И потащит во лесок

под ракитовый кусток

У Феликса запланирована пробежка, тренировка, вокал и консультация с брендом. Куда-то его отправить хотят. Феликс знает, что лежать в кровати – не выход. И решает следовать плану. По дороге что-нибудь надумается. Он разберётся со всем, пока будет бегать. Но в итоге надевает каффы на запястья, даже не глядя на то, есть там синяки или нет, и просто слушает музыку. Бархатный джаз его всегда успокаивал. После тренировки залетает к Хёнджину – поболтать. Даже улыбается, когда тот показывает ему милые эдиты со вчерашнего концерта. И позволяет себя обнять перед тем, как пойти на урок по вокалу. Там его ругают за сорванный голос и в целом говорят, что заниматься смысла нет. Феликс обычно остаётся и всё равно что-то пытается, но сегодня просто кивает и уходит. Нет так нет. В груди снова больно, а в животе поселился волчок. Щеночек. Собачка. Нечто из псовых. Это нечто выгрызало его внутренности изнутри: сначала желудок, потом кишечник. Укус за укусом. Шаг за шагом. Хорошенько прожевывая и периодически выплёвывая обратно. Феликс всё чувствовал, но старался улыбаться. Милая девушка ничего не сделала и очевидно их боится. Особенно Минхо – тот играет в самодовольство и эпатажность. Он так тренируется, но консультант смущается. Феликс пытается расположить к себе милой улыбкой, и у него это получается. Никто ничего не заметил. Договариваются о нарядах, образах, поведении. Всё как обычно. А вечером Феликс не может зайти в свою комнату. Мнётся перед дверью минут двадцать. Но каждый раз, когда решается толкнуть, возвращается во вчерашнюю ночь. В конечном итоге не выдерживает и идёт к Хёнджину. Улыбается в его обществе и делает вид, что засыпает на диване. Чанбин, привыкший к недонарколепсии Хана, запрещает его будить. Феликс буквально выдыхает и чувствует, как его накрывают одеялком. Кто-то сидит с ним и ласково гладит по плечу. Кажется, Хёнджин. Его голос желает приятных снов. Феликс улыбается, потому что это мило, но попадает в кошмар. Концерт уже закончился, стэй разошлись, а Феликс почему-то сидит на сцене. На краю. Смотрит на пустой зал. Внутри — остаточная эйфория и светлые ощущения того, что его любят. Он обещает себе стараться ещё лучше, но очень благодарен тому, что есть у него сейчас. Наслаждается тихим послевкусием. Сынмин подходит незаметно. Садится рядом и кладёт руку Феликсу на бедро. Обычный жест, ничего такого, они постоянно друг друга касаются. Феликс даже не переводит на него взгляд: ему нравится смотреть в зал. Вспоминать, как он был наполнен восторженными криками и бушующей энергией. А потом Сынмин говорит: — Ты знаешь, все эти фанатки, — он цокает, прокатывая это слово по языку. Феликс слышит его ухмылку, — они ведь обожают тебя не за голос. Они ведь не слышат, как ты поёшь. Им просто нравится, как ты, — Сынмин замолкает и тихо смеётся. Поднимает руку выше, а сам наклоняется к Феликсу и шепчет ему на ушко, — двигаешься. Улыбаешься. Ведёшь себя на сцене. Это ведь не ты. Это образ. А на деле ты же просто симпатичная пустышка, не так ли? Феликс замер. Он не знает, что ответить, и поэтому просто молчит. Боится перевести взгляд и не осознаёт, что это сон. — Почему молчишь? Не можешь сказать, что я не прав? Может, ты боишься, что однажды они разочаруются в тебе, когда узнают, что за милым личиком скрывается, — Сынмин замолкает и легонько касается ладонью его щеки, — обычная проститутка? — Это не правда, — Феликс отшатывается и падает на спину. Он закрывает глаза, но всё равно видит то, что Сынмин на него садится. Придавливает его руки своими. Становится сложно дышать. — Не правда? Не обманывай себя, Ён-бо-ки, — его голос, кажется, везде, — твоя главная ценность не в голосе. И даже не в танцах, — он резко тянет за волосы, оттягивая голову Феликса назад. Отпускает его руки, потому что Феликс всё равно не может двигаться, и касается большим пальцем его языка. — Ты понимаешь, о чём я? И всё повторяется. Утром ему хочется блевать. Он с трудом сдерживается и в душевой хёнов снова включает кипяток. Так проще объяснить красные глаза, когда он оттуда выходит. Ему надо вернуться в комнату, потому что там его вещи, но он не может. Просит пойти с ним кого-то из ребят, потому что «а потом вместе на пробежку, ну!», и Хёнджин соглашается. Феликс прикрывает своё волнение громкими разговорами ни о чём. Он сам не слушает, что говорит, а Хёнджин мягко похлопывает его по плечу, прося потише, а то он кого-нибудь разбудит – стены в общежитии тонкие. Феликс сглатывает и как-то резко замолкает. Хёнджин тут же извиняется и говорит, что он не имел в виду то, что Феликс громкий, на что тот слабо кивает и останавливается перед дверью в комнату. Хёнджин думает, что Феликс задизморалился из-за его недавних слов, и поэтому не движется. Тогда он толкает дверь в комнату. Протягивает Феликсу руку. Тот её берёт и идёт к своей. Почему-то не дышит. Хёнджин весело шепчет: — Боишься разбудить Сынмина? Феликс ощутимо вздрагивает. Хёнджин чувствует это и немного напрягается. — Феликс? Он молчит. Проскальзывает в комнату, переодевается. Забрасывает в сумку как-то много всего: планшет, зарядки, пару толстовок зачем-то. — Э? Мы побежим в двухдневный поход что ли? — Хёнджин садится на кровать младшего и не понимает. Феликс снова не отвечает. Уходит вместе с сумкой и вспоминает, что у него какие-то срочные дела. Убегает. Хёнджин понял, что Феликс ни разу не улыбнулся с тех пор, как тот попросил его уменьшить громкость голоса. Сынмин что-то сказал? Они поссорились? Странно всё это. Если и сегодня придёт ночевать с ним, то точно поссорились, надо будет распросить. Но Феликс не приходит. Впрочем, к Сынмину Феликс тоже не приходит. Он снимает отель, потому что финансы позволяют. Правда, ближайший, в часе езды от их работы, но Феликса это не волнует. Всё равно спать он больше не мог. Да и ел через раз: всё время тянуло блевать. Он пытался делать вид, что всё в порядке, и изо всех сил избегал Сынмина. Тот поймал его на третий день: — Ты из комнаты выселился? — в столовой. Феликс ковырялся в салате из листьев и листьев, а Сынмин подсел к нему с бургером. Феликс не ответил. Уткнулся взглядом в салат. Его нет. Его просто нет. — Ён-бо-ки, — нараспев. В нижней октаве. Феликс снова проигнорировал. Сжимал вилку и пальцы ног. — Мне выбросить твой компьютер? — Сынмин разозлился. Ещё обиженку из себя строит. Закупорился в свою толстовку и сидит, ноет. Чего ждёт-то? Извинений? Феликс срывается с места. Глотает слёзы по пути в тренировочный зал. Пытается привести себя в порядок в туалете, но в итоге срывается на плач. Успокаивает себя вдохами-выдохами, но к тренировке возвращается с красными глазами. Хёнджин замечает, что что-то не так. Он хмурится. Пытается подойти к Ликси и удостовериться, что всё нормально, но Сынмин его опережает. Касается ладони Феликса, а тот вздрагивает и падает. Тяжело дышит. Хёнджин знает, как начинаются панические атаки. И спешит к младшему с бутылкой воды, но тот встаёт и буквально убегает от его помощи. Хёнджин растерянно замер с бутылкой в руках, а Сынмин извинился перед всеми и сказал, что выяснит, что их солнышко так сильно расстроило. Минхо взял Хёнджина за рукав толстовки, мол не беги за ними, пусть разберутся. Но кошки на душе скреблись. Он волновался и хмурился. Засёк время, когда Сынмин ушёл. Феликса трясло. Он побежал в раздевалку. Где-то там, на дне сумки, валялось выпрошенное у психолога успокоительное чисто на всякий случай. Давно ещё. Он его даже не для себя просил, переживал за других. Надеялся, что срок давности у таблеток не вышел. Он пытался не окунаться в ощущения и думать только о том, как достанет сумку, опустит руку и среди вороха крошек и каких-то застарелых чеков найдёт пачку. Вспоминал то, как ощущается его сумка изнутри: по стенкам кожа, а на дне — текстурное, грубое, тканевое. Тёр пальцы друг о друга, воображая как колючие, сухие шарики царапают его и заставляют желание наконец выстирать сумку проснуться. Практически не дышал, потому что вдохнуть означало вернуться. И старался не обращать внимание на то, что бежит в толстовке по коридору, где кондиционера, в отличие от танцевальных залов, нет, а ему холодно. До костей холодно. Так холодно не было даже в период особо жёстких диет. У Феликса была цель, и он к ней бежал. Остальное — в стороне. Путь до раздевалки показался ему вечностью, хотя там было от силы триста метров. Всё смазалось. Перед глазами тоже. Феликс не понимал, что это от слёз. Он зажмурился и рылся в сумке практически на ощупь. Что-то нашёл и закинул в себя не глядя. Прислонился спиной к шкафчикам и сполз вниз. Вдох-выдох. Ты в порядке. Ты здесь и сейчас. Всё хорошо. Феликс сжимал упаковку таблеток в ладони, острые краешки пачки больно впивались в ладонь, но это было лучше, чем возвращаться в тот вечер. Феликс тяжело дышал. Сынмин зашёл в раздевалку тихонько. Прикрыл за собой дверь. Сначала он думал просто поговорить и объяснить, что про компьютер была просто шутка, но реакция выглядела… слишком болезненной. Он решил подождать, пока Феликс успокоится. Прикрыл дверь в раздевалку и спрятался за шкафчиками. Смотрел. Многого отсюда было не видно, но дрожащие плечи, затруднённое дыхание и напряжённое лицо были хорошо заметны. Обычно Феликс плакал не так. Обычно у него тихо и красиво катились слезинки. Или задирались брови вверх, делая выражение лица совсем уж невинным. А сейчас: брови сведены, глаза болезненно зажмурены, левая рука обнимает правую за плечо, а та сжимает какую-то упаковку. Колени прямые. Напряжения ног не было видно, но Сынмин видел, как Феликс тянул на себя носочки. Выглядело так, что ему реально больно. Чёрт. Кажется, он слегка переборщил. Таблетка постепенно начала работать. Или дыхание помогало — Феликс тысячу раз поблагодарил человека, который научил его правильно дышать. Потому что это реально работало. Даже холод ушёл. Трястись он не перестал, но подняться уже мог. Решил сходить в душ, чтобы окончательно смыть страх. Казалось, что вода поможет. Защитит. Не даст окунуться. Феликс даже улыбнулся случайной тавтологии, и Сынмин увидел в этой улыбке шанс. Он пошёл за ним. Феликс не заметил, потому что все его мысли были заняты тем, как правильно переставлять ноги, чтобы не упасть. И о том, что вода поможет, а значит – надо дойти. А бояться не надо, страх остался позади, а сейчас всё хорошо. Феликс убеждал себя в этом и никого не заметил. А потом почувствовал удар в спину. Лёгкий, но сейчас ему было достаточно: он упал на кафель, едва успев подставить руки. Вскрикнул и услышал, как щёлкает замок на двери. Стало страшно. Ужас захватил его лёгкие. Феликс попытался отползти, но тело не слушалось. Его трясло. Даже крикнуть не получалось. — Ёнбоки, — Сынмин присел рядом с ним. Легко погладил по волосам, — давай-ка поговорим. Феликс отчаянно замотал головой и попытался сжаться в комочек. Исчезнуть. Раствориться. Превратиться в точку. Но чувствует, что ему не удаётся, потому что по спине пробегает миллион острых, заточенных иголочек. Там, где касается Сынмин, пытаясь успокоить его. — Ну тише, чего ты, — Сынмин повышает голос. Общается как с ребёнком. Тихо, успокаивающе, нежно. — Я не сделаю с тобой ничего нового. Феликс всхлипывает и пытается отползти. Просит уйти. — Как же я тебя тут одного оставлю? — Сынмин всё ещё нежный. Ласковый. — На тебя напала паническая атака, а я, как хороший друг, просто обязан о тебе позаботится. Феликс чувствует, как ладонь Сынмина касается его щеки. Становится так сильно страшно, что он кричит. Настолько громко, на сколько в принципе может. Сынмин резко затыкает его рот своей ладонью, и крик выходит зажатый, скомканный. — Не кричи, услышат ведь, — в голосе проскальзывает раздражение. — Что ты ведёшь себя как девочка. Хватит думать о том, что произошло, как об изнасиловании, считай, что ты просто сделал другу минет. Феликса ударило током. Так вот это как называется. Изнасилование. Он думал, такое только в страшных сказках бывает. Сынмин видел, что Феликс не успокаивается. Перевернул его на спину, всё ещё зажимая рот ладонью, и навис сверху. Стоять на коленях было неудобно, кафель был слишком твёрдым, и Ким сел. Совершенно не смотрел куда – ему было всё равно. Смотреть невокалисту-недореперу-недотанцору в глаза это не мешало. — Хорошо, признаю, я слегка переборщил, — он искал в глазах Феликса понимания, но видел только страх. Если сейчас сюда войдут мемберы, хера с два они ему не поверят, — извини. Сынмин не осознавал, как сильно давит на Феликса. И то, что он весит больше — тоже. А Феликсу было тяжело дышать. Сынмин сидел на рёбрах и не давал ему нормально вдохнуть. Паника подкатывала с новой силой. Он кивнул только для того, чтобы с него слезли. Потому что сейчас он не контролировал. Сынмин отпустил руку, но слезать не стал, и Феликс закричал ещё раз. На него слишком сильно накатила паника, его крик даже не был словом, просто концентрированная боль. Ким нахмурился и отвесил Феликсу пощёчину. Хлёсткую, сильную, со всей силы. Ему понравилось. Особенно то, как голова Феликса шлёпнулась о кафель. Тот сразу же затих, а Сынмин снова ощутил это — вкус власти. И в этот момент дверь открылась. Хёнджин влетел мгновенно, и, увидев Сынмина верхом на Феликсе, чуть не полез в драку. Чан еле успел его остановить. Сынмин с Феликса встал и решил стоять до конца: — Я хотел его успокоить. Хёнджин его не слушал, потому что переключился на Феликса. Обнять, защитить, утешить. Всё как обычно. Бесит. А вот Чан после того, как убедился, что Феликс дышит и спокойно ревёт в объятиях Хвана, перевёл взгляд на Сынмина. — Выйдем. Поговорим. Прозвучало холодно. Сынмин чувствовал себя так, будто это — решающая битва, от которой зависит всё. И готовился стоять до конца. А Феликсу было больно. Он вжимался в Хвана и ревел так, как будто кто-то умер. Хёнджину было сложно дышать. В слезах младшего было столько боли. Он практически задыхался в ней. Гладил по спине, шептал какие-то успокаивающие вещи в макушку. Пытался пересадить Феликса на свои колени, потому что плитка была холодная, для его поясницы это не полезно, но в ответ получил только активное сопротивление и ещё большую истерику. Феликс не мог успокоиться. Он чувствовал, как это нечто из семейства псовых догрызло его лёгкие и перебралось на сердце. Было страшно. Щека горела, голова была мутная, а слёзы лились каким-то нескончаемым потоком. Отлипать от Хёнджина не хотелось, но и чтобы он прикасался к нему тоже не хотелось. Феликс умоляюще прошептал: — Пожалуйста, — говорить было сложно. Феликс задыхался. Он трясся и изо всех сил вжимался в грудь Хёнджина, — не гладь, пожалуйста. Хён услышал. Мгновенно перестал, положив руки на талию Феликса и прижав его к себе как можно ближе. — Я с тобой, я рядом, котёнок, — Хёнджин тихо и мягко шептал нежности, надеясь вывести ему голосом. Ему было плевать, что конкретно случилось. Сейчас его мальчик, его маленькое солнышко, нуждался в защите. И он должен был показать ему, что всё закончилось. Что он в порядке. Всё хорошо. Он в безопасности. — Выше, — Феликс проглотил это слово. Как тогда, на концерте. Он заплакал ещё сильнее, потому что Хёнджин наверняка его не расслышит. А если даже и расслышит, то не поймёт. Нечто опустилось ниже: выплёвывать остатки сердца ему в живот. Хёнджин осторожно переложил руки на его лопатки. Он не услышал, но почувствовал. Не стал прижимать. Просто водил руками, не касаясь. Колдовал ощущение безопасности. Пытался мягко улыбаться, но у него не получалось. Беспокойство было сильнее. А Феликс, как только Хёнджин перестал его на него давить, успокоился. Вышло даже быстро. Слишком быстро для него. Он оторвался. — Извини, — отошёл на шаг назад и упёрся в стену. Снова стало страшно. Он закрылся: правая рука обнимает плечо левой, ноги скрещены, взгляд куда-то в пол. — Солнышко? Что случилось? — Хёнджин очень хотел шагнуть вперёд и защитить, но чувствовал, что это вызовет новую истерику. Поэтому с трудом, переселив абсолютно все свои инстинкты, шагнул назад. Феликс как будто выдохнул. — Не важно, — Феликс протянул, зажмурился, и изо всех сил сжал свою руку. Старался глубоко дышать, чтобы не свалиться туда. — Я тебя не обижу. Пойдём, пожалуйста, на воздух. Я куплю тебе чай, — Хёнджин понятия не имел, что делать и как говорить. Но было очевидно, что Феликсу страшно. Что он боится его. И Хёнджин не понимал, почему. Что он такого сделал? Феликс кивнул. Едва заметно. Всё ещё жмурился. Хёнджин шагнул назад, а Феликс, очень осторожно, вперёд. Так и двигались. После двери, ведущий в раздевалку, стало полегче. Феликс хотя бы отпустил руку и поднял на него взгляд. — Можешь не идти спиной, я не потеряюсь, — он даже попробовал улыбнуться, но вышло криво. Как будто плохой художник перепутал кисти, и вместо тонкой, мягкой линии нарисовал кляксу уголками вниз. — Хорошо, — Хёнджин кивнул, но не повернулся. Внимательно смотрел. К третьей двери — на лестницу, потому что лифтов здесь принципиально не было, Феликс испугался и взял Хёнджина под локоток. Упадёт ещё. Чем больше открытого пространства, тем спокойнее ему было. И в парке тренировочного комплекса, где у них была разминка в летнее время, даже смог нормально выдохнуть. И вдохнуть. Погладил Хёнджина по запястью, благодаря. — Легче? — Хёнджин поводил Феликса вокруг цветов минут пятнадцать и усадил на лавочку. Присел рядом. Не в обнимку, а чуть поодаль, чтобы истерика не накатила вновь. — Да, спасибо, — Феликс кивнул. Положил руку на бедро Хвану. — Я произвожу впечатление шлюхи? Как будто спонсоры спят со мною? — Что? — Хёнджин не понял. А потом понял. У него изменился взгляд. Стал холоднее и жёстче, но он сделал всё возможное, чтобы голос остался мягким. — Тебя кто-то обидел? — Сынмин сказал, что с моими навыками минета я должен уметь расслаблять связки, — Феликс попытался пожаловаться так, чтобы не было прямых обвинений. А то у Хёнджина взгляд такой, будто он готов пойти на убийство ради него. Это утешало, но абсолютно точно не было нужно их группе как коллективу. Хёнджин прорычал: — Я его убью, — и сжал ладони в кулаки. Феликс вздохнул. Он чувствовал себя так, будто из тёплого, уютного, розового замка его утащили в холодный тёмный лес. Где не было ничего, кроме боли. Феликс очень хотел плакать, страдать и искать защиты в объятиях старшего, но он знал, что через несколько дней лететь в Нью-Йорк, а потом вообще тур, а значит, он не имеет права подвести группу своим внезапным сломом. Поэтому надо быть сильным. Надо стараться. Сделать вид, что ничего по-настоящему страшного не случилось и придвинуться к Хёнджину. Положить голову на его плечо, показывая тем самым доверие, проглотить желчь, наровящую покинуть желудок и тихо, аккуратно спросить: — Можно я у тебя поживу пока?