Вернутся к фанфику

III

18 сентября 2024, 19:49
- Ты есть будешь? - Когда массивная входная дверь закрывается на несколько замков, Косте будто бы становится легче дышать. Оставшееся время с момента, в котором Артем четко определил всю глубокую и беспросветную задницу имеющегося положения, он фантомно чувствовал на себе чужой липкий и подозрительный взгляд, тревогой отдающийся от загривка по всему позвоночнику, вызывая неприятное зудящее чувство нездоровой паранойи. - Если приготовишь - буду. - Вязников не любитель кулинарии. Может, умеет, делает, но всегда без особенного желания, привыкший вечно перебиваться заказанными одноразовыми контейнерами из популярных столичных ресторанов. А Фаустов и не противится - ему не сложно. И ему даже нравится. - Блядь, сорочке пиздец. Мордовороты хреновы. - Дорвавшийся до коридорного зеркала в пол, Тема мгновенно приклеивается к тому, рассматривая испорченную чужими руками вещь, крутясь вокруг своей оси для того, чтобы выявить еще больше незаметных и некритичных недостатков, являющихся для него фатальными. Вязников оттягивает широкие штанины джинсов, цепко оглядывая серые потертости на коленях, и разочарованно, раздосадовано шипит, скаля острые лисьи зубы, морща нос и делаясь каким-то ну совершенно непередаваемо-очаровательным. Костю всегда забавила эта исключительная артемова манера замечать недостатки буквально во всем своем внешнем виде и с легким сердцем вышвыривать даже самые новые вещи из-за того, что они попросту перестали отвечать его чрезвычайно высоким модельным ожиданиям. - Не преувеличивай. Если постирать и пришить пару пуговиц, то будет, как новая. - Костя старается помягче, но односторонний монолог Вязникова, как и ожидалось, совершенно не устраивает. Он морщится еще сильнее, косясь на Фаустова с изрядной долей непонимания, и Костя лишь безмолвно поднимает руки ладонями вверх, сдаваясь чужой маниакальной педантичности. Пожалуй, он его даже понимает. После таких нервных ночей не хочется оставлять ни единого воспоминания об оных. И если Артем уже через полчаса обнаружится где-то во дворе, сжигающий всю свою верхнюю одежду прямо на тротуаре, Костя этому, вероятнее всего, совсем не удивится. - Тебе что приготовить, недовольный? Артем всерьез задумывается, отвлеченный базовыми слабостями в виде голода, уже ни раз дающего о себе знать вяжущим урчанием, достающим до чужих ушей, мерно зажевывает нижнюю губу и морщит высокий лоб, шумно поскребывая пальцами тонкую фарфоровую шею. - Не знаю. Авокадо есть? - Ох уж этот современный московский мир, в котором килограмм заморского фрукта стоит в полтора раза дешевле местных тепличных помидор даже в самый разгар сезона. - Не-а. - Костя с нескрываемым удовольствием скидывает с себя ботинки, с грохотом сгружая на комод ключи и мобильный, и широко тянется, только лишь теперь чувствуя, как за сегодняшнюю ночь у него задубела буквально каждая мышца тела. - Хуево. - Вязников кислит лицом, разочарованно кивая заново растрепавшейся головой, и с нервной усталостью принимается расстегивать крошечные внутренние пуговицы на рубашке, целиком и полностью сосредоточившийся на самом действии. А Фаустов, вместо того, чтобы с самым беспристрастным видом заняться своими делами, лишь окончательно замедляется, внимательно наблюдая за неожиданно подрагивающими пальцами, цепляющими скрытые петли. - Не подготовился. - Костя, вообще, не слишком большой фанат. В его сугубо личном вкусе уже не первый год превалирует исключительно базовый азиатский фастфуд, но современные реалии требуют засунуть хотелки поглубже в задницу и сделать здравомыслящий "взрослый" упор на здоровую и правильную пользу. Если вечно потреблять то, чего требует душа, то Фаустов уже через пару месяцев станет первоочередным постоянным клиентом гастроэнтеролога, а еще через полгода безвозвратно уедет в наркологичку. - Тогда пофигу. Полностью доверюсь твоему вкусу. - В последний раз Артем был у него прошлой осенью. После женитьбы Фаустова они стали чрезвычайно-редко видеться в домашних локациях. У каждого внезапно нашлась туева хуча дел, хлопот и обязанностей, и пришлось вынужденно мимикрировать, вынося встречи вне замкнутого контура привычного и комфортного уюта. Они часто тусили друг у друга в офисах, пересекались в клубах и барах, пили кофе в парках, или же, просто травили разговоры на набережной у Музеона, и откровенно упустили тот момент, в котором перестали без предупреждения наведываться друг к другу в гости, проебывая один из самых колоритных дружеских вайбов. - Костя, ты опять пялишься, ты в курсе? - Привычная манера спрашивать с легкой долей претензии кратковременно приводит Фаустова в чувства. Он коротко смаргивает, выпутываясь взглядом из узлов длинных аристократических пальцев, но даже не думает испытывать эмоцию вины, безапелляционно кивая Вязникову, застывшему в прихожей немым укором. - Покажи. - Да, он настаивает. Бессовестно и нетактично, клоня голову набок, с самым спокойным и непробиваемым видом показывая то, что с Артема он сегодня уже не слезет. И ожидаемо обжигается о недовольный янтарный взгляд, вновь занявшийся опасными огненными всполохами. - Может, мне тебе еще стриптиз станцевать? - Бесится, вновь очерчиваясь лицом, крепко стискивая края расстегнутой рубашки, поджимая губы и медленно разворачиваясь спиной, с самым уверенным видом собираясь ретироваться в сторону ванной, и это уже ни в какие рамки здорового понимания Фаустова не укладывается. Неумение Артема принимать собственные слабости, и, тем более, показывать те окружающим, всегда вызывали в нем противоречивые чувства сочувствия и раздраженного бешенства. Он никогда не попросит о помощи. Даже в том случае, если будет смертельно в ней нуждаться. - Надо будет - станцуешь. - Режим все еще пьяного мудака включается сам собой. Костя резко шагает вперед, прихватывая за острые плечи, стремительно разворачивая ошалевшего от такой дерзости парня к себе лицом, и нервно хватается за растянутый воротник, окончательно убивая дорогую и качественную вещь, дергая полы в разные стороны, рывком стягивая рубашку до самых локтей. Случаются моменты, в котором с Костей лучше не испытывать на прочность собственную судьбу и его вечно натянутые в струну нервы. Редко, и все же, случаются. И теперь на голову сваливается один из них, полностью перекрывая любую здравость, заполняя каштановые глаза первобытной черной яростью, застилающей сознание. - А пока стой смирно. - Фаустов делает вид, что не слышит откровенно-удивленного порывистого выдоха, сорвавшегося с серых губ, и усердно старается не замечать толпы мелких мурашек, будоражащих укрытую россыпью пигментных пятен бледную фарфоровую кожу. Его теперь не чужая эстетика интересует, но распустившиеся на стройном теле бутоны темных и размытых чужеродных потеков-синяков. - Бля-адь. Да ты совсем ебанулся, родной. - Невольно перенятая фаустовская манера материться сейчас не сбивает с толку. Артем напрягается, резко дергая руками в разные стороны, чтобы сорвать замок чужих пальцев, прижавших локти, но очевидно напрочь забывает о том, что между ними как минимум пятнадцать килограмм живой мышечной разницы. Как бы ни больше. - Если ты не расскажешь о том, кто это был, то я узнаю об этом сам. - Костя старается проглотить едко раздирающую горло ярость, выплескивающуюся будто из самого пищевода, растворяя соляной кислотой до острой и щиплющей боли, и считает фиолетовые отметины про себя. Артему много не нужно - просто неосторожно прихватить для того, чтобы осталась багровая метка, он и сам прекрасно с этим справляется, но видеть отпечатки чужих рук на плечах, ключицах, ребрах и предплечьях сейчас - выше его моральных и физических сил. Он и подумать не мог о том, что останется в таком бешенстве от представшего ему зрелища. Того, очевидно, не ожидал и сам Вязников, внезапно переставший вырываться из крепкой хватки, бессильно опуская доселе сопротивлявшиеся чужому вмешательству руки. - Слушай, Бэтмен, угомонись. О себе не думаешь, так хоть обо мне подумай. И не вмешивайся туда, куда лезть не стоит. - Артем по щелчку пальцев примеряет другую роль. Более не противостоит, не требует, не полыхает яростью, но терпеливо ждет, когда у Кости закончится ресурс, крепко прикусывая нижнюю губу и стараясь отыскать в темных глазах хотя бы каплю здравомыслия. - Да я только о тебе, блядь, и думаю. Я чуть не ебнулся в эту ночь. Я понимаю, что виноват сам и ситуация вышла за рамки контроля, но, сука, это не значит, что теперь нужно сложить руки и нихуя не делать. - Фаустов негромко рычит сквозь зубы, надавливая большими пальцами на сгибы острых локтей, выбивая из Вязникова очередной шумный выдох, и замыленно глядит на то, как перекатываются сухими мышцами чужие плечи, сведенные от внезапного тактильного вмешательства. - Именно это все и значит. Костя, не будь идиотом и просто прислушайся ко мне хотя бы раз. - Артем плавно поднимает скованные по швам руки настолько, насколько позволяет сейчас сам Фаустов, и не в пример мягко касается пальцами напряженных предплечий, искренне пытаясь привести взбесившегося на ровном месте программиста в чувства. - Посмотри на меня. - Янтарные глаза фантомным здравомыслием рисуются перед лицом, заглядывая в душу вкрадчиво, аккуратно и эфемерно-невесомо. Тема клонит голову в сторону, сильнее поджимая губы, внимательно ищет на невыспавшемся лице проблеск адекватности, и, не находя, лишь корчит лисью мину, прикрывая веки и слепо клонясь вперед, утыкаясь холодным лбом в небритую скулу. - Конченный, блядь. Уж повезло, так повезло. - Вязников выбирает для них обоих единственно верный сейчас вариант. Мгновенно подхватывает нужный стиль поведения, все одно не собираясь сдаваться Фаустову и сбрасывать с себя многопластинчатый панцирь, и играет в такую необходимую теперь мягкость. Притирается ближе, морщась и касаясь зажмуренными веками угловатой грани скулы, поддевает прохладным носом, дышит глубоко, порывисто, опаляя кожу до мелких мурашек, и незаметно выкручивается из сдавивших мышцы пальцев, поднимая руки и некрепко обхватывая за шею. Вновь Костя понимает то, насколько легко и непринужденно можно сбить его с толку. Всего секунду назад он полыхал огнем первобытной ярости, уверенно собираясь сжечь все, что не соответствует его личным стандартам чести и морали, а теперь вновь замирает, будто вкопанный, зачарованный мягкими прикосновениями и осенней прохладой астеничного тела. Артем плавно оглаживает ладонями плечи, зарывается пальцами в волосы на затылке, массируя подушечками кожу, жмется ближе и теснее, пристраивая острый подбородок на трапеции, но Фаустов вовсе не обманывается на этот счет. Вязников все еще не думает в наивную и открытую искренность. Вязников попросту успокаивает, словно разбушевавшегося ребенка, настойчиво требующего внимания. И на первый взгляд дает его сполна, приглаживая ладонью темные пряди, мерно поскребывая ногтями по сведенным в напряжении лопаткам, но это совсем не то, чего хочет увидеть от него Костя. Это всего лишь вынужденная мера. Как и его собственная агрессия, снова безвольно разбивающаяся об очередную титановую маску. - Ну, все. Ничего принципиально-страшного со мной не произошло. Прихватили пару раз по неосторожности, не придумывай себе хуй пойми чего. - Артем прекрасно знает, о чем сейчас гудят все мысли Фаустова. О чем все его страхи и подозрения, и уверенно стирает их, мягко перебирая пальцами волосы, терпеливо ожидая очередной порции прозрения, сошедшей на темную голову. И Костя снова принимает негласные правила. Приподнимает потрясывающиеся руки, укладывая ладони на сухие мышцы на оголенных вздернутой рубашкой боках, мягко прочерчивая большими пальцами по бархатистой фарфоровой коже, дышит переполняющим легкие запахом сладковатой пряности, идущей от открытого ему горла и пушистых рыжих волос, и думает, что в очередной раз оказывается обыгранным. - А теперь будь добр - отпусти меня в душ. - Еще одно тому подтверждение. Артем крепко цепляется за плечи, отстраняя программиста от себя, и степенно отодвигается сам, вновь потушивший занявшийся пожар без лишних к тому усилий. Интересно, доволен ли он собой? Нравится ли ему то, что он из раза в раз вытворяет с Фаустовым? Черт его знает. По коротко блеснувшим янтарным глазам все одно ничего непонятно, и Костя и впрямь разжимает хватку, вновь приподнимая руки в обезоруженном жесте и позволяя Вязникову делать то, что ему захочется. Ровно также, как и всегда. Временный онлайн Богинской, отписавшейся лаконичным и кратким сообщением о собственной живости, сегодняшним дрянным утром успокаивает даже больше, чем казалось на первый взгляд. С яркими и золотистыми солнечными лучами, заполняющими пространство через панорамные окна совмещенной с гостиной кухни, постепенно рассеивается и вся вибрирующая в глотке паранойя, а грядущий день раскрашивается в теплые и успокаивающие оттенки, уютно согревающие душу. Может, и впрямь все не так дерьмово, как Костя успел нарисовать себе за прошедшие пятнадцать часов? Груз вины и ответственности, водруженный на напряженные плечи, сползает ниже по рукавам домашней футболки, скатываясь на кафельный пол с тихим и мерным рокотом. Появляется то самое чувство странной и необъяснимой эйфории, переходящей во внезапно-хорошее настроение, сопровождаемое непрекращающимся шумом воды из душевой. Артем живой, Аня в порядке, у него у самого еще осталась отчасти здравая голова на плечах, чего, собственно, жаловаться? Теперь, в благостном спокойствии собственной квартиры, у Кости в голове, наконец, запускаются столь необходимые аналитические цепочки. Непременные последствия, нарисованные Вязниковым ранее, возможно, и не наступят вовсе. Серьезные дела не всегда оказываются столь фатальными, да и кому, по большому счету, они так жизненно-необходимы в современном цифровом мире, в котором даже чихнуть без чьего-то ведома становится непосильной задачей? Множество логических дорожек, выстилающихся в голове, постепенно приводят Фаустова в чувства. Вновь рисуются необходимые планы, ставятся задачи и цели, основным вектором которых все еще остается как можно быстрее докопаться до существующей истины. Нужно получить доступ к камерам, нужно отследить автомобильный путь, нужно во что бы то ни стало выявить зачинщика и накопать бесценно-важный компромат раньше тех, кто очнется уже совсем скоро, вспоминая о случайных свидетелях. Да, Костя все еще не зря учился столько лет. Костя не за просто так получает баснословные суммы на банковские счета, жизнь без которых теперь кажется скучной и неполной, и Костя непременно вытянет весь клубок дерьма наружу. Осталось лишь только ускориться для того, чтобы выиграть такое необходимое им время. - О чем задумался, вороной? - Вмешивающийся в мельтешащий ком мыслей голос Артема разбивает тот на сотни неплодотворных осколков. Костя уже и позабыл о приклеившемся в университетские годы прозвище, реагируя на него короткой ностальгической улыбкой, стараясь не проваливаться в канувшие в прошлое воспоминания. - Просто залип. - Фаустов глубже затягивается купленной пару дней назад одноразкой с химическим энергетическим вкусом, и выпускает пушистые клубы молочно-белого дыма, затирая перед собой восхитительную в своей эстетике картину, за которую дорого раскошелились бы самые именитые мировые галереи. Да, Вязников великолепен даже теперь. Даже уставший, невыспавшийся и с мокрыми волосами, педантично зачесанными назад к затылку. - Ну да, конечно, заливай. - Артем небрежно вешает полотенце на голое плечо, шлепая босыми ногами ближе, перехватывая наконец-то теплыми пальцами металлический корпус вейпа, выпутывая его из чужой ладони. - Продумываешь планы для грядущей сатисфакции? - Костя, в сущности, даже не пытается мешать, отдавая одетому в одно лишь белье и солнечный свет парню сигарету, откидываясь поясницей на столешницу, упираясь в ту ладонями. - Даже если и так, то что? - Фаустов щурится, зеркаля подозрительно прижавшего веки Артема, и с пространственной полуулыбкой вглядывается в зарумянившееся от горячей воды лицо. - То скажу тебе, что ты дурак. - Тема плавно прислоняет мундштук к губам, затягиваясь с нескрываемым наслаждением, тронувшим дрогнувшие полупрозрачные веки, выпуская клубы дыма через широкие ноздри, чуть запрокинув голову, и коротко жмет плечами, очевидно, полностью удовлетворенный приторно-химозным вкусом. - Лично я тебя предупредил. - Вязников, будто молодой Архимед, указующе выставляет указательный палец к натяжному белому потолку, и с самым невозмутимым видом удаляется в сторону спальни, прихватив с собой электронку, оставляя за собой лишь очередной ворох сомнений, закапывающийся в стянутые в хвост волосы. Вот ведь упрямец. Костя машинально провожает стройную фигуру меланхолично-заинтересованным взглядом, и усердно призывает себя вернуться к позабытой на плите овсянке, которую так часто варил по утрам в университетской общаге, в которую всегда пробирался зайцем без уведомления строгой вахтерши. Его, воспитанного в полноценной и ни в чем себе не отказывающей семье, часто тянуло на приключения. Фаустов пропадал в комнате Вязникова месяцами, и откровенно кайфовал от вольной и совершенно нищей жизни, в которой на них двоих была лишь невысокая стипендия, сложенная в единый дружеско-соседский фонд, и безграничная свобода действий и помыслов, не скованных строгими педантичными рамками богатеньких родителей. - Пахнет проебанной юностью, я угадал? - Спрашивает Артем из спальни, явно с упоением перерывая чужой гардероб, и Фаустов лишь шумно фыркает, скаля зубы в искренней улыбке. Ну, так-то да. С той лишь разницей, что условия, ныне взращенные вокруг них, более не отвечают стандартам бывшей милицейской шараги, наполненной тараканами и дырками в старых и обшарпанных деревянных окнах. - Ага, а еще бессонными ночами и внезапными обострениями сколиоза. - Костя редко вспоминает о том, какими они были, ведь сравнивать искреннее и незамутненое юношеское нищее счастье с нынешней сытой и взрослой самодостаточностью у него нет никакого желания. Последнее качественно проиграет первому по всем имеющимся параметрам. Фаустов лишь последовательно-спокойно разливает свежесваренный кофе по фарфоровым чашкам, выставляя те на массивный дубовый стол, и думает о том, как же, все-таки, ему нестерпимо жаль, что снова нельзя так, как раньше. И с самим собой, и с Вязниковым в первую очередь. Теперь они те самые омерзительно-душные взрослые, которыми так боялись стать на первом курсе. Взрослые, детство в заднице у которых все еще наигрывает заискивающие мелодии приключенческого жанра, обреченные вдребезги разбиться о реалии современной педантично-прогностической жизни. - Маме напиши, а то телефон у тех пидорасов остался. - Артем рисуется в дверном проеме самым одаренным учеником миланской модельной академии. Костя мельком пробегается глазами по шелковым домашним шароварам, уже давным-давно потерянным самим Фаустовым, и по легкой белоснежной хлопковой рубашке без пуговиц, вспомнить о наличии которой в собственном гардеробе становится невозможным даже теперь. Судя по размеру - точно его, вот только происхождение излишне-светлой для него вещи Костя все одно для себя не отслеживает. - Написал уже. Просила треснуть тебя по голове. - Фаустов терпеливо дожидается, когда Тема подойдет ближе, но совсем не для того, чтобы исполнять угрозу в действие, но затем, чтобы выудить из длинных пальцев трофейную электронку, не собираясь расставаться с ней в ближайшие пару часов. Постоянно выходить на балконную веранду ему сегодня непостижимо-лень, а говнять светлые стены желтоватыми разводами от табачного дыма - история так себе. Он взглядом провожает Артема за стол, и вновь возвращается к плите, откровенно отвыкший готовить сразу на двоих. - Она всегда любила тебя больше, чем меня. - Вязников, наконец, впервые за последние несколько часов усмехается воистину весело, тут же осекаясь тихим шипением, сорвавшимся с раскрасившихся малиновыми красками губ. - Опять кислятина. Тебе нормальный кофе подогнать? - Темка, ты заебал, честное слово. Не нравится арабика - пиздуй в кофейню. - Костю вот, к примеру, все устраивает. Все, кроме чужого недовольного ворчания, сопроводившего собственный комментарий. Разумеется, Артем никуда не пойдет. Разве что только извоняется, скорчив недовольную мину, до глубины души пораженный неспособностью Фаустова разбираться в кофейном зерне. - Ты такой душный стал, пиздец. - Вязников обессиленно-очаровательно морщит конопатый нос, как-то совершенно по-детски подаваясь вперед, упираясь локтями в столешницу, и взвешивает в пальцах ложку, принимаясь привычно ковырять горячую овсянку по краю тарелки. Костю эта непередаваемо-зубодробительная черта всегда раздражала до скулового скрипа. Артем ищет подвох буквально во всем, что непременно должно попасть в его желудок. Даже в том случае, когда на сугубо-личный взгляд Фаустова этих подвохов и вовсе не существует. У него, пусть даже выросшего в богатенькой семье с золотой ложкой в заднице, никогда не было проблем. Костя - он как раз-таки из тех, кто с бронебойным и меланхоличным принятием относится к "жри че дали". - Учусь у лучших. - Фаустов решает скрасить золотисто-теплое летнее утро, разреженное остаточным напряжением, единственным известным для себя ныне способом, залезая в винный шкаф и вытягивая оттуда початую бутылку виски, разливая даже не по два пальца, а сразу по четыре, пододвигая в сторону Вязникова тяжелый граненый стакан, усаживаясь напротив. - Нифига себе. Овсянка с вискарем - нормальный такой задел на грядущий день. - Тема тянет губы в отчасти удивленной улыбке, но не отказывается, аристократически-элегантно подцепляя стекло, коротко стукаясь им о чужую полную тару. - То есть элитный алкоголь для тебя моветон, а каша с дешманским шампанским по акции - предел мечтаний? - Костя делает небольшой глоток, разгоняя жгучие спирты по ротовой полости, и откровенно любуется ностальгическими отблесками, занявшимися в янтарных глазах. Да, в общаге и такое бывало. И не такое бывало тоже. Раньше вообще все было куда проще. Раньше чрезвычайно-нормальным было спать в одной кровати, умываться на пару с утра, толкаясь задницами в узкой ванной, зажимать друг другу рты, чтобы не спиздеть лишнего на очередной вписке, пихаться, бычить в шутку, давить друг друга подушками и возиться смертным боем без права на поражение. Раньше Тему можно было с бессовестной легкостью перекинуть через плечо, заканчивая ненужный и утомивший разговор, оттаскивая бушующее рыжее зло в коридор, запирая дверь изнутри. Можно было накрепко прихватить локтем, пережимая поток непрекращающихся аргументов, можно было ржать лошадью до самого утра, проспав пятнадцать минут, и с меланхоличным принятием тащиться на пары после, выбираясь в окно первого этажа, минуя строгую пожилую вахтершу. Раньше можно было все. И даже чуточку больше. Костя завороженно смотрит в желтые глаза, и непреодолимо тонет в водовороте воспоминаний, обуявших утомленное бессонной ночью сознание. Да, он все еще не забыл. Заюзанная игра в пресловутую бутылочку ровно такой же прохладной летней ночью мерещилась беспечной юношеской забавой, раскрашивающей очередные посиделки во множество дерзких адреналиновых тонов. Последний год, последний курс, последняя, закрытая на "отлично" сессия, золотая медаль, опущенная в стакан с так и не допитой оттуда водкой, и такие же золотистые кудри, лезущие в лицо под разношерстный гул заведенных алкоголем соседей. Целоваться с собственным другом было, пожалуй, больше забавно, нежели чем отторгающе, и они отыграли свои роли сполна. Артем, правда, то и дело сбивался на хриплый скрипучий смех, срывая поставленный таймер, заставляя тот отсчитывать время заново. Они "переигрывали" раза четыре, если не больше, лишь на последнем взяв себя в руки и перестав поддато ржать друг другу в раскрасневшиеся губы. Было прикольно, было весело, было ровно так, как нужно, и никак иначе. Костя помнит, как сворачивали бурную деятельность под недовольное ворчание особенно пьяных, помнит, как выпроваживали за дверь, едва сдерживаясь от слишком громких возгласов для того, чтобы не перебудить сразу несколько этажей, как запирали на ключ, наконец, облегченно выдыхая от отсутствия кутящей и шумной толпы. А еще помнит, как едва успев щелкнуть замочной скважиной, на полном ходу споткнулся о мерцающий янтарными всполохами хитрый взгляд, теряя равновесие и сваливаясь в золотистую бездну, очертя голову. Конопатое лицо оказалось перед его собственным как-то само собой, без подготовки и совершенно не по плану. Артем смотрел поверхностно, расфокусировано, шало, и почему-то исключительно на губы. И, не собираясь выжидать ненужных пауз, стремительно принял решение сразу за них обоих, крепко обхватывая ладонями тогда еще гладкие скулы, с вдохновленным выдохом накрывая приоткрытый от удивления рот Фаустова своим собственным. Костя тогда был принципиально-другой. Стриженный, выбритый, с серебряной серьгой в левом ухе, в извечных черных трикотажных борцовках с клетчатыми рубашками поверх, чумной, оголтелый и придурковатый. Фаустов много дрался, часто гонял на скейтборде, залпом осушал полулитровую банку энергетика, запивая тот водкой, шлифуя дрянным кофе, и думать не думал о глобальных проблемах неминуемо нависшей над головой взрослости. А Артем... Артем всегда был истинным искусством. Восхитительным, многогранным и чрезвычайно-редким. Смешным, дурным, язвительным, будто в пубертате, но всегда искренним, открытым и настоящим. Красивым, по-осеннему солнечным и очаровательным без меры. Казалось бы, он почти не поменялся внешне с тех пор, разве что лишь слегка очертился лицом, приобретая обязательную мудрость, и слегка истрепался душой, попусту растраченной им на тысячи женщин, ни с одной из которых так и не обрел своего счастья. Артем целовал так, как не целовали до, и как никто не целовал далеко после. Дико, необузданно и самозабвенно. Даже при всем своем желании, окажись Фаустов трезвым, адекватным, больным или радикальным, он не смог бы противостоять тем эмоциям, наповал сшибившим непримерного золотого медалиста с ног. Костя задыхался, до костей обжигаясь о горячие прикосновения длинных пальцев, гуляющих по плечам, шее и лицу, стискивающих волосы в тугой и приторно-болезненный замок, и Вязников стремительно сгорал вместе с ним, крупной дрожью реагируя на шершавые ладони, сбивающие вверх привычно-белоснежную модельную сорочку. Артем не оставил ему выбора, сжигая дотла, цепляясь за широкие плечи, позволяя подхватить выше и сдавить в собственных руках, крепко сжимая в ответ в кольце длинных и стройных ног до скрипа в нижних позвонках. Фаустов помнит влажный горячий язык, жарко вылизывающий открытый рот, помнит юркие и шустрые пальцы, сумбурно стягивающие с плеч рубашку, не помнит лишь одного - как оказался сидящим на кровати, с придурковатым и пьяным юношеским восхищением рассматривая растрепанное и занявшееся румянцем золото, хозяйски устроившееся на его коленях. "Да ты залип, отличник" - хрипло смеялся Вязников, скользя пальцем по приоткрытым в немом благоговении губам, щурился еще невошедшим утренним солнцем, прихватывая чужие запястья и бессовестно запуская их под белую хлопковую ткань, давая Косте необходимую фору. Это у Артема случался опыт с представителями своего же пола, а вот Фаустову на тот момент похвастаться было решительно нечем. Нынешний король Тиндера действовал исключительно по наитию, безвозвратно портя дорогую и качественную вещь, дергая полы рубашки в разные стороны с жалобным треском отлетевших от материи пуговиц, жадно сминал пальцами бархатистую фарфоровую кожу и горячечно жался губами, будто неизлечимо-больной. Вязников - он ведь для этого и был создан. Для того, чтобы жадно выцеловывать каждый сантиметр сухого стройного тела, чтобы накрепко сминать то в собственных руках, чтобы скользить по перекатывающимся мышцам, хватать зубами, зализывая вспыхивающие яркие красные пятна, чтобы, задыхаясь, ловить терпко-сладкий запах кожи у самого горла, и откровенно сводить его с ума. - "Блядь, а ты хорош" - шипел тогда Тема, шало запрокидывая голову, послушно подставляя шею под горячие и влажные поцелуи, прочесывал взлохмаченные волосы, поддевая ногтями кожу головы, бездумно оглаживал скулы, цепляясь большими пальцами за уголки открытого рта, хватался за плечи и дышал так хаотично и шумно, что у Фаустова окончательно отрубался пьяный и замыленный мозг, позволяя телу на исключительных инстинктах делать свое дело. Лучший секс в его жизни с тех самых пор никто так и не переплюнул. Артем стонал, изгибался, задыхался и захлебывался ощущениями, хватался пальцами, царапал смуглую кожу вспотевшей спины и предплечий, разметавшись по скомканной подушке веером спутанных золотистых прядей, и беспрекословно сводил с ума. Намертво вдалбливал нестираемый в воспоминаниях образ в воспаленное сознание, пока Костя, в свою очередь, не менее яростно вдалбливал его в скрипучую общажную койку, растворяя границы строгого российского мироздания в хаотичных движениях, шумных выдохах, скользких касаниях и хриплых всхлипах. Вязников редчайшей в своем виде эссенцией разлился по разгоряченным венам, наотмашь припечатывая по скулам неизлечимыми ожогами первобытной и животной мании. Острыми саморезами благородного металла безвозвратно ввинтился в пульсирующие виски, оставляя на коже несмываемые отпечатки аристократически-тонких и фарфорово-чистых ладоней, способных на самые грязные, самые распущенные и самые сумасбродно-охуительные в своей порочности вещи. Кажется, Костя окончательно и бесповоротно рехнулся именно в ту ночь, навсегда расставившую все по своим местам. Горячую, пылкую и обжигающую, будто расплавленное золото самой высокой пробы. Кто кого тогда трахнул - вопрос, оставшийся без ответа, но так и не застрявший в глотке с самого утра, в отличие от внезапно обрушившейся на голову лавины жалящих разъяренными шершнями сомнений. Костя не был свободен. Костя был труслив, безволен и зависим. Ненормальные юношеские отношения с Лизой вновь напомнили о себе гневной ранней отповедью в мессенджере, скручивая негромкие остатки былого экстаза, делая тот совсем неслышным, эфемерным и неизлечимо-больным. Фаустову даже не хватило смелости поговорить с Артемом так, как подобает взрослым людям. Не хватило ебаного духу для того, чтобы разложить все по полкам, чтобы быть мужиком, а не прирученной дворовой собакой и массивным строгим ошейником на горле. Да, он разрушил все сам. Своими собственными руками. И до сих пор не может себе этого простить. - Костя, ты чего? - Холодная босая нога упавшей за шиворот ледяной дождевой каплей приводит в чувства. Артем намеренно поддевает стопой под широкую штанину домашних спортивок, вызывая толпу мурашек, пробежавших по коже до самого паха, и вопросительно вскидывает брови, коротко кивая на граненый стакан, намертво зажатый в чужих пальцах. - Виски сейчас закипит. - В свете утреннего солнца Вязников и теперь видится Косте иконописным апостолом всей мировой эстетики сразу. Мерещится немым укором, из раза в раз напоминающим о самой главной и страшной ошибке собственного прошлого, невольно надавливающим на тупо-ноющую незажившую мозоль, то и дело обильно кровоточащую от любого неосторожного прикосновения. Фаустов нервно улыбается, невесело растягивая губы, прикладывая к ним край ребристого стекла, и в очередной раз обжигается о весело сверкнувшие янтарные глаза, поглядывающие на него поверх белоснежной фарфоровой чашки с непременно-кислым по чужим меркам остывающим кофе. Артем будто бы видит его насквозь. Читает чувства, слышит мысли, тонко улавливает шлейф болезненных в своей восхитительности воспоминаний, и, вроде бы, совершенно не пытается воззвать к столь давно сжирающему с потрохами чувству вины. Неожиданно делается легким, невесомым, игривым даже, коротко поддевая пальцами ноги по напряженному колену и подмигивая золотистыми ресницами, словно намекая на то, что совсем не злится. Вот только Костя знает одну непримиримую истину - злится. И даже более того - смертельно обижен, растоптанный чужой безвольной трусостью, будто едва взошедший росток редкого и капризного растения. Костя тоже не дурак, каким бы прежде со стороны не виделся. Костя прекрасно знает, на кой дьявол Вязников с головой ушел в многочисленные курсы пикапа, наматывая на острое золотое веретено глубоко внутри себя нить за нитью, получая несметную в своей щедрости возможность свить из тех плотный кокон, за которым спрятался, более не позволяя искреннему естеству вырываться наружу. Любили ли они? Кто же теперь разберет? Но, даже несмотря на это, обожглись оба и сразу. До самых костей. Фаустов разошелся с Лизой уже через пару месяцев после произошедшего, а еще через полгода познакомился с Богинской, уверенно убедив себя в том, что влюбился в нее без памяти с самого первого взгляда. Артем, удачно устроившийся в крупную компанию, по уши завяз во многочисленных связях, в сотнях витиеватых техник, замещая манипулятивной психопатией собственную яркую и вывернутую наизнанку уязвимость. Их пути безвыходно разошлись, все еще оставаясь параллельными, теперь лишь только четко разграниченными двумя прямыми сплошными, пересекать которые было чревато смертельно-опасными последствиями. Они по несчастливой воле случая жестоко и беспощадно друг друга покалечили. Вернее... Костя их покалечил, оставляя взамен былой непосредственности лишь рваные и уродливые рубцы, тупо тянущие ноющей болью, стоило лишь снова приблизиться друг к другу чуть больше, чем положено. - Выйди из спящего режима и перезагрузись. Впереди тяжелая неделя. - Вязников... улыбается. Широко, не наигранно и совершенно искренне. Прочесывает со лба подсохшие и вновь закудрявившиеся волосы, заправляя их за оттопыренные уши, меланхолично подкатывает выше рукава непременно-белой рубашки, открыто подставляя чужому темному взгляду беззащитные аристократические сгибы запястий с голубой сеткой вен на внутренних сторонах, и Косте становится совсем паршиво. Да, он теперь совсем другой. Холеный, вдумчивый, тошнотворно-последовательный, с аккуратными ногтями, неприлично-дорогими шмотками и ароматическими палочками в духе дзен-буддизма, в который ударился явно не от бескрайней внутренней благости. Костя больше не бьет морды поверившим в себя, не гоняет на доске, сбивая в кровь колени и локти, не ставит ирокез, не мечтает об еще одной татуировке, не запивает алкоголь химозной газировкой, и не лазает в окна с пакетами спизженных абрикосов, как самый распоследний замшелый романтик. Он окуклился, умудрился, нацепил на лицо внимательную и вдумчивую маску отвратительного душнилы и профессионального знатока чужих сутей. И он уже совсем не тот, кто останется под каблуком в угоду чужих личных непроигранных амбиций. Самобытный, взрослый, прогностический и расчетливый... придурок. Придурок, не способный теперь даже открыто и прямо посмотреть в глаза единственному человеку, который за все эти годы успел выучить его наизусть. Единственному, с детекторной точностью считывающему все глубоко сокрытые под натянутым панцирем эмоции, знающего Фаустова во сто крат больше, чем он знает самого себя. Вязникову. Тот был, есть и останется тем самым оплотом прекрасного, исключительного и восхитительного в его жизни. Дуновением теплого летнего ветра, шорохом золотистой осенней листвы, сладковатым запахом зимнего глинтвейна и переливистой трелью первого весеннего жаворонка. Его даром, его проклятьем, его спасением и наказанием, его разумом и укором, его исключительной эстетической константой и уникальным в своем роде существом, способным запустить тонкие длинные пальцы в самую душу, выворачивая ту наизнанку. И Костя знает, что Артем знает тоже. Что прекрасно представляет, какую непреодолимую власть имеет над ним, все еще уверенно и сухо прикрываясь щитом многолетней давней дружбы, резко осекая все попытки вновь нарушить ту, наигранную, ненастоящую, уже давным-давно проебанную еще той самой ночью на неудобной и скрипучей кровати бывшего милицейского общежития. А еще он совершенно точно знает о том, что Фаустов с тех самых пор так и остался трусливым и безвольным ссыклом, отпустившим шевелюру, но так и не нарастившим себе металлический хребет для того, чтобы, наконец, набраться смелости и уверенно расставить по своим местам все то, что собственноручно перевернул вверх дном.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!