с ушедшими в небытие страхами за чужую (родную) бессовестную жизнь, из раза в раз испытывающую его на прочность, и мягко дает по газам, менее всего сейчас желая причинить дискомфорт тому, о ком так беззаветно молил еще несколько часов назад. Тому, чья жизнь неожиданно стала для Фаустова многим ценнее, нежели чем своя собственная.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!