Часть 4

— Это кто? — вырывается у Иджона, когда он оказывается в студии и внезапно обнаруживает в святилище кошачьего бога незнакомую тень. — Прикольный, да? В коридоре нашел, подумал, вдруг нам надо, — хмыкает Юнги, пока тень блестит терпением в глазах и вежливо покорно молчит. — Да шучу я. Наш батя ребенка порекомендовал. Тоже продюсер, прошу любить и жаловать. Ну или хотя бы не гнобить. А если и гнобить, то исключительно в образовательных целях. — Если не гнобить, то ты бы тогда с себя начал, — буркает Иджон, — ответственный ты наш. Ему воспитание не позволяет спросить вслух, давно ли они таскают в интим их алтаря все, что нашли в коридоре, то есть что Табло насоветовал. Потому что обижать младшеньких — грех. Тем более, если они ощутимо шире в плечах. Как минимум небезопасно. Да и как-то стыдно будет выхватить люлей при своем же котобойфренде. — Бан Чан, — мягонько шелестит тень, так и не дождавшись нормального представления от Юнги. — Для меня большая че… — Давай только обойдемся просто «хёнами», фиг ли эти формальности, — перебивает его Юнги. — Неудобно, знаешь ли, с пивом раскланиваться… Бан Чан без уверенности кидает взгляд на Иджона, и тот моргает ему в ответ с сочувствием, мол, фиг с тобой, давай. Раз поделать уже ничего нельзя, коту проще подчиниться, чем в который раз объяснять ему, что он оборзел. С другой стороны, если бы в нем этой «борзоты» не хватало, то все бы было совсем иначе и черт знает как, а им такого не надо, нет-нет, у них все и так прекрасно. — А чем обязаны? У вас тут была какая-то конкретная цель собраться? — О, я не буду долго отвлекать. Юнги-щи смотрит… — Хён, — вставляет Юнги. — Хённим… — Да что с тобой не так, ребенок… Юнги прерывается лишь потому, что Иджон все-таки делает последний шаг до его кресла с высокой спинкой и хотя бы отчасти под ее прикрытием плавно оборачивает свои пальцы вокруг его горла. Почему у Иджона получается именно такой жест, он вряд ли может объяснить. Зато до Юнги доходит сразу и, кажется, по всем нужным и ненужным направлениям. — Что? Слишком? Перегибаю? — хрипло уточняет он и пялится, облизываясь, на Иджона снизу вверх. — Ну простите. Текст и правда хороший, он который принес… Ты его один собрался исполнять? На молчание с дивана они с Иджоном оба поворачивают головы и ловят за хвост, как Чан, дернувшись, отводит глаза. — Он такой личный. Быть может, посвящен кому-то?.. — Юнги, — предупреждает Иджон и делает свое прикосновение капельку плотнее. А Юнги продолжает веселиться, все ему, видите ли, оранжево, что не фиолетово: — Ребенок, ты там живой? — Ага… — откашливается Чан. — Это ничего, что... я тут? — А ты торопишься? А я еще не дочитал. Ты только, пожалуйста, скажи, если мы вдруг тебя смущаем… «Мы?» — про себя вздыхает Иджон, как будто он вообще здесь причем. Стоит, кое-чей тараторящий пульс пальцем наглаживает. Хоть сколько этот засранец может прикидываться владельцем их мира, а что его все равно вот так не без помощи Иджона изнутри исподволь разматывает, спрятать там — на контрольной точке — не может. Отвлекшись на эту мысль, Иджон пропускает момент, когда Юнги прибавляет: — Или если ты ждешь более наглядных пособий. Пальцы сжимаются сами с собой. — Та бли-ин, — шипит Юнги, непроизвольно сводя колени и подтягиваясь в кресле, — если ты считаешь, что таким способом можешь меня заткнуть, то еще немного, и ребенок точно увидит лишнего. — Я, пожалуй… — Сидеть. А хотя нет, знаешь, можно попросить тебя принести кофе? Не сочти за обязаловку, так-то мы не сторонники эксплуатировать детский труд… — Хён, ну не настолько я… — Да вижу я, насколько ты. Просто хочу, чтобы ты был уверен: это не неуважение к твоему возрасту или статусу, что я гоняю тебя на посылках, окей? Мы с Джони как раз пару словечек по делу пока перетрем, и тебе заодно будет спокойнее, да? — Конечно. Я вообще могу… — Кофе, — повторяет Юнги. — И возвращайся. Когда Чан с тихим шорохом выскальзывает за дверь, Иджон уже сидит подальше от Юнги (и греха) — на диване — и тыкает оттуда в Юнги пальцем: — Что вот ты устроил, скотина-хён?.. — Это я-то? По-твоему, я сам себе тут организовал внеплановый стояк? — Зачем ты его провоцируешь? — А почему нет? Батя говорит, этот робкий вундеркинд вырастет в нового тебя или меня. Если, конечно, сможет преодолеть свой комплекс неполноценности. — И ты, значит, решил его раскрепостить. Юнги откидывается в кресле, бездумно почесывая освобожденное горло, и вздыхает со странным выражением лица: — Я решил, что если песня мне зайдет, то я ему подскажу, как довести ее до ума. И она мне зашла. А это значит, что у нас с малым есть все шансы поработать вместе. Ты планируешь все это время беречь его покой и за ручку держать, а еще — про запас сердечные капли? Или позволишь нам все же привыкнуть друг к другу? Или, быть может, ты считаешь, что мне не хватит ума поставить рабочие вопросы вперед хиханек с хаханьками? А, Джони? — Я не… — Что «не»? Не стану скрывать, мне понравился приемчик, которым ты воспользовался, а вот повод для него — вообще нет. Приревновал, так и скажи. — Так и говорю, — огрызается пристыженный Иджон, потому что если разгрести пышную пену возмущения из-за отсутствия кое у кого тормозов и моральных принципов (что на самом деле не является правдой), то лишь это и остается. — Супер, прояснили. А теперь иди целуй, и забыли. — Ты такой… тиран, — бормочет Иджон, когда уже склоняется над Юнги, опираясь на подголовник его кресла. Ну вот что поделаешь — прислушивается он голосу разума или к чему-то еще, а щелчок ноготков бóрзой кошачьей лапки, и он тут как тут. — Сказал человек, который еще каких-то десять минут назад состряпал мне тут ошейник из собственных пальцев… На этом Юнги, будто в отместку, щедро запускает ладони Иджону в волосы со вплетенными в них бусинками, чуть-чуть тянет, как настоящий кот от полноты чувств. И какое-то время они совершенно беспечно целуются, пока снова не слышится скрип двери. — Ох, простите… — в ужасе съеживается на пороге незнакомый пацан, который чем-то неуловимо напоминает бжд-куколку. — Чьих будешь? — не меняя положения, вскидывает бровь Юнги. А вот Иджон слегка деревянно разгибается, чтобы вернуться обратно к дивану. Они, конечно, не особо скрываются, и агентство обо всем в курсе. Но вот так бездарно палиться перед кем-то из младших — шанс реально нажить себе на жопу ненужных сплетен. — Искал друга, сонбэним, — мычит пацан, и такой у него несчастный-пренесчастный вид, как будто сейчас губы доест и за локти возьмется. — Простите, сонбэним… — Да расслабься ты, гос-с-споди. Юнги встает, хаотичный, как бес, в своей милости. Доходит до двери и за острый выступ плеча тянет незнакомого «ребенка» в студию, прикрывая за ним дверь в коридор. — Джони, кинь воды... Так и кто ты, что за друг? — повторяет он, когда гость делает пару глотков и более-менее перестает изображать пособие по сердечному приступу. — Мы из другого агентства, Юнги-сонбэ, — икает пацан. — Хван Хёнджин и Бан Чан. — Ах, Бан Ча-а-ан… Ну тогда присаживайся, он должен скоро вернуться. А то ты выглядишь так, будто тебе не помешает присесть. Давай-давай, не съест тебя Иджон-сонбэ. Он, кхм, на моно диете. Хёнджин давится водой по дороге к дивану и оглядывается, словно хочет удостовериться — не ослышался ли? Но Юнги уже снова плюхается к своему столу и измочаленной бумажке на нем, которую, по всей видимости, и принес Чан. — Ты, кстати, читал? — кидает он в пространство. Иджон на секунду замирает, но быстро смекает, что это не по его душу. Самое смешное, что Хёнджин даже не допускает мысли — что это может быть адресовано ему. Поэтому Юнги приходится бросить взгляд через плечо и позвать его уже адресно: — Хёнджин-щи, ты видел «Красные огни» Чана вашего? Что думаешь? — Я-а? А… Ну они… Очень… Смелые, я бы сказал. В духе Чан-хёна. Вы не смотрите, что он такой молодой, он пишет много лирики и уже давно. — И кому посвящена песня, знаешь? — уточняет Юнги как бы между делом. — Ко..му? — переспрашивает Хёнджин. Бедный ребенок, вздыхает про себя Иджон. Однако памятуя о своем предыдущем промахе, на это раз сознательно выбирает не вмешиваться. Пусть кот сам в свои игры играет, если ему так хочется, с Иджона взятки гладки. — Не знаешь? Ну ладно. А твоя специализация какая, если ты тоже в агентстве? Танцы, вокал, вижуал? — Танцы, — буркает Хёнджин. То есть вижуал, думает Иджон, а хочет вокал. И Юнги точно так же думает, судя по взгляду, который он вскользь кидает на Иджона. — Песня Чана не выйдет в одного, — вздыхает. — Есть у вас кто-то еще, кто бы помог? Или нам среди своих стоит поискать? Правда, если агентства начнут договариваться, может затянуться… Хёнджин мусолит длинный рукав толстовки в пальцах, и вид у него снова драматичный и многозначительный. Если эта песня посвящена ему, внезапно приходит Иджону на ум, то у Чана явно должен быть кинк на слезы и один из комплексов — гиперопеки. А после Иджон хочет ударить себя и побольнее, потому что ну что это вообще за неуместные домыслы? — Джони? — М? Мои сейчас все в турах, — отвечает Иджон в нужном Юнги тоне. — Не хочешь Чимину предложить? — М-нет, не та весовая категория. За ним пока что наш малыш Чан-и потеряется, а нам его надо подчеркнуть. Но энергетику ты угадал верно, нужен кто-то сасный — какая песня, такие и черти. Красный, разумеется, концепт, возможно, с цепями и прозрачным намеком на пожестче, горяченькая хоряга… — Я могу помочь с танцем, — предлагает Хёнджин. — Мы с хёном часто тренируемся в паре. — Да? — удивляется Юнги и молчит как-то слишком долго, вместо того, чтобы спросить сразу. Иджон даже успевает решить, что он вообще уже отвлекся на что-то другое, помимо интрижек, пока Юнги наконец не произносит: — Так, может, ты и вокал попробуешь, раз все равно здесь? Трейни по умолчанию должны уметь все, не поверю, что ты совсем не можешь в пение. Гениально! Иджон аплодирует ему про себя стоя — даже зная и все прекрасно понимая, хрен придерешься. Хёнджин же тем временем сопит, но делает это исключительно молча. Не спасает даже то, что вот так не отвечать на прямой вопрос старшего попросту невежливо. — Что ж… — роняет Юнги. — В таком случае расходимся на поиски вокалиста. На сегодня все. — Юнги-сонбэ, — дергается Хёнджин, понимая, что упускает сейчас не только свой шанс, но и шанс своего Чана. — Но я не… Меня не ставят на вокал. Не хочу испортить Чани-хёну… — Ты текст видел? — прервает его Юнги. — Видел, — шепотом отвечает Хёнджин. — Слова знаешь или дать? — Знаю. — Вот и ладушки, дуй в «аквариум». — Но я… — А если вдруг что-то не выйдет, то подключится наш второй сонбэ, — Юнги хитро усмехается в сторону Иджона, — и сделает нам все по красоте. Давай, Джин-и, пока не вернулся твой Чани-хён, иначе мы встрянем в новый круг непреодолимых противоречий, и тогда все точно затянется хрен знает на сколько. Хёнджин, нервно оглядываясь, уходит, а Юнги ненадолго поворачивается к Иджону. — Шантажист и интриган, — констатирует тот. — Ага, — кивает Юнги, — а теперь мне надо, чтобы ты перехватил Чана где-то по дороге и дал нам время на хотя бы две-три пробы. — И что я, по-твоему, должен с ним делать все это время? — Ой, да скажи, что его какой-то Хёнджин искал, и мы отправили его в кафетерий. Я уверен, что большего и не потребуется. Пока он туда-обратно слетает, то на то и выйдет. — Ты уверен? — Да пофиг, уверен я или нет, мы уже в процессе. Не тормози, Иджон-а, позже сочтемся. Иджон даже не придумывает ничего сверх — стоит только упомянуть Хёнджина, как Чан вручает ему кофе для Юнги и тут же уносится на ложные поиски. Иджон под шумок протискивается обратно в студию, пристраиваясь еще одной покорной тенью на диване, слышит даже без наушников, что и голос у «ребенка» есть, и в ноты тот без труда попадает, даже если еще не совсем в том характере, что им надо. Иджон смотрит на полупрофиль Юнги в скудной подсветке пульта и экранов, и ему, как малолетнему пиздюку, стыдно. Кого он вот тут чему собрался учить? Этого вот всемогущего пресвятого преподобного? Который в одно лицо без преувеличения владеет и телом, и разумом Иджона, его мечтами и планами, его настоящим и будущим, их «вместе» в конце концов. Это еще помимо распоряжения парой-тройкой (десятков) миллионов прочих судеб: фанатов, команды, агентства, трейни… — Иджон-а… — в какой-то момент тихо зовет Юнги. Иджон поднимает глаза от телефона, где до этого слепо листал фотки в галерее, а там все, как у сильной независимой женщины: кот, кот, кот, кот, так, сяк, спит, ест, дуется, зацелован, — и все, разумеется, Юнги. Отвлекся, называется. — Глянь, — кивает Юнги на комнату записи. Иджон переводит взгляд и хочет со стоном пробить себе лоб: это они тут за закрытыми дверьми пытаются не палиться, да? А вон тех двоих за стеклом не смущает, что они тут для них с Юнги, как в телевизоре? На пульте и погромче можно сделать, если надо, хоть звук вокруг. — Да ладно, все равно на сегодня ничего путного уже не выйдет… — хмыкает Юнги. Он стягивает с себя наушники, откладывая на стол, и со вкусом и кряхтением выгибается на своем месте. — Это ты его туда отправил? — спрашивает Иджон, ему снова нужно отвлечься, потому что он в очередной бессмысленный раз борется с желанием оказаться к Юнги как можно ближе, а еще лучше — забрать его к себе на диван. Но тогда они окажутся ничуть не приличнее младших, с той лишь разницей, что по эту сторону стекла. — Не-е-е, — улыбается Юнги, — он только зашел, вспыхнул, как упаковка «Хайнца», разглядев своего Джин-и за стеклом, и ускакал… Не знаю, спасать, может. А там у них уже у обоих мозги отшибло. Забавно, да? — Что ты переводишь всех в свою религию? — Моя религия — это музыка. Всем бы такую религию, и в мире б не было войны. — Ну не зна-аю, порой некоторые твои фанаты настроены очень даже радикально… — Ой, и всегда-то тебе есть, что ответить, заебал. Иджон смотрит на Юнги, приподняв бровь. А губы Юнги, вопреки резкому тону, улыбаются. И он на автомате касается их кончиками пальцев, о чем-то задумавшись.  Они бы так долго могли: Юнги — блуждать в своей голове, рассеянно обозревая армии своих гениальных идей, а Иджон — наблюдая за ним.  Однако Юнги моргает, вздыхает глубоко, а после резко щелкает выключателем на панели. Отчего свет в комнате записи гаснет, и в наушниках на столе слышатся нестройные возгласы. — Чтоб не расслаблялись, — фыркает Юнги. — Ну что, Иджон-сонбэним, шороху навели, и домой?