C1

      Чимин — взрыв.       Взрывная волна, что накрывает с головой как ядерный гриб. Ударяет, впечатывая в поверхность.       Он всегда был таким.       Таким ярким, что слепил глаза.       Правда, никто не знал, что сердце у него на плахе уже давно ожидает приговора. Никто не знал, что он уже давно почти что неживой. Вокруг него шум и яркость звёзд софитовых, а внутри взрывы в темноте.       Чимин явно не тот, кем его считают.       Он злится, когда что-то не получается. Не смущается, когда ему говорят, что он прекрасен. Играет всё это перед камерами, а на самом деле он просто вынос мозга. На самом деле он не милый мальчик. Иногда ему кажется, что он самый злой человек на свете.       Иногда ему кажется, что однажды это его сожрет, по кускам разрывая душу.       Чимин вовсе не дружит с Юнги, хотя перед камерами они лучшие друзья. Он Юнги на самом деле не переносит на дух. Он так и не научился быть с ним рядом и чувствовать себя нормально. Будто только один вид человека вызывает взрывы метастаз в мозгу. Кажется, всё это никогда не пройдёт. Никогда и ни за что.       Он пытался. Правда пытался, но всё всегда оборачивалось в немое кино, ведь ярость глушит слух. Ведь злость кипящая не дает слышать свои собственные слова.       Они знакомы так много, что кажется, будто всю жизнь были вместе. Где-то рядом. Только Чимин так и не привык. Так и не смог с ним быть рядом. Каждая встреча вне камер — это крики. Крики, что доводят до бешеных слез. Каждый раз ругань, от которой вздрагивают их почти что братья.       Чимин старался, но не получается.       Он его ненавидит.       Так сильно, что хочется иногда откусить себе язык, лишь бы только не ощущать эту горечь. Не ощущать эту кислоту, что разъедает рот, стоит лишь только попытаться сдержать свой собственный яд. Пак иногда думает, что он худшее, что только есть на этом свете. Он иногда эфемерно кожей чувствует отвращение собственных друзей.       Отвращение от его слов.       Поступков.       Ему бы наплевать, но кожу-то раздирает. Кожа чешется от ощущения, будто он весь грязный вплоть до позвонков. И как бы ни пытался, у него не получается очиститься. Не получается эту грязь смыть с себя. И тело раздирал до крови. И татуировки делал, лишь бы только скрыть. Но не помогает. Эта грязь…       Она прилипла изнутри, её не уберешь.       Её можно лишь выблевывать каждый раз после ужина, только бы не чувствовать этот мерзотный ком пыли. Не ощущать внутри себя эту слизь. Не чувствовать, что вместо крови у него злость на весь ебучий мир.       Его жизнь на колени ставит, а он взамен ненавидит всех вокруг.       Наказывает с жестокостью особой.       Ненавидит так сильно, что проще себе глотку ногтями разодрать, только бы не быть настолько злым. Лишь бы только не чувствовать себя дерьмом бездушным. Но каждый раз одно и то же. Без своей боли он никто. Без этих чувств он лишь кукла некрасивая в дорогой обёртке. И плевать ему на то, что его возводят в идол поклонений. Плевать, что люди миллионами готовы падать у его ног, хребты ломая. Плевать и на то, что если он скажет слово, то ему ботинки грязные оближут лишь потому, что он так сказал.       Он никто без того монстра, что в нём живёт.       Он никто хотя бы потому, что он не он.       Иногда кажется, что жизнь над ним жестоко посмеялась. Хохочет до сих пор, видя, как он всё сильнее загибается от себя же. Нет, он не ненавидит себя. Он себя обожает, блять. Он себя возводит в уровень «точно Бог». Но никому и никогда не признается, что в тайне за нарциссизмом прячет боль.       Если Чимину плохо, то будет плохо всем.       Если Чимину больно, то он уничтожит всех.       Если Чимину захочется, то он пересчитает каждый позвонок перед тем, как человека сломать своим ботинком из дорогой крокодильей кожи.       Кажется, что он антихрист. Что он тот, кто был рождён с уже начертанной судьбой ненавистным всеми быть. Рождён не демоном, но человеком, у которого внутри тьма густая, почти непроглядная, что купает душу в дегте и без мёда. Пак таким ведь не был никогда. Ни-ког-да. Его жизнь просто-напросто сломала, переломив кости об колено. Превратив его жизнь в труху.       Он не сам. Он не по своей ведь воле.       Просто однажды на колени стоило упасть, и, поднявшись, изменился взгляд. Теперь в его глазах лишь ненависть холодная. Ледяная. Дотронувшись до неё однажды, можно потерять себя в этом морозе навсегда.

***

      — Ещё раз! — крик по залу.       Крик, что отскакивает от стёкол зеркал, развешенных по периметру. Зеркал, что видят чужие мучения не первый раз.       Чимину не нравится.       Для Чимина это не идеально.       Для Чимина всё это — ошибка на ошибке.       Ему хочется, чтобы всё было идеально. Всё по нотам каждым шагом. Каждым поворотом. Но у них не получается. Не получается то, что он требует. Они будто специально запарывают самые лучшие моменты в танце. А у него опять злость. Опять ярость, потому что гробят его труд. Они будто специально саботируют то, что он так старался придумать.       Он хочет не так много. Просто идеала. Просто шагов, которые попадают в ритм. Просто лёгких поворотов, а получает жалкое зрелище, что раздражает глаза.       — Чувак, давай завтра? Мы здесь как проклятые пашем уже хер знает сколько времени… — Тэхён пытается. Тэхён старается, чтобы всем было хорошо.       Но лучше бы он молчал.       Лучше бы он своим красивым голосом не взрывал барабанные перепонки. Лучше бы он вообще не пытался, потому что у Чимина, кажется, дёргается глаз. Кажется, что он готов задушить почти что брата за жалкие слова.       — Завтра? Конечно… — и, сверкнув глазами, поворачивается к группе. Почти молниеносно. Как вампир в этих дурацких американских сериалах, что крутили в начале нулевых. Чимин оглядывает группу.       Оглядывает их так, будто готов своим взглядом сжечь.       Распять каждого на этом вот паркете.       Или приложить о зеркала, разбив чужие щеки в кровь.       Чимин не виноват в том, что они не могут. И они не виноваты тоже. Но почему тогда он может тренироваться сутками, чтобы идеально знать каждое движение? Чтобы жить этими грёбаными пародиями на искусство. Настоящее искусство. Почему он может не ныть? Почему он может и старается?       Но почему они не могут, он не понимает.       — Тэхён прав, бро. Мы здесь почти с утра. Посмотри на Джина, он уже стоять не может, не то что музыку слыш… — Хосок. Хосок подаёт свой голос. А Чимину искренне хочется вырвать ему язык. Заставить замолчать. Заставить просто создать тишину, которую он так сильно обожает.       Жалкие оправдания.       Жалкие попытки танцевать.       Жалкие попытки научиться тому, чему он учился столько лет…       — Я сказал сейчас. Отсюда не выйдет никто, пока вы не попадете секунду в секунду. Пока я не увижу, что всё идеально, вы не пойдете домой и не ляжете спать. Вы не будете пить, есть. Да мне плевать, но вы обязаны сделать всё идеально! — ему не стыдно. Ему совсем не стыдно за те слова, которые он роняет из своего рта, не думая, что ими ранит.       Ему до лампочки вообще, что там и как.       Ему всё равно, потому что всё не идеально. Потому что злость купает его в себе как в холодной воде. Кажется, Чимин утопает в этой ярости. И, ставя музыку на повтор, он слушает чужие вздохи. Маты. Слушает всё, что о нём шёпотом говорят. И ему всё равно. Правда всё равно.       Отсчёт.       Раз. Два. Три.       И шаги с первых секунд.       И в такт.       И в ритм.       И он смотрит. Он высматривает. В каждого вглядывается. В шаги. В плавные движения рук. В резкие повороты тела. Смотрит, почти что не моргая. Запоминает каждое движение, хотя и так всё помнит наизусть. Хотя и так сможет станцевать, наверное, с закрытыми глазами.       Чем больше смотрит, тем больше понимает.       Чем больше понимает, тем меньше в музыку вслушивается, отсчитывая тяжёлые шаги.       Он знает, какой звук должен быть от ботинок и в какой определённый миг. Он по звуку чужих кроссовок ошибку может определить, даже не смотря. А чужие движения создают единый ритм.       Чимин слушает и почти что улыбается, когда всё идёт несколько секунд идеально. Почти до скрипа половиц танцзала всё прекрасно. Он почти что улыбается, впадая в транс, а потом слышит скрип подошвы и музыку со вздохом отключает. Поворачиваясь, видит Джина, у которого на глазах пленка слез, а вокруг него толпа.       И это как взрыв. Внутри Чимина опять гром гремит.       — Ещё раз, — со вздохом тяжёлым. Он на Джина почти не смотрит. Почти не видит, что тот даже встать не может. И несколько секунд копошений. Несколько секунд тяжёлого дыхания. А он стоит, уткнувшись в телефон, пытаясь понять, где же в музыке он переборщил со сложностью движений. Для него это вот нормально, а для шестерых парней — непосильная задача. Он уже думает о том, чтобы упростить. О том, чтобы, возможно, внести маломальские изменения. Не для них, нет. Для себя. Просто потому что глаза смотреть не могут, как уродуют искусство, которое он не одну ночь создавал. И внутри, кроме усталости и безысходности, ничего больше нет.       Пустота — и только.       Злости нет. Лишь ощущение кислости на языке, будто он опять и снова облажался. Чимин в транс впадает, прокручивая движения в голове как старый чёрно-белый фильм. Крутит как на плёнке и думает, что неплохо бы, наверное, было бы убрать парочку движений, которые стопорят их всех на середине. До середины всё терпимо. До середины можно хоть как-нибудь на это всё смотреть.       А потом…       А потом у Чимина глаза краснеют от уродства перед ним.       — Нет, — до ушей долетает чужой голос. Такой инородный. Такой чужой. Вырывает его из транса. Вырывает из размышлений. Оттуда, где ему на жалкие секунды привиделся покой. Телефон кладёт обратно на колонки и, поворачивая голову, влипает во взгляд, где злость пышет жаром. Надо же. Злость такая, что могла бы побороться, наверное, с его. Только у Чимина она холодная. Колкая. Такая, что морозит кровь. Такая, что иголки по позвоночнику распространяются, боль несладкую принося. Кажется, у него снова мир исказился и стал королевством кривых зеркал. Он смотрит в чужие лисьи глаза в упор.       Борьба льда и пламени.       Ещё чуть-чуть — и кто-нибудь сгорит.       Ещё чуть-чуть — и кто-нибудь замёрзнет навсегда.       — Что ты сказал? — выходит почему-то хрипло.       Выходит почему-то почти с надрывом.       Пак чувствует, как внутри эта ненависть начинает оживать. Как она, змее подобно, начинает его кусать то тут, то там. И не хватает рук, чтобы удержать на цепи собственные чувства. Он лишь чувствует в воздухе запах молний.       Молний, которые поджарят каждого на жалея вовсе.       — Я сказал нет. — Юнги не расшаркивает.       Юнги головы не опускает.       Он всё так же упорно смотрит в чужие глаза. Всё так же упорно отказывается уступать диктатору. У Юнги нервы тоже сдают. Он не может смотреть на жестокость по отношению к своим друзьям. А тем более слушаться кого-то беспрекословно — это не его. Пусть Чимин нахуй сходит со своим неуемным желанием быть лучше всех. Юнги под его дудку крысолова плясать не будет больше точно. И внутри желание наконец поставить сопляка на место горит так, как никогда. Так, как никогда и не должно было. Но что поделать, видимо, участь такова. Юнги готов с Чимином драться до последнего, лишь бы только тот перестал делать из себя ебанного Бога и повелителя земного царства.       — Вон, — стук сердца в ушах как пулемёт.       Стук такой, что, если честно, оглушает.       Он не слышит ничего, кроме голосов демонов на ушко. Не слышит ничего, кроме «разорвать». Не замечает, как зал пустеет. Не замечает ничего, кроме взгляда, что его буравит, пытаясь, наверное, убить. И дыхания не хватает на успокоиться и спокойно поговорить.       — Кто тебе сказал, что ты можешь вмешиваться туда, куда не просят? Кто тебе сказал, что ты имеешь право похабить мой труд? Кто ты вообще такой, чтобы лезть в моё дело? Кто тебе, блять, разрешил говорить мне «нет»? — шаг за шагом.       Всё ближе.       Метры сокращаются между ними, а по залу раздаются звуки.       Раздаётся голос, казалось бы, убийцы. Чимин убивать готов. Это унижение. Унижение, куда из раза в раз его окунает носом Мин. Из раза в раз он лезет туда, куда ему лезть дозволения не давал никто.       Демоны смеются.       Демоны хохочут.       Демоны на ушко шёпотом велят убить и сбросить с верхнего этажа, чтоб наверняка. Чтоб раз и навсегда истребить свою головную боль, что ночами спать ему давно уже не даёт.       — Я. Мне ничье дозволение не нужно. Я буду делать всё, что захочу. Если я захочу, я скажу тебе «нет». Если я захочу, то просто не буду учить твои ебучие танцульки. Если я захочу, здесь никто дольше положенного не останется, — руки болеть у Чимина начинают. Пальцы судорогой начинает скручивать. Болит. У Пака руки болят вместе с пальцами от желания вцепиться в чужую глотку и придушить гребаную змею, что в доверие втерлась ко всем, но только не к нему.       — Я, я, я, я. Только я. Ты не грёбаный король этого мира, Мин. Ты должен делать то, что и другие. Если я сказал, что вы все будете танцевать до того момента, пока не будет идеально, значит, вы будете. Будете, — шипит как змея прямо в лицо. Ещё чуть-чуть — и кинется, грозя цапнуть острыми клыками, в которых наверняка есть яд.       Чимин смотрит.       Но Чимин почти ничего не видит.       Чимин слушает, но ничего не слышит.       Ярость взрывает всё. Перед глазами алые пятна, будто кровь.       Ногти впиваются в ладони до боли. Он зубы сжимает так сильно, что, кажется, скоро раскрошит. Чужое спокойствие с лица хочется стереть. Кулаком съездить по губам, чтобы ощутить вкус крови. Вкус железа на языке, который наверняка будет горчить.       — Да кто ты, блять, такой, чтобы тебя все слушались. Я не король, а ты тем более. Тебя вообще никто слушать не обязан, ты даже не пятый тут по значимости. Ты самый первый, но с конца. — Юнги не шипит. Юнги не кричит.       Он только говорит.       Спокойно.       Так спокойно, что будто сказку рассказывает ребёнку на ночь. Кажется, что совсем не злится. И глаза его убийства не обещают.       — Ну давай тогда, попробуй выступить без меня. Я посмотрю из зала на твой позор как танцора, у тебя же обе ноги левые. Ты без моих танцев всего лишь смазливая мордашка и далеко не лучший рэпер в мире. Остальные смогут, а ты сможешь? — подаётся чуть корпусом вперёд.       Совсем близко. Они почти соприкасаются грудными клетками, и Чимин чувствует чужое, не совсем уже спокойное дыхание. Ему практически никогда не удаётся Юнги задеть. Практически никогда. Но сейчас Мин, кажется, подастся вперёд и с головы нанесёт удар зазнавшемуся парню. Ещё чуть-чуть — и бешенство оближет чужие губы кровью. Заставит ей харкаться.       Совсем чуть-чуть осталось до точки невозврата.       — Без тебя смогут все, а ты без группы пустое место. Посредственный голос, посредственная внешность. Ты весь посредственный. Я даже понять не могу, что ты тут делаешь, — и почему-то у Чимина колет.       Что-то внутри колет.       Заставляет замереть.       Будто воткнули в сердце нож — и прокручивают медленно-медленно, заставляя кашлять кровью, пока моторчик бьётся из последних сил.       — Сказал тот, чьи тексты без группы бы даже и света не увидели. Ты думаешь, что великий композитор. Великий писатель, блять. Лучший продюсер. А на самом деле единственное, что тебя вытащило на эту вершину, — так это любовь маленьких девочек. Я посредственный, но меня никто и никуда не тащит и не тащил, — губы облизывает. И во рту Сахара. Только не остановить этих слов ядовитых. Они вылетают так, словно ничего не стоят.       Не стоят этого разочарования в глазах того, кто старше.       А Чимин как в припадке теперь хочет лишь сделать так больно, как только может. Так больно, на что он только способен.       Посредственность.       Чужие слова как эхо в голове. Как шёпот в ушах ласковый. И громкий голос где-то в сердце. Такой громкий, что заставляет душу дрожать как лист осенний на ветру.       — Но меня в отличие от некоторых хотя бы любят. Слышишь, меня любят. Меня восхваляют. Меня слушают. Меня ждут. А ты… А что делают с тобой? Ненавидят? Это ты считаешь своим главным достижением? То, что тебя ненавидят, и ты, видите ли, добился всего сам? А чего ты добился-то? Презрения группы? Страха сказать тебе нет? — и Чимин задыхается.       Воздуха резко не хватает. Лёгкие в судороге скрутило.       Больно.       Ему больно.       Настолько больно, что перед глазами темнеет. Это как конвульсия эпилепсии. Вот был свет, а вот темнота и пена у рта.       — Заткнись, блять. Кто ты вообще такой, чтобы меня судить? Ненавидят меня. Боятся меня. Да пусть хоть убивают, тебе-то какая разница? Судишь меня, а сам-то? Сам-то? Талант у тебя невъебический, да? Ты самый лучший? Рэпер номер один в стране? Да всё это блять ширма. Ты этого не стоишь. Ты, как человек, — лишь жалкий потакатель чужих прихотей. Фанаты захотели, ты и побежал делать. А без этого всего ты, сука, кто? — Чимину больно.       Правда больно.       И дыхание всё ещё не вернулось.       Он тонет в этой агонии. Он брызжет ядом как в последний раз. Как змея перед смертью. Только вот Юнги уже выиграл почти. Юнги его за всё ещё живое тронул и нож воткнул.       — А зачем мне знать, кто я без этого всего? У меня это есть и будет всегда. А ты всего лишь жалкий нарцисс, который чужим трудом зарабатывает славу и бабки. Тебе больше ничего не нужно. Ни друзья, ни братья, ни семья. Всего лишь жалкая холодная глыба, которая ненавидит весь мир. Всего лишь жалкая пиявка, что сосёт из других жизнь. Ты не знаешь, что такое любовь. Не знаешь, что такое дружба. Ты ничего вообще не знаешь. Ты ничтожество… — ещё одна стрела.       Ещё одна пуля прямо в мозг тому, кто ещё не оправился от первого удара.       Ещё раз — и теперь пластинка в голове.       Голос почти что ласковый. Голос, говорящий одно и то же. Слова, смешивающиеся в какофонию звуков, что теперь будут преследовать точно не одну неделю.       — Может, и не знаю. Но зато мне не приходится мучиться каждый день, Юнги. Мне не приходится слушать стоны Тэхена, пока Гук трахает его прямо за стеной. Мне не приходится прятать глаза, когда Чонгук обнимает своего парня. И это я-то жалкий? А ты тряпка, об которую вытирают ноги те, кого ты любишь, — у Чимина всё размыто.       Плёнка на глазах.       Стекло, которое только тронь — и трещины пойдут.       Чимин позволяет увидеть свои разломы. Свои сломанные кости. Позволяет. Но с достоинством, которое заставляет голову вверх поднятой держать.       — Ага, это ты вытираешь обо всех ноги. Я жду того момента, когда у всех откроются глаза и тебя выгонят к чертовой матери. Ты никому не нужен, — и всё так же спокойно. С улыбкой и яростью в глазах.       А у Чимина сыплется стекло внутри.       Это он опять ломается под чужим давлением. Это он опять рассыпается, пока кто-то другой хрустит его костями. И Чимину больно. Казалось, что боль никогда от него не уходила. Никогда. Она словно преследовала его по пятам. Наступала на пятки, а потом обнимала крепко-крепко, пока он, подобно птице, пытался вырваться из железных оков.       Это только казалось так…       Потому что та боль по сравнению с этой — ебучее ничто. Потому что та боль, оказывается, его ласкала с головы до пяток. А сейчас она кусает его вены, сухожилия и держит за глотку слишком сильно, будто бы хочет кадык вырвать, чтобы оставить неживым.       — Меня не будет в этой группе только тогда, когда я сам этого захочу. А до этого момента я буду мозолить тебе глаза. Бесить тебя. Делать тебе больно. Я буду тебя уничтожать день за днём, пока ты не встанешь передо мной на колени и не попросишь за всё прощения, — и всё, что он слышит в ответ, — это смех       Смех такой заливистый, что режет идеальный слух.       Чимин в первую очередь тот, кто родился с абсолютным музыкальным слухом, и этот смех уши в кровь раздирает, а мозг убивает.       — Ну так уходи. Не смеши людей вокруг. Ты тот, кто тянет нас на дно. Уничтожать меня? Стоит мне открыть свой рот в правильном месте, и тебя сожрут все, кого ты называешь тупыми девочками. Тебя уничтожат, а я даже фас не скажу. — Чимин не боится.       Пак давно уже ничего не боится.       Ему всё равно.       Самое худшее, что могла эта жизнь сделать, уже сделала. Больше бояться нечего. Сломается, потом снова пазл из собственных внутренностей соберёт. Умрёт морально, а потом воскреснет и будет жить всем на зло. Чимин будет улыбаться так ярко, как только может, чтобы остальные взрывались.       Пусть ему будет больно.       Пусть будет ощущение, что он сам себя вскрывает без ножа.       Пусть всё на свете будет.       Но он не боится ничего.       — А самому со мной разобраться тяжело? Хватает только на тявканье исподтишка? — он подходит ещё ближе. Теперь они вплотную. Теперь они друг к другу прижимаются, будто в поисках тепла. В помещении напряжение тянется как ток по проводам.       Ещё чуть-чуть — и взорвётся всё вокруг.       — Не хочется мараться о такую грязь. Ты же не человек, ты падаль, Пак. И сколько ни выблевывай из себя еду, ты всё равно останешься гадким и грязным. Это бы не исправило, даже если бы тебе залили в глотку хлорку. Ты погань, от которой нужно было избавиться ещё до начала нашей карьеры, а теперь ты опухоль, которая распухла до таких размеров, что тебя не вырежешь. — Чимин жмурится, пока чужой голос шёпотом говорит те вещи, которые никто и никогда не трогал.       Никто.       Никогда.       До него.       Хочется только сбежать от ощущения, будто на него вылили ушат дерьма, пока он стоял и слушал. Пока он собирался с силами сделать хоть что-нибудь. Сдержаться из последних сил, чтобы не пустить слезы, постыдные и никому не нужные.       Звон.             Единственное, что слышит, — это звон.       Он не чувствует ни рук, ни ног.       Будто бы ладошка от боли не горит.       Будто бы ничего не было.       Он только смотрит на кровь, что выступила на чужой губе. Только теперь ему всё равно. Он не хочет расправы. Он больше не злится. Он просто хочет, чтобы Юнги испарился. Ушёл, оставил его одного. Чимин будто снова оказался в том возрасте, когда ему все вокруг твердили, что из-за веса он портит всю картину группы. Что остальным будет без него ещё лучше.       Он видит только, как в замедленном режиме голова Юнги в бок поворачивается. Видит только, как его длинные волосы накрывают щеку от резкого движения. Видит, как Мин медленно поворачивается. Видит, как чужие глаза смеются, а он сам улыбается, будто ему рассказали самую смешную шутку. Видит, как чужие пальцы прикасаются к губе и вытирают кровь.       — Захлебнись в своей блевотине, пока будешь стараться исправить своё уродство… — шёпотом на ухо. Обдавая горячим дыханием чужую нежную, чуть тронутую загаром кожу.       Так нежно, но так жестоко.       Он его словами убивает так нежно.       Так нежно вонзает нож прямо где-то между рёбрами, разрывая лёгкие.       А Чимин лишь задерживает дыхание, только бы с ним одним воздухом не дышать. Он слишком близко, а Чимину хочется от боли закричать. Хочется эту ненужную нежность затоптать ногами, чтобы только не чувствовать того, что чувствует. Чтобы не раздирало изнутри. Чтобы только этот пепел не заполнял глотку до пищевода. Чимину хочется выблевать этот ком, отбив все колени о плитку в туалете собственной квартиры.       — Пошёл вон… — тихо.       А Юнги на прощание своими пальцами нежно гладит щеку, большим специально задевая пухлую губу. Он Чимина своей кровью специально пачкает, а того от запаха начинает воротить. Внутри всё начинает бурлить. Но он делает всё наперекор. Специально. Даже зная, что готов вывернуть собственные кишки, демонстративно широким мазком языка слизывает кровь противную до ужаса.       Но на вкус она как будто сладость-горечь ментоловых конфет.

***

      Посредственность.       Поворот. Шаги. Движения.       В голове крутятся недавно сказанные слова. Перебивают бит музыки, хотя та, кажется, орёт на всю катушку. Чимин пытается забыть. Забыться в танце. Забыться в том, что так любил любит.       Ещё поворот.       Он чувствует, как капельки пота бегут по коже вниз. Чувствует эту воду и двигается ещё быстрее. Он себя словно наказывает за что-то. Наказывает до судорог в ногах, которые скоро его охватят.       Выгоняет мысли из головы.       Заглушает голос, что пробивается сквозь толщи воды, молвя одни и те же слова.       Посредственность.       Посредственность.       Посредственность.       Посредственность.       Посредственность.       Мысли создают целый хор. Так громко, что он жмурится. Невозможно. Хочется вспороть собственное тело, чтобы выдрать оттуда голыми руками эту дрянь. Эту грязь, что сидит внутри. Эту грязь, что испачкала каждый орган. Поразила как чума Европу. Тошнит. Его тошнит от этих слов.       Ничтожество       Опять и снова.       И всё по кругу.       Прыжки. Движения. Шаги.       Себя он любит. Любит. Любит. Слышите? Он себя любит… Только непонятно, почему гоняет себя посреди ночи после слов, что запоминать не должен был. Ему хочется сбежать. Так далеко, как только может. Слезы — это лишь вода. Всего лишь вода. Но почему тогда он в них захлёбывается, пока музыка орёт? Почему всхлипывает каждый раз, слыша голос Юнги?       Этот голос ему сейчас твердит одно и то же слово.       Одно и то же.       И всё по кругу.       А он позволяет. Позволяет себе купаться в унижении. Позволяет себе захлебнуться в этой боли, что охватила его своими острыми ногтями, впиваясь в кожу до синяков.       Пот на спине бисером, а ему кажется, что это совсем не капли. Ему кажется, что это змеи, которые так и норовят укусить. Чимин не замечает, что его трясёт. Что он не видит ничего. Он только двигается. Двигается как кукла заводная.       Только почему эта кукла такая страшная в отражении зеркал?       Почему она настолько мерзкая, скажите. Никто не виноват, что он искусство обожает, а себя им не считает.       Тебя никто не любит.       Шёпот.       И он жмурится, когда сердце в конвульсии сжимается.       Останавливается лишь для того, чтобы сделать винт. И пока в воздухе считанные секунды, он парит, слезы роняет на пол. Правда это ведь. Его никто не любит. И не любил. Это он знает уже давно. Это острый сюрикен с острыми краями, что торчит из груди уже не первый год. Его не вытащить. От него не избавиться. Он торчит, отравляя организм. И каждый так и хочет до него дотронуться. Прокрутить по часовой, чтобы он кровью собственной начал захлёбываться. Чтоб сделать побольнее.       Только вот Юнги не крутит.       Юнги вынимает на сантиметры, а потом заново вгоняет с новой силой. Вспарывает грудную клетку до мяса, что когда-то было сердцем.       Чимин хотел бы, чтобы его любили. Чтобы обожали. Но он привык быть везде не первым и даже не десятым. Он вечно первый, но с конца, как сказал грёбаный Юнги. Он привык.       Но почему это больно так? Почему настолько противно от самого себя?       Ты же не человек, ты падаль, Пак.       Да, так и есть.       Он сам из себя сделал грязь. Сам себя сделал хуже всех.       Однажды сломавшийся станет сукой навсегда.       И Чимин себя в этом не винит. Он просто не понимает, за что ему это всё? За что жизнь с ним вот так? Вот так беспощадно. Так грубо, что остаются синяки.       Он не этого хотел.       Он не хотел такого…       Он хотел просто жить. Просто быть счастливым. А стал тем, кто за собой влечёт лишь только тьму и грязь. И храбрости на сдохнуть не хватает. Не хватает сил, чтобы оборвать всё раз и навсегда. Он остаётся там, где его не любят. Он остаётся там, где ему могут с лёгкостью найти замену.       На часах время жить, а он жить не может.       На мобильнике сообщение «дата быть счастливым», только он запутался.       Потерялся там, где вовсе не должен был оказаться никогда. И в этом соль, что лучше бы он вовсе не рождался. Лучше бы он вовсе никогда не знакомился с Юнги, потому что тот — смерть его, ехидная такая и с косой.       Захлебнись в своей блевотине…       И он бы правда хотел в ней захлебнуться. Захлебнуться, чтобы только не жить.       Не видеть.       Не слышать.       Лишь бы только не существовать.       Но сейчас он захлёбывается только в своих слезах, падая на пол из-за своей собственной ошибки. Падая на ногу, на которую должен был встать после прыжка. И, свернувшись в комок, рыдает. В голос. Так сильно, что, наверное, музыку даже заглушает.       Танцы не помогли.       Танцы его предали.       Нет никакой анестезии от этого ощущения. Нет ничего, что могло бы его спасти. И пока слезы он роняет на холодный грязный пол, голос Юнги проговаривает одни и те же фразы, иногда со смехом, который Чимин считает раздражающим и неидеальным. Противным до рези в ушах.       И бьёт кулаками о дерево. Так сильно, что, кажется, может сломать все пальцы. Так сильно, что разбивает в кровь. И молвит лишь одно:       — Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу.       Только кого он ненавидит? Всех или самого себя?