Хрупкость.

Больничная койка никогда не будет эстетичной, вне зависимости от того, в каком уголке вселенной вы её займёте. Чаще всего холодная, с едва отглаженным бельём она встречает тех, кто имеет малые шансы на исцеление и даже не даёт насладиться последними, нередко мучительными, но днями жизни. Но здесь, на Лофу всё оказалось совсем по-другому. Палаты комиссии по алхимии были невероятно аккуратными, полными заботы и кажется, воли к жизни. Несколько тумбочек, деревянные шкафы для свитков и аккуратная, наконец мягкая, но безопасная для спины, постель создавали невероятно нежную атмосферу. Приятную, стирильную, но почему-то невероятно целительную. Посреди стен из белого камня красовалось округлое арочное окно, что помогало увидеть небольшой чайный сад за пределами палаты. Да, выйти туда едва ли было возможно, не перепрыгнув ограждение, но тихий, едва уловимый звук журчания воды пробуждал в душе легкую надежду на будущее также, как и нежный шелест листвы плодового дерева сливы, что красовалось совсем близко ко входу. Маленькая, совсем крохотная, но идиллия жизни влюбляла в себя даже больше, чем простое существование за пределами комиссии. Красноватые акценты красиво сочетались с пейзажем за окном, разбавляясь нежно зеленым оттенком нефритовых украшений. К сожалению, столь красивая картина не могла исцелить за секунду. А также..не могла быть идеальной во всех отношениях. К сожалению, эту самую больничную койку вновь пришлось занять кому-то из долгоживущих видов. Волосы, оттенка нежных, едва набиравших силу листьев лотоса, были аккуратно уложены по подушке, а белоснежная кожа была слегка поцелована нежным, персиковым румянцем. Идеальные черты лица казались несломимыми. Точеные скулы и подбородок брала небольшая худоба от недостатка полноценного питания. А хвост едва показывался кончиком ухоженного меха из-под шелковистых одеял. Прекрасная картина разрушалась одним, колющим сердце фактом - Цзяоцю почти не дышал. Длинные ресницы едва вздрагивали от дуновения мягкого ветра, проводимого окном. Этот лис имел ужасную особенность с рождения. Его дыхание было практически невозможно уловить в обычной жизни. Когда Цзяоцю спал, было сложно понять его состояние даже поднеся палец к носу. Тихое, неуловимое дыхание сопровождало представителя лисьего народа с самого рождения. И никогда раньше не пугало так, как сейчас. Цзяоцю почти никогда не был один в этой палате. Особенно в последние дни, когда остальные представители Яоцина стали чувствовать себя лучше. Но каждый день, несмотря на негодование госпожи Линши, у постели парня сидел ещё один человек. Оперевшись о постель, он сидел на полу, прижимаясь губами или щекой к редко движущейся фарфоровой коже ладони. Моцзе не окреп окончательно. Последствия битвы всё ещё отзывались в теле ноющей болью при неостожных движениях, а снадобья с горьким вкусом сопровождали его по три раза на дню. Но сейчас...сейчас и всегда он был рядом с постелью невероятно близкого.. Друга? Напарника? Наверняка при вопросе в лицо Моцзе никогда бы не нашёлся с ответом, предпочитая старое доброе игнорирование спросившего. Но его действия сейчас говорили громче любых слов. Чуть шершавые пальцы убийцы крепко, но нежно держали ладонь самого близкого человека на земле, боясь отпустить на секунду. Не заметить, упустить момент, когда температура начнёт падать или...или почувствовать первую за столько дней дрожь в попытке движения. Моцзе не отходил от чужой постели уже несколько дней. Даже госпожа Линша и генерал Фейсяо навещали его здесь, пытаясь помочь, отвлечь хотя бы мимолётной прогулкой. Но на всё получали одинаковый, безмолвный ответ. Моцзе обожал тишину, для него она была верным соратником, но здесь она стала для него злейшим врагом. Пусть тихое журчание воды нередко освежало голову, но по прошествии четырёх дней оно сливалось в одинаковую какофонию. Впервые в жизни парень ощутил, что тишина оглушила его. Подарила такой незнакомый сердцу страх, забирающий надежду буквально по крупицам. Парень никогда бы не подумал, что будет верить в появление легкого ветра, что коснется стеклянного купола ветряного колокольчика, наполняя комнату мимолетным, но таким живым звуком. Как сейчас. В этот момент. Тихий, робкий звук. Вовсе не звонкий, не режущий слух. Он дарил ощущение легкого, едва уловимого счастья, что вот вот могло утечь сквозь пальцы, оставляя за собой очередную, ноющую в груди пустоту. Внезапно сквозь полудрёму Моцзе разбирает слова. Слабые, невероятно тихие, исполненные таким знакомым голосом. И свято верит, что слышит которую за эти дни галлюцинацию. Только вот голос сейчас далеко не привычный. Не яркий, не кокетливый, а лишь робкий. Проскальзывающий мимо ушей убийцы нежной рекой. Моцзе вскакивает так быстро, что только схватившаяся рана на боку вновь начинает ныть. Ему не сложно подняться несколько раз, но сейчас вера в чужое пробуждение была сильнее любой боли. Парень смотрел на чужое тело впервые не скрывая страха на лице - страха ошибиться. Вновь принять игры разума за то, что сейчас он мечтал услышать больше всего на свете. Секунда И его страхи разбиваются на тысячи осколков. Моцзе видит, как чужие светлые губы едва уловимо движутся, а ресницы вздрагивают сильнее, чем раньше. И наконец отчетливо слышит: — ...Моцзе... Голос такой Тихий и слабый, но такой родной. Цзяоцю звал его, звал из единственных сил, скопившихся в теле за дни лечения. Вкладывая всю нежность и осторожность в одно лишь наречение чужого имени. Моцзе стоял, словно вкопанный. Его ноги с трудом позволили ему сделать несколько слабых шагов, в одночасье приблизившись к чужой постели, обняв парня. Боязливо и бережно, совсем не сильно - из боязни разрушить чужое хрупкое тело. Моцзе зарылся носом в чужие розовые волосы, что впервые не пахли вкусным цветочным одеколоном и смесью перца, оставшегося от готовки, что чуть щекотал слизистую носа. Чуть сжимая чужое тело в сильных ладонях мужчина решился подать голос, пробившийся сквозь ком, застрявший в горле. — я рядом. Моцзе каждый час прокручивал в голове реплики, что скажет при чужом пробуждении. Но сейчас...он не смог сказать ничего больше. Словно каждое его чувство было вложено в эти два глупых слова. Собравшись с остатками светлого разума парень тихо добавил в чужие волосы, чуть щекоча макушку лиса дрожащим дыханием. — я...навсегда рядом....я никуда не уйду... Слова давались невероятно тяжело. Моцзе никогда не был мастером слова, но сейчас словно потерял даже простые навыки коммуникации. Его слова больше напоминали тихую мантру для Цю, что сейчас был уязвимее беззащитного цветка на спокойной воде чайного пруда. Цзяоцю слышал чужие слова. Слышал, ощущая, как боль в теле чуть притупляется теплом где-то в сердце. Таким искренним и нежным, что все невзгоды хочется бросить и обнять мужчину в ответ. Только вот его руки сейчас даже не могут подняться. Придётся подождать несколько дней, прежде чем сжать нежную ткань чужого больничного ханьфу между пальцев. Ресницы Цзяоцю вновь дрожат в попытке открыться, как тут наконец-то поддаются, позволяя открыть прекрасные, но...припылённые глаза. Открыть и увидеть лишь пустоту. Темную и холодную, в противовес рукам, что сейчас обнимали его. Цзяоцю затих, не меняя точки, куда был направлен его взгляд. Внезапно уголки губ приподнялись в слабой улыбке. Подрагивающей и теплой, такой... Непривычной со стороны кокетливой и обходительной личности. Сердцем ощутив столь мизерное движение, Моцзе тут же отстранился. Потеплевшие ладони легли на чужие щеки, слегка поглаживая прохладную кожу пальцами, как тут счастливый взгляд зацепился за чужие глаза, цвета заката. Они почти потеряли свой цвет, приняв нежный оттенок цветка персика. Чужое лицо сейчас было столь прекрасным, что словами нельзя было описать, но...внезапно лицезрение чужих глаз пробило болезненной стрелой куда-то в сердце. Моцзе решился подать голос спустя несколько секунд, смотря в чужие глаза и чуть сильнее сжимая чужие щёки. — Цзяоцю, ты...видишь меня? Вопрос возник из неоткуда. Словно мозг воспроизвёл его с пустого места, освободив то, что тревожило парня эти несколько минут. Улыбка на чужих устах становится чуть более ломкой, губы немного дрожат, а Цзяоцю лишь неуверенно закрывает прекрасные глаза, чуть жмуря их, подавая тихий, слабый голос: — чувствую. Моцзе потерял дар речи. Никогда раньше он не хотел верить в собственные неправильные выводы так сильно, как сейчас, чувствуя, как непривычный комочек страха завязывается где-то внизу живота. Мужчина аккуратно проводит ладонями чуть дальше, нежно зарываясь кончиками пальцев в чужие пряди волос и бережно оглаживая края чужой челюсти большими пальцами. Моцзе прижимается к чужой оголенной от распахнутого шёлка груди лбом, закрывая глаза. — ты...увидишь. Обязательно увидишь. Я приложу все усилия, обойду всю вселенную и найду...вылечу тебя. Слова даются Моцзе очень тяжело, но он говорит это не из утешения. И Цзяоцю знает об этом. Моцзе перевернёт каждый уголок вселенной, перейдет дорогу эону, но найдет. Найдёт способ подарить Цзяоцю возможность вновь увидеть его лицо. — bаobèi... Голос Цзяоцю был всё таким же неуловимым, но в самый важный момент словно пропал окончательно. Его грудь вздрогнула, в то время как от уголков закрытых глаз воссияли несколько слезинок, медленно проскользивших по щекам и закончившихся на чужих грубых ладонях. В этой больничной палате плакали двое. Моцзе впервые за долгое время ощутил, как слезы спадают с ресниц, разбиваясь о бледную кожу чужой груди, но внезапно почувствовал чужое прикосновение к своему бедру. Едва уловимое и нежное, видимо, это единственное, куда дотянулась чужая рука, сумев слегка приподняться. Это прикосновение подарило лицу Моцзе такую искреннюю и редкую улыбку. Улыбку сквозь слезы. Моцзе вернёт, обязательно вернёт потерянное. Приложит все свои силы, чтобы тихий пруд и цветы сливы за окном не стали лишь симфонией звуков. Он никогда не даст Цзяоцю потеряться в тишине. Никогда не оставит его одного. И подарит все частицы любви, на которые способно его прохладное сердце. Ему одному и никому другому.