Вернутся к фанфику
***
12 сентября 2024, 00:00 — Долго ты тут? — спрашивает Моцзэ, приземляясь на плед у кромки моря. Он редко начинает разговор, редко заговаривает, но они молчат уже минут тридцать — и это буквально первое, что вылетает из его рта впервые за этот день.
Цзяоцю склоняет голову вбок. Его левое ухо дёргается.
— Достаточно, — судя по голосу, тот сегодня тоже предпочёл повариться в безмолвии. — Мне нужно было развеяться.
У Цзяоцю закрыты глаза. Он никогда не открывал с тех самых пор, как…
Цзяоцю…
Моцзэ… Беги.
У Цзяоцю руки сложены на коленях — в замок. Моцзэ знает, что пальцами он закрывает наиболее заметные следы от когтей. Ненамеренно.
Цзяоцю — качающийся в такт волнам маяк с потухшим фонарём.
А Моцзэ — тень, родившаяся под ним.
— Ты ведь не восстановился до конца, — слова лениво вылезают из его глотки, как бы он ни старался сказать больше.
Моцзэ — не про красивые слова. Не про удачные выражения. И нисколько не про утешение.
Цзяоцю — завявшим колокольчиком — тихо смеётся, согнув ногу в колене. Замок — прячущие друг друга пальцы — обнимает его бечевой.
— Море ничего мне не сделает, — влажный воздух резво чмокает его в обе щёки. — Я бы сказал… оно даже лечит.
Отчего-то в последнее время Цзяоцю часто приходит сюда. Сидит неподвижно, пока волны бесконечно бьются о берег. Дышит солью, топит себя в сухом песке — и слушает-слушает-слушает.
Его мысли тихие — он прозрачен, как тонкое стекло, и так же чист. Стёрт изнутри.
Моцзэ чистоту любит — но не когда Цзяоцю выворачивают наизнанку и соскребают с тела остатки жизни.
А после — возвращают на место так, словно ничего не произошло.
Моцзэ приглядывает за ним — липнет к его тени и следует за ним, куда бы тот ни пошёл. Не вмешивается. Только иногда подталкивает.
Цзяоцю это знает — и ничего не говорит. Они общаются по-иному.
Цзяоцю про оставленный на столе ужин. Про бантики в конце перевязок особо тяжёлых ран.
Про стопы в ледяной воде.
Цзяоцю наклоняется, чтобы снять обувь. Приподнимает штанины — и, поднявшись, ступает на стёртое в крошево солнце — песок. Поворачивает голову через плечо — слишком сильно поворачивает, Моцзэ не там, нужно чуть левее.
— Ты со мной? — спрашивает он.
Моцзэ в море не хочет — песок к ногам липнуть будет и штаны испачкаются.
Неприятно ведь — но вот Цзяоцю и поскользнуться может, мало ли, камни окажутся на дне.
Цзяоцю ответа не дожидается. Идёт вперёд, а песчинки золотом покрывают его стопы.
Где-то выше лодыжки у него есть шрам — однажды у него закончились перцы и он, решив ночью сходить в лавку, споткнулся об острый камень. И ногу поранил.
Когда Моцзэ пришёл к нему под утро, тот изо всех сил пытался не морщиться от неприятных ощущений. Моцзэ принял это.
И с тех пор через каждый визит первое, что делал — вкладывал в тёплые руки Цзяоцю пакет с перцами.
Кухня совсем рядом, можно было бы занести самому — но Моцзэ всё равно отдавал их Цзяоцю в руки. В пальцы продевал ручки пакета, ждал, когда тот сожмёт пальцы и только тогда отпускал сам.
У Цзяоцю ноги в воде до середины голеней. Он предусмотрительно приподнимает хвост — Моцзэ видел, как он утром прошёлся по нему расчёской около двадцати девяти раз. Медленно так, мягко. Остальные одиннадцать закончил сам Моцзэ — потому что двадцать девять число некрасивое, потому что тридцати недостаточно, потому что Цзяоцю устал.
Моцзэ поднимается с пледа. Не снимает обувь. Не закатывает штанины — и идёт вслед за Цзяоцю с водой до коленей. В воду не заходит. Ему отсюда видно.
Моцзэ про намокшие насквозь ботинки.
— Мы должны вернуться, — говорит Моцзэ, когда солнце кровью истекает, падая за горизонт: хватается за него липкими лучами, расплывается кляксой.
Цзяоцю ещё стоит. Не шевелится.
Море дышит им. Размывает очертания неба.
— Ещё немного.
Улыбка Цзяоцю — потухший фонарь.
А плачущий ветер снимает с головы Моцзэ капюшон.
И вода холодная. Цзяоцю вредно.
— Заболеешь.
Волны рисуют на его коже узоры растаявшими сосульками.
Моцзэ топит себя в его тени — всё-таки залезает в жидкий лёд.
Кожа Цзяоцю — полупрозрачное кружево. Собранная в целое паутина.
— Я не хочу уходить.
Его ботинки наглотались воды. Придётся выкинуть.
Я доволен.
Правда?
Цзяоцю наглотался морским воздухом. Его ещё можно спасти.
Моцзэ смотрит на руку с кривым бантиком на конце. Она была перевязана неправильно. Недавно решивший по-дружески помочь ему, едва отошедший от собственных ран Цзяоцю промахнулся, а Линша вмешаться не успела.
Твои глаза…
Моцзэ сбежал с открытой раной, с кривым бантиком на руке и Цзяоцю за спиной.
Эта рука сейчас ложится на плечо Цзяоцю. Его левое ухо дёргается. За ним следует правое.
Цзяоцю мягкий и тёплый. Его кожа под пальцами — плавленный воск от истлевшей свечи.
На него с двух сторон опирается небо.
Моцзэ задевает мурашками участок открытой кожи. Цзяоцю не реагирует.
А почти зажившая рука падает, замирая рядом с кусачими шрамами на чужих пальцах.
Моцзэ вспоминает, как Цзяоцю складывал руки в замок — ему так комфортнее всего.
Моцзэ расправляет ладонь. Оттопыренные пальцы — без когтей, Моцзэ снял их ещё тогда, когда пришёл — встают меж чужих. Он вкладывает их в руку Цзяоцю и сжимает так, чтобы шрамы спрятало.
Цзяоцю замирает.
А Моцзэ занят, чтобы заметить это: он внимательно проверяет, правильно ли расположил пальцы, достаточно ли сильно сжал, удобно ли так будет Цзяоцю.
— Моцзэ…
Моцзэ не понимает выражения его лица. Ему не неприятно. Но и не хорошо.
Может, надо взяться за вторую руку?
И только Моцзэ тянет вторую ладонь, как Цзяоцю сжимает первую.
Цзяоцю про тепло. Про узоры на коже. Про замки.
Цзяоцю выдыхает в унисон со всхлипнувшим порывом ветра. Моцзэ вдыхает за него.
И тянет от кровавых клякс подальше.
Моцзэ не про мягкость. Но на этот раз голос сам сглаживает углы.
— Пора домой… — и тенью толкает его в сторону берега. — …Цзяоцю.
Море лижет ему ноги напоследок.
А дома уже ждёт приготовленный Цзяоцю ужин.
600
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!