выбраться

Я отпускаю тебя, но хочу с тобой выбраться

Пускай тебе будет легко в этот день со мной сблизиться

Я прощу тебе всё, но ты просишь нас больше не двигаться

Но я отпускаю тебя, и больше не тают глаза…

      Нечаева распахнула глаза, резко приходя в себя от тревожного сна, который не отпускал на протяжении всего этого времени. Хотелось бы, что всё было как во сне. Она лежала на мягком ковре в гостиной, окружённая тихими отблесками света, пробивающегося сквозь полуприкрытые занавески. Густое молчание комнаты резко прерывалось монотонными голосами телевизионного диктора, который без устали рассказывал об ужасных событиях, происходящих где-то за пределами этой тихой обители — в эпицентре, где сейчас находилась её Маша.       Телевизор, неподвижно стоявший в углу, казалось, с удвоенной силой транслировал образы беспорядков и хаоса. Она слышала слова о протестах, столкновениях, о панике и тревожных ожиданиях — каждое слово словно падало тяжёлым камнем в измученное сердце. Казалось, это было не просто сообщением новостей, но и зловещим предвестием, эхом которого становился звон в ушах.       Образы городских улиц, заполненных людьми, метались перед глазами как неясные картины сна, сжимая грудь и заставляя дышать тяжелее. Невидимый провод в нервах обжигал всю сущность, с каждым упоминанием приближаясь к болезненному порогу истыканной надежды, что вот-вот она услышит новое известие о Марии.       Сердце Ксении билось рвано, со сбоями, в то время как ей удавалось лишь повторять в сознании одну мысль.       — Держись, Маша, лишь бы с тобой было всё хорошо, — это чувство беспомощности, смешанное с невыразимой любовью, делало каждую секунду ожидания настоящей личной битвой.       Вдруг за высокими оконными стёклами раздался небольшой шум — может быть, где-то сомкнуло громом. Она вздрогнула, выныривая из своих мрачных раздумий. В то же мгновение в дверь постучали, звук которого был подобен удару грома, возвращая её к реальности.       Нечаева поднялась, шатаясь от долгого лежания, но крепко держась за окутанную надеждой мысль.       — Кто это может быть? — мелькнуло в голове, воспламеняя новую волну беспокойства и надежды — тем самым импульсом, что заставляет жить и двигаться вперед, даже в самые тяжёлые часы неведения и ожидания.       Девушка распахнула дверь, перед ней стоял молодой человек в полицейской форме. Держал в руках несколько папок и небольшую сумку. Ксения окинула его не самым одобрительным взглядом, вскинув брови.       — Добрый вечер, — вежливо отозвался он. — Я от Марии Андреевны. По её приказу, если с ней что-то произойдёт и в течении длительного количества времени информация о её состоянии будет неизвестна, должен буду передать всё это вам. — он протянул всё что держал на встречу трясущимся рукам Нечаевой.       — Неужели совсем никакой информации? — тихо спросила она, принимая бумаги и сумку. — И, длительное время, это сколько? — молодой человек удивленно вскинул брови.       — Трое суток, Ксения Борисовна, — она вздрогнула и выронила бумаги на пол коридора. — С вами всё в порядке? Не нужна ли помощь? — она лишь сильно замотала головой и закрыла входную дверь. Парень пожал плечами и ушёл.       Ксения с трудом закрыла дверь, оставшись наедине с зловещим грузом в виде папок и небольшой сумки. Она, осев на колени, рассеянно смотрела на разбросанные вокруг документы, не торопясь их поднимать. Слова молодого человека эхом разносились в голове: "Если с Марией Андреевной что-то произойдёт... длительное время... трое суток..."       Ей казалось, что мир вокруг сжался до размеров маленькой комнаты, а все чувства сосредоточились в одном лишь ужасе и неопределённости. Слёзы текли по щекам нескончаемым потоком, как будто душа открылась, и из неё лилась вся накопленная тревога и отчаяние. Бессильное ощущение беспомощности накрыло, словно плотное одеяло, отгораживая от мира, заставляя всё более остро осознавать мрачную реальность своей ситуации.       Она, казалось, слышала в тишине тяжелое тиканье часов — глухое, словно шаги приближающейся беды. Уже трое суток прошло с тех пор, как Маша исчезла после нападение на здание ведомства, не оставив никаких следов, кроме тайны и пару документов, которые оказались в её руках. Ксения в состоянии прострации перечитывала те же строки снова и снова, но они не давали ей никаких новых ответов или подсказок.       Тёмные мысли взяли Ксению в плен — как справиться с этим одиночеством? Как найти Машу, если никто не хочет говорить, где она, или как она? Вся информация, которую она могла получить, казалась невероятно скудной и обескураживающей.       Следующим шагом, как это обычно и бывает в панике, было бездумное блуждание по комнате, попытка найти какой-то выход. Она все же решила попробовать поискать хоть какую-то информацию о Маше самостоятельно. Комбинация усталости и волнения окончательно изнурила её, но она знала, что должна бороться.       Среди лабиринтов бесконечных московских улиц, раскинувшихся под небом, мир застыл в меланхоличной гармонии дождливого дня. Низкие свинцовые тучи, обвисшие тяжёлым покрывалом над городом, казалось, поглощали каждый луч света, превращая в сумерки с безвременной медлительностью.       Дождь шелестел кропотливым шепотом, мягко касаясь черепичных крыш старинных зданий, гуще и настойчивее напоминая о зимнем забвении. Скупые капли, словно стеклянные бусины, струились по стёклам машин, создавая мерцающие блики на мокром асфальте, и стекали по лужам, насыщая городскую световую палитру холодными, размытыми оттенками серого.       Пешеходы под зонтами двигались в безмолвной синхронности, будто пленные этого серого вальса, укрываясь от влагой проникающего ветра. Их шаги, отражённые в блестящем зеркале тротуаров, созерцали непрерывные движения потока серых молекул, соединяющихся в бесконечные дорожки на улицах.       Неоновый свет вывесок и фонарей выглядел особенно призрачным в этом мерцающем окружении, причудливо искажаясь в каплях, будто городская атмосфера — густое акварельное полотно, где контуры зданий и силуэты прохожих сливаются в единое целое, формируя тенью и свечением новую, эфемерную Москву.       Здесь запах мокрой листвы, смешанный с тонким ароматом свежего асфальта, обволакивал собравшихся в мерцающие шарпы, заставляя каждого вдыхать особенную свежесть момента. Мимо проносились машины, создавая каскады брызг и добавляя акцент мокрая атакующего воздуха, городской звукоряд дополнялся шелестящими нотами, ныряя в передвижной полифонии дождевых ритмов.       В этом тёмном балете каждый акцент, каждая капля дождя была частью грандиозной симфонии, неумолимо живущей своим московским жизненным кругом. И сам город, великан присмирённый и озябший, снова и снова принимал эту погоду, пропитанную тихими ожиданиями и обещаниями, обещаниями, неизменно наполняющими временные пустоты бесконечного пути.