Часть 2

— Да дай ты мне уже попить… — сипит Юнги, облизывая опухшие губы, и для устойчивости придерживается за плечи Иджона, потому что от марафона, за который они еще мгновение назад, кажется, пытались друг друга сожрать, у обоих грудь ходуном, и от кислородного голодания немного размывает реальность, а целиком еще и шатает, пиздец. — Иначе я умру, Иджон-а, пощади… Иджон фыркает. Для него ворчание Юнги, когда тот готов на весь мир нажаловаться, как он так его и разэтак заебал, — надежная, уверенная константа, за которую можно держаться в шторм, чтобы не сдуло ветром и не смыло волной. Что-то такое вечное и между ними личное, как знак того, что после негласной смены статуса их отношений ничего кардинально, по большому счету, для них не поменялось. Они не собираются друг перед другом жеманничать или пытаться быть лучшей версией себя. Просто теперь Иджон может развернуть со своего хёна весь его «лук» из дизайнерских тряпок до самой голой сердцевины и добиться этой «пьяной» поволоки в его глазах, которая без намеков сообщает: развернул — забирай, будешь тормозить — сам возьму. — Во-ды, — напоминает Иджону Юнги, однако сам из рук не рыпается. — Что, Джони-бой, кровь совсем от мозга отлила? — Джентельмен от бога, — закатывает Иджон глаза и, прежде чем отойти, подсаживает ойкнувшего от неожиданности Юнги на стол. — Тут сиди. На полу стекла. Внимательно всматриваясь под ноги, он сам отходит и приносит пару бутылок воды: одну — себе, вторую — для хёна. Хотя к своей в итоге так и не притрагивается, потому что зависает, наблюдая за тем, как пьет Юнги: как с довольным мычанием прикрывает глаза, как влажно в щели у горлышка мелькает его язык и как на торопливых глотках под тонкой кожей, еще не изуродованной чужими отпечатками, перекатывается острое адамово яблоко. — Что? — буркает Юнги, когда отрывается от бутылки и замечает направленный на него взгляд, под которым ему сегодня, возможно, жарче, чем обычно. — Ничего, — отвечает Иджон, цепляясь за его голые колени у себя по бокам. Улыбка против воли лезет на лицо, потому что этот вечно заковыристый хён теперь его и наконец-то полностью. Пожалуй, лучший подарок от вселенной на памяти Иджона, как и лучший день рождения. А следующий Иджон обещает себе от и до провести с хёном в постели, не вылезая, как давно хотел. И пусть тот только попробует что-нибудь возразить… — Пьянь, — фыркает Иджон, по сути, просто дразня. Вопреки этой подростковой шпильке, в нем сейчас столько нежности, что дышать тяжело. Или это от почти черного взгляда, которым Юнги на него смотрит. — Кто бы говорил, — тихо бормочет Юнги, свободной рукой вычесывая волосы у Иджона на затылке, из-за чего по спине вниз наперегонки несутся растревоженные искры, — именинничек ты мой… Но когда Иджона тянет к его губам опять — сцеловать это невыносимо приторное, но такое долгожданное и важное «мой», Юнги с коварным блеском в глазах подается назад: — Молю, давай только не на столе, пожалей мои древние кости. — Ты всего-то на полгода меня старше, симулянт-хён… — вздыхает Иджон, но неизбежно соглашается с ним, разве бывает как-то иначе. Хотя когда он уже подтягивает Юнги к краю, его настигают сомнения. — Может, на ручки? — Ой, отъебись, а? — Юнги подталкивает его в грудь и сам стекает на пол. — Чего началось-то? — Не хочу, чтобы внезапная травма помешала мне тебя облапать. — Так и знал, что тебе только это от меня и надо. — А еще твой ортопедический диван, обожаю его… — Обойдешься, в кровати поспишь. Вроде, такая проходная отговорка, каких у Юнги по сто тысяч на дню, но тут до Иджона вдруг с кристальной ясностью доходит, что Юнги это вообще-то про свою кровать. А еще, что Юнги ведет его туда прямо сейчас за собой, и их пальцы переплетены. Иджон с паникой нашаривает в сумерках коридора знакомые до чертиков и черточки спину-шею-плечи, как буквально маяк в темноте и пустоте своей растерянности, и, нагоняя Юнги в один большой шаг, врезается в его спину, чтобы обхватить уже обеими руками. — Джон-и, блин, — шипит Юнги, — если мы сейчас навернемся, и я, не дай бог, себе что-нибудь отшибу, то я тебе потом тоже что-нибудь отшибу, не провоцируй меня. — Хотел бы я на это посмотреть, — мстительно шепчет Иджон ему на ухо и упивается тем, как тело в его руках с готовностью отзывается, мелко вздрагивая. — Ты всегда был таким чувствительным? — прижимается Иджон где-то там же губами. Юнги скрипит зубами и мычит на матерном. — Что? Я не понимаю,— тянет Иджон и решает, что это самый подходящий момент для того, чтобы попробовать «императорский фарфор» на вкус. Юнги в его объятии красиво выгибается, упираясь затылком в плечо, и скупо жалостливо скулит: — Господи, да сделай уже что-нибудь, я сейчас кукухой отъеду нахуй. Иджону два раза предлагать не надо. Хотя это неподходящий оборот, потому что еще как предлагали, а он… Но Иджон умеет учиться на своих ошибках. Он подталкивает Юнги к разворошенной постели и, избавляя на ходу от домашних шорт сразу с бельем, спиной роняет в гнездо из одеяла. — Поскольку никто из нас не готовился, программа будет максимально простой… — предупреждает Иджон зачем-то. Если честно, его нормально так трясет. От всего понемногу: того, что он теперь может прикоснуться к Юнги так, того, что собирается сделать, и того, как Юнги смотрит на него из-под опущенных ресниц, как безжалостно задравшаяся футболка выставляет напоказ его уязвимый впалый живот и пах. — А еще, — хрипло добавляет Юнги, — из-за лишних десяти лет ожидания — еще и позорно короткой. Если что, я предупредил. — В смысле, десяти? — замирает Иджон на середине движения. Юнги отводит взгляд и смотрит в потолок, на хаотично разбросанные по стене фоторамки, карниз и в дальний, наверняка пыльный угол, лишь бы не на Иджона. И взбрыкивает, едва не лягая его коленом, когда Иджон, который за кадром его игнорирования опустился перед ним на пол, укладывает ладони Юнги на бедра. — В каком смысле, десяти? — мягко, но настойчиво переспрашивает он и в качестве аргумента, больше смахивающего на упреждающий удар, легко целует бедро над своими же пальцами. Юнги вздрагивает, ежится, ерзает, и его руки на какое-то мгновение взлетают с одеяла — то ли хотят отодвинуть, то ли подтолкнуть, то ли вцепиться, — однако уже в следующее — падают обратно. — Ты же все понял, Джони-бой, так какого черта? — возвращает Юнги Иджону его же недавний упрек. — Да и почему бы нет? — Но почему ты не сказал мне? Даже не намекнул ни разу… Юнги недолго молчит. — Ты был для меня важнее моих желаний, — шепчет он после паузы и все-таки тянется провести ладонью от скулы к виску, словно ему себя уже не остановить, хотя он так долго старался. — С тобой я становлюсь таким пиздец сентиментальным… Из груди Иджона невольно вырывается смешок — только у Юнги «пиздец» и «сентиментальный» способны так гармонично сосуществовать в одном предложении. Никто кроме него не способен столь точно выдержать эту зыбкую грань между резким и теплым, сделав ее по итогу неотъемлемой частью своей натуры. Но особенно больно бьет в цель тот факт, что этот решительный и смелый человек поставил важность их дружбы выше ценности собственного чувства. — Ты такой дурак, хён, — прикрывая глаза, бормочет Иджон. — Я зна-а-аю, — тянет Юнги за закрытыми веками. — Но все это время мы были вместе, так что я ни о чем не жалею. — Но не так, как могли бы. — Не важно. Это вовсе не мешало мне тебя… Юнги замолкает, не договаривая, а Иджона застает врасплох ощущение, словно он сейчас сорвался с невидимого края (вернее, его столкнули) и теперь на огромной скорости несется куда-то вниз. Он утыкается лицом в теплую кожу под щекой — ему срочно требуется заземление. Иджона давно отпустил алкоголь, но назвать свое теперешнее состояние «в трезвом уме» не повернулся бы язык — разномастных желаний и неконтролируемых чувств внутри столько, что они делают все немного гипертрофированным и нереальным. Иджон сначала делает и лишь потом, когда слышит над головой возглас, сменившийся задушенным мычанием, осознает, что только что оставил на бледной нежной коже первый собственнический знак. Не то чтобы Иджон когда-либо мечтал вот так метить Юнги, чтобы продемонстрировать им двоим (но зачем?) или миру (не дай бог), какая он жадная, несдержанная скотина. И уж тем более он не горел желанием причинять Юнги боль в том виде, в котором она была только болью. Иджон почти готов к извинениям за сиюсекундный порыв, когда его опережают — Юнги и его рука, снова объявившаяся у Иджона в волосах, однако на этот раз не настолько деликатная, а нетвердая и от этого грубовато небрежная. Которая возвращает Иджона обратно, не давая отстраниться далеко. — Е..ще, Иджон-а, — шепчет Юнги едва-едва различимо, как молитву или в бреду, — пожалуй..ста. Разбитый дрожащий Юнги еще смертоноснее, чем хлесткий и беспардонный. Иджон борется с накатывающим сердечным приступом лишь на силе упрямства сперва сделать приятно хёну. — Если бы я хоть раз услышал, что ты такой громкий, то «ушел» бы от тебя намного раньше. Не исключено, что сразу бы на тот свет… — бормочет Иджон, облизывая соблазнительные пока еще розовые следы, которые заставляют Юнги под ним делать долгие заметные паузы в и без того сбитом дыхании и стонать на выдохе, почти не пре-кра-ща-я. — Если бы я сам знал, что так будет, — хрипло прилетает от Юнги сверху, — то надел бы на тебя наушники прежде, чем ты меня завалишь… Стыд-то какой… — Хочешь сказать, что я особенный? — Хочу сказать, что хочу уже так сильно, что сейчас сдохну. Это были хорошие отношения, жаль, что такие недолгие, прощай. — Да щас, кто тебя отпускал, — фыркает Иджон и наконец добирается туда, где его так сильно ждут. Он с самого начала не собирался ни тянуть, ни играть, ни дразнить, ни наказывать Юнги за собственное ожидание. Проблема Иджона лишь в том, что он хочет всего сразу: трогать, целовать, дотошно выискивать чувствительные точки, строить их карты, спрашивать все, что приходит в голову, и отвечать на все, что приходит в ответ, слышать слова Юнги, о том, что он нужен и важен, что желанен, чувствовать их «вместе» сердцем и на ощупь. Во всех этих действиях нет совершенно никакой логики, системы или умысла, откуда бы им сейчас взяться? Просьба Юнги просто придает Иджону наконец направление, которое он, затерявшись в хаосе их притяжения, не мог нащупать сам. С этими мыслями он перехватывает ладонь Юнги, которая рвано шарит по одеялу на краю зрения, сжимает его пальцы, чтобы зафиксировать дополнительную обратную связь, и на пробу проводит кончиком языка по качнувшемуся у своего лица члену, слизывая капельку смазки. Ему приходится буквально поймать Юнги, которого подкидывает целиком, после роняя из получившейся дуги в тихие всхлипы и короткие конвульсивные волны, что так просто не отпускают, а продолжают вспыхивать в мышцах разрозненными импульсами то тут, то там, заставляя те судорожно сокращаться. — В порядке? — шепчет Иджон, потому от реакции Юнги его тоже шарахнуло током мама не горюй. — Нет, да, — хрипит Юнги, — продолжай. Иджон придерживает его понадежнее и опускается уже без заигрываний, плотно обхватывая губами и принимая так глубоко, как может и хочет. Он соврет, если скажет, что не представлял себе этого. К слову, Иджон не помнит, что — помимо фантазий, которые не в счет — делал это с кем-то осознанно. На пьяную голову и в каком-нибудь шальном студенчестве — быть может, кто знает. Но вот после, уже будучи беспросветно женатым на мыслях о Юнги, так близко подпускать к себе никого не хотелось. В конце концов, и чтобы заниматься сексом, целоваться тоже не слишком обязательно… Так что поначалу Иджон думает — ощущения странные: душно, терпко, челюсть с непривычки начинает ныть. А после он вспоминает, с кем вообще и что с ним делает, и все становится на свои места, совершенно естественные и удобные, даже больше — Иджон полон энтузиазма оторваться по полной, как говорится, за себя и за того парня. Из него бойфренд пока так себе, потому что Иджон постоянно ловит себя на том, что на рандомном моменте или эмоции его сознание, будто за ненадобностью, вышибает в белое слепое пятно, и он приходит в себя, когда где-то уже набедокурил. Вот и сейчас его приводит в чувство звучный, пусть и слабый хлопок ладонью в плечо: — Иджо-он-а, не так быстро… — То давай быстрее, то не так быстро, — бурчит Иджон для вида. А сам пытается проморгаться и хоть немного выплыть на поверхность происходящего. Брюки в паху немилосердно давят на собственное возбуждение, мысли кажутся раскаленными и тяжелыми. Вдобавок к этому в Иджона без предупреждения ударяет густая смесь запахов в спальне, к которым Иджон всегда был чувствителен: от тонкой лавандовой отдушки стирального порошка с простыней и остатков парфюма вперемешку с лосьоном после бритья на их коже до банальных пота, слюны и смазки. Все вместе срабатывает — как курильница с дурманом. А следом подключаются глаза: взмыленный, блестящий от испарины, с вьющимися от жара волосами, разбитый, растрепанный, пьяно глядящий на него Юнги — самое чувственное и завораживающее, что Иджон видел за свою не слишком долгую, довольно обыкновенную жизнь. И самое важное, что Иджон хотел бы сохранить в ней на все отведенное ему время. Иджон тянет к своим губам их спаянные с Юнги ладони и мягко целует получившийся замок, иногда соскальзывая языком в зазоры между пальцев. — Я люблю тебя, — не получается у него сдержать. — Это шантаж? — слабо мыкает Юнги. — Или ты не дашь мне кончить? Иджон на секунду задумывается — а мог бы он на самом деле так поступить? И мгновенно решает, что нет. Но все равно для общего тонуса роняет: — А что, какие-то проблемы? — Я убью тебя… — шипит Юнги заместо признания. Почему-то Иджон и не сомневался, что будет что-то подобное. И не ждал, что Юнги поддастся на его провокацию. Юнги сдается по-другому — позволяя увидеть и смотреть, как его ломает под Иджоном, как он льнет ему навстречу и как повторяет его имя, быстро или медленно, глухо или протяжно, но не задумываясь и не сбиваясь. — Знаешь… — подает Юнги голос, тихий и вконец охрипший, когда Иджон наконец падает к нему под бок, подгребая пластилинового, безвольного, уже отключающегося Юнги в свои объятия и прикрывая их вдвоем сверху одеялом. — Я, конечно, надеялся на… Но не был уверен, что когда-нибудь доживу до этого… — А мог бы просто сказать, — целует Иджон его в лоб. — Еще и смеялся надо мной, псина сутулая… Его рука, как если бы не могла остановиться, как будто ей мало и никогда не будет достаточно, продолжает гладить Юнги по волосам, распутывая по ходу влажные пряди и подушечками пальцев с нажимом разминая у корней, отчего Юнги вздыхает и сладко, счастливо мычит. — Я обещал сдохнуть за тебя. Разве это не очевидный знак того, что мои намерения по отношению к тебе всегда были максимально серьезными? — Нет, Юнги. Потому что эти твои абстрактные намерения не давали мне право тебя поцеловать. Я уж не говорю обо всем остальном… — Хочешь прям совсем все, без тормозов? Грязного, вонючего и заебанного? — Заебанного — особенно, — ерничает Иджон. — Ну и хрен с тобой, забирай. Если пожалеешь — твои проблемы. — Здорово, конечно, но это не совсем то, что я хотел услышать. — Я тебя тоже, — глухо, сонно бормочет Юнги. — Так-то лучше.