Часть 1

***       «Историческая родина», знакомство с которой он начал в порту, встретила Андерса пылью в глаза и тошнотворным запахом соли, за семь лет в Киркволле он столько дышал морем, что хватит до конца жизни. Колеанское море не похоже на Недремлющее, и не то чтобы Андерс был экспертом в морях, но он знал, как лучи солнца отражаются на неспокойных водах, знал высоту самой большой волны, которая однажды чуть не смыла весь порт, привык к бушующей воде Недремлющего, с Колеанское казалось ему неестественно спокойным. Обманчиво-спокойным, если вода вообще может лгать.       Земля Андерфелса в трещинах, покрыта песком, смешанным с прахом, а люди, живущие тут, воистину могут зваться самыми живучими тараканами на кухне Тедаса. Андерс не понимал, как можно жить под куполом отчаяния по доброй воле. Отец, кажется, один из немногих здравомыслящих в этой стране, раз уехал. Андерс, по правде сказать, не питал тёплых чувств к нему, страх, засевший в чужих глазах с того дня, как сарай возле дома вспыхнул, воздвиг между отцом и сыном непробиваемую стену отчуждения. Когда на Андерса, словно на злостного преступника, надели наручники и повели в Башню Круга, он думал, что вряд-ли сможет когда-нибудь простить.       Но прибыть в Андерфелс Андерс почему-то посчитал своей обязанностью. Почтить память покойного? Глупо, но вполне в духе Андерса. Того, что жил в Башне Круга. Теперешний натягивает капюшон до подбородка и идёт прочь от порта и гнилостного запаха соли. Он не питал иллюзий, что в безопасности. Он нигде не в безопасности. Куда бы не шёл, везде слышал про отступника, что уничтожил киркволльскую Церковь. Как оказалась хрупка власть верующих, раз один отступник смог подорвать её. Слава, воистину, бежит впереди него семимильными шагами. Андерсу не льстят эти разговоры. Он чувствует только огромную вину, давящую на плечи камнем, и тоскливое желание умереть. Именно тоскливое. Раньше оно было отчаянным, но Хоук…       Гаррет Хоук был его другом. Другом, которого Андерс не ценил, которым манипулировал, разучившись вести себя иначе, и который оставил ему жизнь. Когда всё закончилось (а на деле — только начиналось), Хоук отвёл его в сторону для разговора, а Андерс почувствовал себя глупым ребёнком, которого старший брат собирался отлупить (Андерс, видит Создатель, был не против). Но Хоук, как всегда, обманул все ожидания. — Не буду говорить, что ты скотина, — Хоук привалился к колонне, опираясь на здоровую ногу. Вторую он вывихнул во время сражения. Андерс, как мог, пытался облегчить боль, но потратил слишком много маны, а запас лириумных зелий, аккурат к превращению рыцаря-командора в статую со светящимися глазами, иссяк. Про припарки и запасы эльфийского корня даже говорить не стоит, их не стало ещё в середине того безумия, что творилось в Казематах. — Лучше бы сказал, — вздохнул Андерс, потирая виски. Второй день с мигренью не улучшали ситуацию. — Я заслужил. — Андерс, ты скотина, — эффект испортил смешок Хоука, переходящий в хриплый кашель. Андерс поднял голову, оторвавшись от неутешительного разглядывания вывиха, чтобы посмотреть в лицо Защитнику-мать-его-Киркволла. Защитник устало улыбался. Глаза — тёплое золото — напоминали очаг в доме, откуда Андерса давным-давно забрали. — Ну, что, лучше? — Попробуем ещё раз? — предложил он. Хоук сдавленно фыркнул. Андерс сел, не обращая внимания на копоть и кровь, на чёрном всё равно не видно. Он почему-то ждёт ферелденского дождя, но каменная плитка Казематов остаётся грязной и раздолбанной, почему-то хочется плакать навзрыд, как он делал в Круге, когда его оставляли совсем одного. — На моей совести кровь сотни людей, а ты оставил мне жизнь. Почему? — Андерс заламывал руки, слушая хруст пальцев. Ему было больно, стыдно и страшно. Страшно — за себя всегда за себя. Стыдно — за обман первый раз. Больно — из-за мигрени Справедливости. — И не забудь селитру, — добавил Хоук, продолжая стоять. Андерс прикусил внутреннюю сторону щеки. — Я не палач и тем более не судья. Нас всех рассудят после смерти, а сейчас, — Хоук размашистым жестом обвёл Казематы, а казалось — весь Киркволл, — ты должен понять, когда именно всё пошло не так. У тебя в голове. Со всем остальным, — кривая улыбка. Лицо Защитника залито кровью, он разбил голову. Андерс лечил как мог, но кровь засыхала очень медленно, тёмно-красной маской прилипнув на смуглое лицо, которое Андерс знал до последней морщинки, — я разберусь сам. Не впервой. — Оставляешь меня на милость Создателя? — Не Создателя, Андерс. Он давно покинул нас. ***       Таверны в Андерфелсе странные, не такие шумные, как в Ферелдене, здесь нет скандалящих пьяниц, как в Киркволле (а ещё гнома с арбалетом, рассказывающего небылицы всем желающим оплатить ему выпивку). Здесь тихо, редко кто-то заговаривает, хозяин молча протирает стаканы и иногда посматривает на посетителей, будто считает их. На полу песок, который приносят вместе с грязными плащами и сухими, как местная земля, лицами. Степей в Андерфелсе много, а ещё больше порождений тьмы.       В тавернах Андерфелса никогда не спрашивают, кто ты и откуда, здесь не пахнет дружелюбием и праздным любопытством. Андерс понял, что разбойников тут вычисляют задолго до того, как те переступят порог таверны. Как — не знал. Наверное, врождённое чутьё. Интересно, а отступника-Серого Стража они учуют? Андерс надеялся, что нет.       Ему дали небольшую пыльную комнату под крышей. Оставались ещё деньги, на корабль в Антиву хватит. А оттуда ещё куда-нибудь. Главное держаться подальше от Орлея и городов Вольной Марки. Особенно Орлея, там его порвут на тряпочки прямо на улице. Он невесело улыбнулся, мозолистыми пальцами потирая полуприкрытые веки. Справедливость молчал уже месяц.       Мантию он сбросил, оставшись только в штанах и тонкой рубахе. Кожа немедленно покрылась мурашками. В Андерфелсе холоднее, чем в Киркволле, там круглый год царила удушливая влага. И пахнет иначе. Сера, сухая трава и жжёное мясо, соль с моря и что-то сладковато-гнилостное, отдающее скверной. Андерс хорошо помнит и вкус и запах, Посвящение сложно забыть. И кошмары тоже. И назойливый шёпот в голове. Но Андерс старается, правда. У него почти получается.       «Вот она, родина», — думает Андерс, закутавшись в одеяло из овечьей шерсти и усевшись у окна. Андерфелс не очаровал и не разочаровал, он вообще не вызывал никаких эмоций. Разве что уныние. Вот тебе и оплот Серых Стражей.       От безрадостных мыслей его отвлекло хлопанье крыльев и сварливое карканье. Ворона (или ворон? Андерс не силён в орнитологии) приземлилась на оконную раму, спихнув руки. Выглядела она растрёпанной и немного помятой, полёт в андерфелские бури явно был ей не под силу. Андерс заметил привязанное к лапке письмо и попытался заполучить раньше, чем птица заклюёт его до смерти. — И чего ты такая сварливая? — обратился он к вороне. Та сердито щёлкнула клювом вместо ответа и, громко каркнув на прощание, взлетела, хлопая крыльями. Андерс пожал плечами и развернул письмо. Почерк он узнал почти сразу. Округлые приземистые буквы и прозвище вначале.       Блондинчик, для начала: НЕ ПОДПУСКАЙ СПРАВЕДЛИВОСТЬ К ПЕРУ! Он написал какие-то странные иероглифы и мне пришлось идти к Соласу, чтобы он прочёл этот ужас и ты бы видел его лицо, когда я показал ему письмо. Переводить отказался наотрез, так что смысл его/вашего/твоего (как же с вами сложно, наг меня раздери) послания до меня не дошёл. Как ты там? Добрался до Андерфелса, как хотел (если тебя поймали по дороге — я предупреждал, что это плохая идея)? Будь аккуратнее, иначе Хоук твою задницу перед Себастьяном зря прикрывал.       Я в порядке, Бьянка то же. Про Хоука ничего не слышно, зато Фенрис отрывается во всю. Вы с ним «добрые друзья», думаю, тебе будет приятно услышать про него.       Андерс не сдерживает смешка. Подумать только, он соскучился по письмам Варрика. Щурится. Дальше чернила отличались по цвету, было чувство, будто Варрик куда-то торопился, обычно он старательно выводил каждую букву, а тут некоторые сливались и наклон совсем для Варрика несвойственный.       Уговорил наконец Соласа (не без помощи Вестника) рассказать, что за каракули начертил Справедливость. По словам Соласа, если брать основную мысль, там было примерно следующее: «хочу обратно в Тень, Андерс плохой друг, он не хочет свободы для всех магов». Только не ругай Справедливость, его жизнь и так обидела. Пришлось снова использовать Вестника, потому что Солас был категорически против того, чтобы найти способ избавить вас от соседства друг с другом (что странно, обычно он духам помогает охотно, а сейчас упрямится как баран).       Всё, Блондинчик, подробности расскажу когда мы не будем Создатель знает где посреди грёбаной пустыни (я уже говорил, что обожаю Вестника?)       Справедливость впервые за долгое время подал голос, сопровождая это безрадостное событие головной болью. Он сбивчиво, громко и быстро, говорил что-то про Тень и свободу для магов, про Церковь и Андерса, и ещё много-много всего, но Андерс только взвыл и надавил на виски, пуская по пальцам волны магии. Единственный способ заткнуть Справедливость. Не сосчитать, сколько раз он пожалел о давнем решении и хотел дать хорошего пинка себе прошлому. Справедливость замолчал. Кажется, обиженно. Андерс поднят письмо, успевшее выпасть из рук, и продолжил чтение. Чёрт с ним, с Справедливостью.       Солас наконец рассказал, как вас разлучить. Я понял примерно половину из его туманных объяснений, но, так или иначе, тебе придётся тащиться в Убежище. Солас в этом больше меня понимает, так что пусть лучше он проследит за всем, прости, Блондинчик, но самостоятельность тебе не идёт. Не знаю, как ты будешь добираться, но если нужны деньги на корабль — напиши, что-нибудь придумаю (и не отнекивайся, считай, я прощаю все долги в «порочную добродетель»). И лучше поторопись, потому что, боюсь, Корифей не будет долго сидеть и ждать, пока Вестник поможет всем и вся (хуже Хоука, честное слово).       От бывшего рыцаря-командора Каллена привет. Ты можешь объяснить, с чего вдруг храмовник передаёт тебе привет? Я с удовольствием послушаю. Будет лучше, если за кружкой эля в Убежище. Намёк понят? В.Тетрас       Андерс аккуратно сложил письмо ровным квадратом, решив позже спрятать в потайной карман мантии. Там же хранились ещё несколько писем. Он часто перечитывал их, даже если в них его ругали последними словами, чувствуя, что превращается в сентиментального старика, это помогало думать, что он не одинок. Закрывает глаза, а перед мысленным взором плывут буквы. …что-нибудь придумаем, как всегда. Ты, конечно, дурак, но ты мой друг, так что береги себя, ладно?       Обычно Хоук не пишет сам, а диктует кому-то поблизости. Ему трудно писать из-за покалеченных пальцев (а всё чёртовы доспехи и желание спасти Киркволл любой ценой), Андерс долго сидел над ними, обливаясь потом в попытке залечить все переломы, вывихи и порванные связки, не забывая ругать Хоука за беспечность и наплевательское отношение к собственному здоровью. И несмотря на это, руки Хоука дрожат, как у законченного пьяницы. И перо. Если присмотреться, то и меч подрагивает, поэтому Хоук сжимает рукоять до кровавых отпечатков. И никому ведь не скажет, что больно. …ещё что-то подобное, и тебе конец. Аккуратнее с магической помощью, храмовники всё же не слепые. Panahedan, постарайся не сдохнуть раньше времени       Фенрис редко пишет, буквы у него неуверенные, продавленные в пергамент, он часто зачёркивает слова и целые предложения. Андерс как-то наблюдал за тем, как он пишет, в те короткие часы, когда они не пытались вцепиться друг другу в глотки («tempus reconciliationis», как это называл Фенрис, перевода Андерс не знал, но по звучанию было похоже на тевене). …я в безопасности, спасибо, что беспокоишься. Тебе не нужно ничего? Если что, скажи, я придумаю, что можно сделать. Где ты сейчас? Расскажешь в следующем письме? Целую       У Бетани красивый почерк, совсем как у настоящей аристократки, наклонный, с завитушками. Андерс посмеивался, говорил, что она рисует, а не пишет, а Бетани нарочно делала ещё больше завитушек и тогда прочесть это безобразие могла только леди Лиандра. Она всегда так смешно возмущалась… …если тебе будет совсем тоскливо, я не против компании. И не извиняйся! Я давно тебя простила, falon. Ты был в отчаянии, я это видела, так что не держу обиды. Dareth shiral       Мерриль, казалось, совсем не умела дуться. Андерс не понимал, как она могла так просто забыть всё, что он ей наговорил за семь лет знакомства, и даже простить. Писала реже Варрика, но намного чаще Фенриса. Андерс не возражал. Письма Мерриль пахли хвоей и он всегда вспоминал Ферелден. Дурацкий Ферелден с его бескрайними лесами, мабари и постоянным дождём.       Андерс будет в Андерфелсе ещё не один месяц, но, так или иначе, вернётся в Ферелден.