~

ANTI-LIFE — HEALTH, Tyler Bates, Chino Moreno              Почти всё детство — настоящее детство, а не то, что случилось после, — Фремине провёл в пустой квартире, возясь со сломанными вещами. В компании остановившихся часов и перегоревшей лампы он не чувствовал себя одиноким; если ему хотелось поговорить, он снимал трубку старого телефона и рассказывал что-нибудь воображаемому слушателю на другом конце провода.       По правде говоря, он тогда не представлял, для чего телефоны существуют на самом деле. В его воображении каждый мог набрать случайный номер и соединиться с другим человеком, точно так же сидящим в одиночестве в пустой квартире, и рассказать ему историю. Иногда он видел, как мать прижимает трубку к уху и стоит так, не двигаясь, иногда лишь быстро смахивая слёзы. Фремине думал, она тоже что-то рассказывает, просто очень тихо. Или что она отключила телефон, когда родился Фремине, ведь она больше не была одна.              Несколько лет спустя он узнал, что их телефон всегда был отключён за неуплату.       Сидя на полу с часами на коленях и болтая в трубку, Фремине рассматривал потёртую бумажку, наклеенную под скрипучим диском с цифрами. Даже двенадцать лет спустя он мог вспомнить коричневые от времени уголки, надорванный краешек и номер, который тогда не имел для него ни малейшего смысла.              Время между вечером, когда мать за руку отвела его в чужой страшный дом, и днём, когда место прежней директрисы заняла та, кого называли «Отец», вмёрзло в глубины его памяти, превратилось в размытые неподвижные картинки; представляя, как воспоминания заносит снегом и колотым льдом, Фремине чувствовал облегчение.              Потом стало проще. У Фремине снова появилась семья. Глаз Бога дал ему новую силу. На смену старым телефонам пришли новые, маленькие, блестящие, совсем не нуждающиеся в проводах. Когда «Отец» принесла в дом целую коробку таких, дети расхватали их, крича от восторга, кто-то даже подрался, чтобы заполучить желанную модель или цвет. Фремине, как всегда, стоял в стороне. Кому он мог позвонить?..       «Отец» подошла сама. У неё не было любимчиков, но Фремине казалось: она всё-таки выделяет его. Знает — или догадывается, — что он прячет глубоко-глубоко, под тёмными водами своей души.       — Возьми, — коротко сказала она и швырнула ему последний телефон, раскладной, с царапинами на корпусе. Такой же невзрачный и скучный, как сам Фремине. — И используй.       Фремине знал, что она проверит.       Он выскользнул на задний двор, где вместо площадки для публичных наказаний теперь были клумбы, лавочки и качели, спрятался в тени у забора, чтобы рассмотреть своего нового друга. Мутноватый исцарапанный экран приветствовал его забавной картинкой с выдрой, и впервые за день Фремине улыбнулся.              Его номер был только у «Отца», Лини и Линетт. Чаще всего звонили ему — чтобы узнать, где его носит, попросить что-нибудь купить или дать новое задание. Если звонил сам, Фремине начинал заикаться от волнения так, что собеседник не мог понять ни слова. Скоро он бросил эту затею и перешёл на отправку сообщений.       В истории исходящих звонков остался единственный номер — тот, с потёртой бумажки в их с матерью квартире. Конечно, никто не взял бы трубку — но Фремине и не нуждался в ответе. Сидя на берегу моря, гуляя по пустынным пляжам и пустырям, он вслепую набирал одиннадцать цифр, дожидался первого короткого гудка и начинал говорить. Никто не слышал его, и потому слова складывались ладно, как шестерёнки, одно подталкивало другое, а истории выходили увлекательными и складными.       Лини пару раз заставал его за такими разговорами, если Фремине сильно увлекался. Не посмеялся, спросил только, с матерью он говорит или с кем-то ещё.       — Ни с кем, — честно сказал Фремине.       Мать, он верил, превратилась после смерти в звезду. Разве звёздам нужны были слова?       Просто разговаривать с самим собой было бы совсем уж глупо.              К совершеннолетию они с Лини и Линетт сложили свои накопления и купили просторный уютный дом к северу от Кур-де-ля-Фонтейна.       «Отец» на прощание крепко обняла всех троих, и это означало свободу — от приказов, от заданий, от других детей и нескончаемого шума. Теперь Фремине мог выбирать, как жить. Он уже знал, что и Лини, и Линетт продолжат сотрудничать с «Отцом», пока не добьются своих целей. Что касалось его…       Он хотел оставить всё позади.       В первую ночь после новоселья Фремине забрал свой шлем и ушёл, оставив записку, что хочет перебраться поближе к морю. Ничто в этих словах не было ложью.       У домика, который он купил за смешную цену, не было адреса. Растрескавшиеся просоленные доски едва держались вместе, крыша продырявилась, а пол заменяли водоросли и песок. Чинить его было так же увлекательно, как перебирать сломанные механизмы. Почти всё нужное принесло море, докупить пришлось только немного мебели и чайник. Фремине любил чай.       Наверное, Лини назвал бы его новую жизнь скучной, а Линетт промолчала, чтобы не расстраивать лишний раз. Но Фремине, оставшийся вдалеке от сияния их талантов, наконец почувствовал себя на своём месте.       Он мог больше не расставаться с морем.              Старый раскладной телефон Фремине хранил в ящике у кровати, потому что друзей не выбрасывают, — но пользовался уже новым, с большим ярким экраном и сотнями разных функций. Лини постоянно присылал ему фотографии — свои, Линетт, мест, куда они приезжали, еды, которую они пробовали, и приглашал поехать в следующий раз с ними. Фремине каждый раз обещал подумать и снова замолкал, но перед сном пересматривал всю галерею за день и засыпал, глядя на заставку, с которой улыбались его брат и сестра. Такие красивые, такие яркие и такие другие.       Сам Фремине фотографировал только море и — изредка, неохотно, только чтобы Лини от него отстал, — своё всегда одинаково невыразительное лицо.              Вечер был обычный. Может, немного дождливее, чем бывает весной. Море сонно дышало в сумерках, серое, мутное, уставшее от солнечного дня. Фремине шагал по сырому песку, поддевал камушки носами тяжёлых ботинок и иногда разворачивался спиной вперёд, чтобы на обратном пути воображать, будто по безлюдному пляжу так же прогуливался ещё один любитель смотреть на воду.       На сенсорном экране не получалось набрать номер ощупью, зато можно было продиктовать. Эта удивительная функция Фремине очень нравилась. Он даже стал больше говорить вслух.       — Пер, — сказал он, — позвони, — и приложил динамик к уху.       Настало время очередной вечерней истории.       — Тебе, может быть, интересно, чем я занимался. Лини часто спрашивает. Честно, я не знаю, что отвечать. Каждый мой день почти такой же, как предыдущий и будущий. Я засыпаю в море, если нам хорошо вместе, и в кровати, если оно не очень-то хочет меня видеть. Я понимаю его настроение. Днём я извинился и нырнул, чтобы наловить рыбы и креветок, но управился быстро, так что оно не разозлилось на меня. Не подумай, оно доброе. Случается иногда, что в бурю тонут лодки и даже корабли, но ведь и люди не всегда отвечают за свои поступки, верно? Я ловлю рыбу для одного торговца. Он говорит, со мной дела пошли лучше, и никому не раскрывает моё имя, чтобы не было конкуренции. Я бы и не хотел работать с другими. Знакомиться с новыми людьми так тяжело. Я просто приношу свой улов и получаю мору, даже больше, чем просил. Главное, не нужно разговаривать. Может, он думает, я немой. Тем лучше. Знаешь, я хотел бы родиться немым. Не пришлось бы объяснять, почему я постоянно молчу.       Он перевёл дыхание, подбросил и поймал шлем.       — В моей жизни так много ненужного, — продолжил он, — голос, которым я всё равно не пользуюсь под водой. Мора, которую я почти не трачу. Шлем, без которого я уже могу обойтись… хорошо, шлем мне нравится. В нём я ничего не слышу. Лини говорит, вещи, которые просто нравятся, могут быть совсем бесполезными. Наверное, поэтому он до сих пор не отказался от меня. По сравнению с ним я ничего не умею. Может, ты думаешь, что у каждого свои сильные стороны, например, я умею чинить механизмы… вот если бы я был хоть вполовину так хорош в чём-нибудь ещё…       — Мне бы пригодилась эта твоя сильная сторона.       Фремине замер на полушаге, быстро взглянул на экран. На знакомый номер уже восемь минут шёл звонок.       Не может быть.       — Кто это? — осторожно спросил Фремине.       — Ты позвонил первый. — Голос мужской, с приятной хрипотцой, совсем не злой, отразился тихим эхом от стен. Этот человек тоже в квартире один. Неужели…       Неужели это сработало?       — Я Фремине, ныряльщик. А ты?       — Кэйа. — Собеседник усмехнулся на выдохе, и этот звук не был похож на лёгкий хохот Лини или жестокие ухмылки «Отца». Он был… как какое-то приглашение, и у Фремине вспыхнули уши, он сам не сразу понял, почему. — Рыцарь из Мондштадта. Кажется, ветру и морю всегда есть о чём поболтать.       — А… м… кхм… в-в см-м-мыс… ле… д-д-да… — забормотал Фремине, и разочарование самим собой обрушилось на него как штормовая волна. Если бы этот Кэйа не заговорил, Фремине бы болтал ещё с полчаса, о всяких глупостях, которые никому не интересны, и даже не заметил бы, как на той стороне положили трубку. Странно, что за восемь минут Кэйа ещё этого не сделал. Наверное, хотел узнать имя болтуна, чтобы случайно не заговорить с ним где-нибудь ещё.       — Ты в Фонтейне?       Этот простой вопрос вернул Фремине к реальности. Кэйа слушал его так внимательно. Хотелось сделать в благодарность что-то полезное. Например, ответить.       — Да.       — Был когда-нибудь в столице?       — К-конечно. Почти на каждой улице.       В трубке раздался вздох облегчения.       — Я здесь первый раз. Орден снял мне квартиру, но в ней нихрена не работает. Нет ни воды, ни отопления, ни света, только телефонная линия. У меня сел мобильник, вокруг ничего круглосуточного, и… — Он устало вздохнул. — Чудо, что ты позвонил. Не знаешь, куда можно сходить, чтобы мне помогли? Подозреваю, я просто не умею пользоваться всеми этими вентилями и тумблерами… Дом в районе Флёв Сандр, я сейчас скажу точно…       Флёв Сандр.       У Фремине замерло сердце.       — Переулок Сломанной Розы, дом четыре…       — …квартира три дробь шесть, северная сторона, — шёпотом закончил Фремине.       Кэйа замолчал.       — Наверное, будет странно спросить, откуда ты знаешь, — проговорил он наконец. — Если, конечно, ты сейчас не смотришь в гадальную чашу, как одна моя хорошая подруга.       — Там жила моя мать. И я. Очень давно.       На его месте Фремине бросил бы трубку и уехал в отель, чтобы не воображать всю ночь, как незнакомый человек вломится к нему в квартиру, может, даже со своими ключами. Но Кэйа, наоборот, обрадовался.       — За сколько ты мог бы сюда добраться?       Фремине прикинул направление ветра.       — За час, если поймаю удачное течение.       — Пожалуйста, — выдохнул Кэйа в трубку, и у Фремине по спине прокатилась мелкая дрожь. Ему нравилось вслушиваться в голоса, запоминать мельчайшие интонации. Нравилась музыка. Нравилось ловить отрывки случайных разговоров. И нравилось слушать голос Кэйи так же сильно, как все эти звуки вместе. — Если можешь приехать… Назови любую цену, — он снова засмеялся на длинном выдохе, — в пределах разумного конечно.       — Я буду через час-полтора. Моры не нужно. Я хочу только… посмотреть, как это место выглядит теперь.       — Без проблем. Если хочешь, оставайся на ночь. Здесь полно места.       — Мгм, — невнятно ответил Фремине и сбросил звонок.       Жизнь научила его действовать по обстоятельствам. Не так виртуозно, как Лини, совсем нет, но и ограничивать себя планами он не хотел. Просто плыть по течению — всегда лучший вариант.       Он надел шлем, вложил телефон в герметичный чехол и нырнул.       Течение в сторону города оказалось тёплым.              К тому моменту, когда они встретились впервые, Лини уже был харизматичным. Ему стоило усилий привлекать и удерживать чужие взгляды — но с каждым днём он справлялся всё лучше. Скоро он научился плыть как рыба в волнах чужого внимания, в восхищении или ненависти — неважно. Линетт пряталась в его тени; Лини, а не какое-то место в мире, был её домом. Рядом с ним она чувствовала себя спокойно и на сцене в окружении тысяч людей, и под дождём в грязной канаве. Помимо прочего, Лини избавлял её от лишних хлопот; Линетт предпочитала отдых наедине с собой, Лини жаждал внимания — и она с радостью потворствовала его любовным приключениям.       Фремине знал, что всё то же самое она согласится делать и для него. Постережёт неподалёку, предупредит о подозрительных незнакомцах, отвлечёт внимание на себя, даже сманит у кого-нибудь очередного богатого любовника, достав из потайного кармана соблазнительное фото.       Она согласилась бы, но Фремине никогда не просил.       В двух кварталах от сиротского приюта, на всегда сыром пустыре между четырёх глухих стен, в любое время дня и ночи он мог заполучить любовника — на час, полчаса или пять минут, как повезёт. Многие его сверстники росли и раздавались в плечах, но Фремине и в восемнадцать, и в двадцать оставался невысоким и хрупким, а веснушки, короткие штаны и огромная куртка скидывали ему ещё несколько лет. Всё, что происходило на пустыре, там же и оставалось, а полученную мору Фремине отдавал Лини.       Такая мора нравилась ему много больше, чем заработанная заданиями «Отца». Когда очередной любовник засовывал член ему в рот, теребил соски, трахал в зад или требовал подрочить, никто не умирал, и тошнотворный запах крови, впитавшийся в кожу, не приманивал кошмары.       Те, кто принимал Фремине за девственника, ничего не знали о сиротских домах, — и, стоило полагать, к лучшему.              За прошедшие годы Флёв Сандр пусть и немного, но изменился к лучшему. Вдоль единственного проспекта прохаживались жандарматоны, фонари работали, мусора вдоль узких улочек заметно убавилось, и ни разу по пути Фремине не пришлось переступать через окоченевшее тело или лужу крови.       Дом, который он некогда считал своим, тоже подлатали. Заложили кирпичом дыры в стенах, обновили краску, сменили ветхую дверь — но так и не вставили замок. По лестнице со ступенями, которые в детстве казались ему слишком высокими, Фремине поднялся на нужный этаж, сразу проверил общий блок питания (поверх нацарапанного на металле номера квартиры прикрутили табличку с аккуратной гравировкой). На первый взгляд поломок не нашлось, значит, проблема в квартире.       Где-то глубоко внутри пойманной рыбкой бился страх. Столкнуться со своим прошлым, с квартирой, где всё было иначе, с незнакомым человеком, — Фремине не знал, хочет ли всего этого. Но он давно научился прижимать рыбку ладонью и притворяться, будто ничто в нём не задыхается от отравы враждебного мира.       Он прошёл по коридору, поднял руку к колокольчику — и замер так.       Дверь была открыта, а на другом конце коридора, в тусклом свете фонаря, пробивавшемся в кухонное окно, прислонившись спиной к косяку, стоял человек, и сигаретный дым завивался вокруг его головы и плеч.       — Фремине?       Кэйа. Его голос. Вживую ещё приятнее.       — Зайдёшь? — Кэйа выпрямился, неторопливо подошёл. Вблизи он оказался ещё выше. Стройные ноги, узкая талия, пальцы, длины которых хватит, чтобы вбить привкус табака прямо в горло, располагающая улыбка.       За секс с ним Фремине доплатил бы сам.       Так же молча Кэйа смотрел ему в глаза и почти не двигался, только иногда прикладывал сигарету к губам и выпускал из ноздрей две струйки дыма.       Лини бы сочувственно вздохнул — соблазнять людей за пару слов ему давно не составляло труда. В отличие от него, Фремине привык уступать тем, кто его хотел. У него не было особенных предпочтений… до этого дня.       А ещё у Кэйи на поясе светло-голубым светился Глаз Бога.       Ещё одна разбитая душа, скреплённая слоем льда, с тлеющим холодным огнём внутри. Одного этого было достаточно, чтобы Фремине его захотел. Не считая Лини, он никогда не спал с теми, кого одарила стихия. И никогда так близко не видел других Крио.       Медленно, как к пугливому зверьку, Кэйа протянул руку, коснулся большим пальцем подбородка Фремине, потом губ, накрыл ладонью шею. Фремине приоткрыл рот, облизал выкрашенный чёрным ноготь и торопливо расстегнул куртку. Кэйа скользнул взглядом по его груди, обтянутой водолазным костюмом, вниз до ботинок и снова вверх, к лицу.       — Сколько тебе лет?       Фремине показал на пальцах два раза по десять и ещё два.       Вместо того чтобы поставить его перед собой на колени, ткнуть лицом в стену или грубо затолкать в квартиру, Кэйа взял его руку, прижал ладонь к губам, медленно поцеловал.       — Пахнет морем.       У Фремине заколотилось сердце.       — Я по… по… поч-чиню с-свет… — пробормотал он, хотя больше всего хотелось закрыть глаза, впиться ногтями Кэйе в поясницу и почувствовать, как внутрь вбивается большой, скользкий от смазки член.       — Тогда заходи. — Кэйа потянул его за руку и наконец-то закрыл дверь. — Посветить фонариком?       Фремине покачал головой. Он всё помнил на ощупь.       Вентиль в ванной оказался закручен до отказа — вероятно, нынешний хозяин квартиры боялся протечки, поэтому отщёлкнул даже рычажки на кранах и заслонках канализации. С отоплением пришлось повозиться — батареи и систему труб, ведущую к котлу, переделали.       В нише, где раньше располагался щит управления освещением, поставили несколько фото в рамках.       — Теперь понадобится фонарик, — сдался Фремине.       Вместе с Кэйей они обошли почти всю квартиру, прежде чем отыскали нужное место. Решение разместить пульт за шкафом и прорезать для доступа отверстие в задней стенке выглядело… спорным.       Комбинацию клавиш и тумблеров для включения системы сменили, и Фремине чуть было не отчаялся, но вспомнил, что квартира съёмная, и набрал фабричный код.       Зашуршала вентиляция, щёлкнули розетки, и через пару секунд во всей квартире загорелся свет.       — А здесь уютно, — усмехнулся Кэйа.       — Да. — Фремине закрыл шкаф. Почему-то, говоря с Кэйей, он волновался меньше обычного. — Фонтейнцы часто забывают, что гости из других королевств не знают, как пользоваться местными приборами. Я бы оставлял инструкцию.       — Кажется, это она. — Кэйа взял со столика большой лист картона. — Но без тебя я бы ничего не понял… и не нашёл её в темноте.       Схемы и правда выглядели слишком сложными для новичка.       Кивнув, Фремине обошёл комнату — гостиную, — заглянул в маленькую спальню, где место ветхой мебели заняла двуспальная кровать, прошагал по длинному коридору. Тесная кухня с новой техникой стала неузнаваемой. Телефон переставили на барную стойку, но сам аппарат остался — наверное, уже превратился в антиквариат.       Бумажку с номером кто-то сорвал.       Фремине снял трубку, приложил к уху.       Короткие гудки походили на шёпот моря — их Фремине тоже готов был слушать бесконечно. Вопреки страхам, на него не нахлынула ни тоска по детству, ни боль потери.       Ему стало тепло, будто сердце на мгновение вспомнило, как быть целым.       Кэйа наблюдал так внимательно, будто готовился подхватить в случае обморока, и Фремине снова стало неловко.       — Я-я с-с-с-сейча… ас… уйду…       — Останься. — Кэйа шагнул ближе, положил руку Фремине на задницу, приподняв край куртки. — Ты меня спас. В одиночку гулять ночью без карты — развлечение не по мне.       В его бархатном голосе хотелось утонуть.       Фремине закинул голову, разомкнул губы и далеко высунул язык, показывая, сколько может заглотить.       И снова Кэйа не воспользовался им. Он наклонился, обхватил лицо Фремине ладонями и поцеловал — непривычно нежно, словно Фремине нуждался в предварительных ласках, в разогреве, в удовольствии.       Получал ли он от секса удовольствие?       Припомнив прошлых любовников, он заключил, что как минимум пытался.       — Как насчёт опробовать кровать? — спросил Кэйа шёпотом.       Фремине кивнул, положил трубку и обнял его за шею.              Ни один из предыдущих партнёров не знал, как снять водолазный костюм, поэтому Фремине повернулся спиной и сам потянул за ленту, прикреплённую к бегунку молнии. Кэйа тяжело опустил ладони ему на плечи, надавил большими пальцами на основание шеи, коснулся лопаток.       Из груди Фремине вырвался дрожащий вздох и сразу перетёк в стон — Кэйа стянул костюм с его плеч, опустился на колени и обнял за талию. От того, как он провёл горячим языком вдоль позвоночника, Фремине затрясло.       — Нравится? — спросил Кэйа, и в очередной усмешке Фремине услышал то же желание, которое палило его самого. Он стащил рукава, оперся Кэйе на плечи, выгнулся и медленно опустился верхом ему на колени.       Кэйа сдвинул обе ладони ему на пах, слегка прижал член под костюмом. Это прикосновение, мягкое и уверенное, было для Фремине в новинку. Он умел обслуживать, умел смиряться с чужими желаниями, умел уступать и отрешаться от всего, что с ним делали, умел наслаждаться принуждением. Притворяться безропотной куклой помогало ему большую часть жизни — и даже нравилось, но не сейчас.       Слегка подтолкнув, Кэйа заставил его встать на четвереньки, накрыл собой — и даже сейчас, когда они оба не успели раздеться, Фремине слабо вскрикнул. Выцеловывая его шею и плечи, Кэйа теснее прижал его к себе и задвигался.       Даже перед самым оргазмом Фремине нечасто бывало так хорошо, как сейчас, когда секс ещё не успел толком начаться. Он завозился, торопясь получить больше. Кэйа стащил с него комбинезон, скрутил над коленями — и, пока расстёгивал штаны, провёл ладонью между его ягодиц, смазывая так густо, будто опасался порвать.       «Я выдержу», — хотел сказать Фремине, но перед глазами поплыло: Кэйа добавил ещё смазки внутрь, медленно надавил головкой. Стало… тесно.       Почти насухо, как часто случалось, Фремине в этот раз и правда мог не выдержать. Нет, он бы, конечно, не сбежал, но кричать от удовольствия ему нравилось больше.       Кэйа его не торопил, вставлял и вынимал только головку, дразнил пальцами, растягивал. Скрестив запястья на ковре, Фремине упёрся в них макушкой и с любопытством заглянул себе между ног. Секс не всегда вызывал у него эрекцию, но сейчас член встал и оказался на удивление длинным.       — Эй, — рассмеялся Кэйа и поднял его на руки, потом поднялся сам. — Если хочешь посмотреть, так и скажи.       С любым другим Фремине ожидал бы наказания за дерзость, но Кэйа почему-то казался… безопасным.       Так странно.       Фремине никогда так раньше не делал, но сейчас ему захотелось — и он положил голову Кэйе на плечо, прижался щекой, закрыл глаза. Кроме матери, никто не носил его на руках и не укладывал в постель.       Опираясь коленом на край кровати, Кэйа сдёрнул рубашку, откинул косу за плечо. Фремине невольно облизнул губы: ему хотелось отобрать у этого человека всё, что только можно получить за ночь. Вряд ли ещё раз так повезёт.       Он вытащил одну ногу из штанины шорт, поднял колени к плечам, раздвинул себе ягодицы, указательными и средними пальцами растянул вход. Он мог — и хотел — принять больше. Хотел, чтобы Кэйа натянул его до упора.       Судя по взгляду, Кэйа только об этом и думал.       — Возьми меня, — прошептал Фремине. Обычно он говорил это нарочно тонким голосом, изображая смущение или страх, но сейчас нужды в притворстве не было. — Прямо сейчас.       Он ждал грязного словечка, но его не последовало. Кэйа завалился рядом, поцеловал так глубоко, что у Фремине сбилось дыхание, накрыл его руки ладонью, втолкнул два пальца между его.       Фремине вскрикнул на выдохе — и ещё громче, когда Кэйа надавил ему на простату. Щёки запылали, и, закусив губу, Фремине перекатился на бок, сжался в комок и кончил себе на живот и бедро. Спина стала влажной от пота, растрёпанные волосы прилипли к вискам, голова закружилась от гипервентиляции — и это было так хорошо.       Будет ещё лучше, если последует продолжение. Не всем нравится, когда любовник получает удовольствие первым…       Кэйа лёг рядом, снова приласкал его пальцами, и Фремине завертелся, пытаясь насадиться хотя бы на них.       — Т-ш-ш-ш, — весело попросил Кэйа и потянул его зубами за ухо. Фремине послушно притих, только тяжело дышал, чувствуя, как Кэйа растягивает его костяшками, доводит удовольствие до предела с болью. Именно так Фремине любил больше всего, а потому не мог и терпеть.       — Вставь, — зашептал он, — вставь, вста…       Кэйа насадил его на себя в одно движение и на всю длину, и Фремине подавился криком, сильнее прижал колени к груди, прильнул к ним лбом. Так было сложнее дышать, но зато зад становился ещё уже.       Судя по тому, как Кэйа притиснул его к себе и уткнулся лицом между лопаток, ему понравилось.       — Ты… — пробормотал он, и Фремине снова не получил ни ругательства, ни обидного прозвища, только сладкий стон, а потом Кэйа начал рывками нанизывать его на свой член. Кожу на ягодицах почти сразу защипало, но Фремине не отказался бы от того, чтобы Кэйа его отшлёпал и рукой или ремнём. В детстве заходить в холодную воду и чувствовать, как притихает колкая боль от ударов, было утешением; годы спустя это превратилось в фетиш.       Фремине напряг внутренние мышцы, расслабил и снова напряг. Заплатить удовольствием за удовольствие — вот какова была его цель, но вместо того, чтобы спустить в него, оттолкнуть и одеться, Кэйа потянул его за волосы, повернул к себе и поцеловал. Долгий, сладкий, этот поцелуй был таким искренним, что Фремине, привыкший сохранять холодный рассудок, на несколько мгновений с головой утонул в чужом тепле.              — Я думал, это место вернёт меня в прошлое, — говорил Фремине. Они с Кэйей лежали рядом, передавая друг другу сигарету, а когда она заканчивалась, прикуривали от неё новую и продолжали, и этот ритуал ощущался как некое сближение. — Что каждая доска в полу и каждый обрывок обоев на стенах будет напоминать мне о детстве. Но всё здесь стало другим — и я тоже.       — Давай я отдам тебе телефон, а хозяйке скажу, что случайно его… сломал? — предложил Кэйа. — Потерял… не знаю, какая разница. За порчу вещей не такой уж большой штраф.       — Пусть останется здесь, — подумав, отозвался Фремине. — Чтобы мне было куда звонить.       Кэйа на это хмыкнул — горько и грустно.       — Если захочешь, возьми мой номер. Обещаю молчать, пока ты рассказываешь. Как будто никто не слушает.       Ещё немного подумав, Фремине повернулся к нему, протянул сигарету.       — Нет, — тихо сказал он, — я хочу, чтобы ты слушал. И чтобы рассказывал что-нибудь в ответ. Телефоны существуют, чтобы у каждого человека, даже самого одинокого, мог появиться собеседник.       Приподнявшись на локте, Кэйа глубоко затянулся — и, вместо того чтобы вернуть сигарету, прижался губами к губам Фремине и выдохнул ему в рот.       У Фремине закружилась голова. Он потянул Кэйю за косу, ближе к себе, снова развёл колени. Тяжело дыша, пошатываясь как подвыпивший, Кэйа сдвинулся ниже, взял его член в рот, провёл губами по всей длине, медленно выпустил головку, затянулся ещё. Положив руку ему на затылок, Фремине смотрел, как в рассеянном свете с улицы вьётся дым, превращающий обычный минет в таинство. Ментоловый холодок с губ и языка Кэйи оседал на коже, и так было ещё лучше.       Домом для Фремине давно стало море. Квартира, где он часами болтал с пустотой, осталась только в размытых воспоминаниях, — но, словно желая отблагодарить за неожиданную встречу, вместо тоски по утраченному подарила ему целую ночь без одиночества.              — Пер, позвони, — попросил Фремине и подождал, пока затихнут длинные гудки. — Утром был шторм. В темноте твои волосы цветом напоминают грозовые облака. Такой сегодня стала вода. Я забрался на крышу дома и смотрел, как волны колотят по берегу. Пена почти добралась до моих дверей. Шум меня утомляет. Даже рядом с огромными машинами в порту я не могу простоять слишком долго, хотя мне и хочется узнать, как они сделаны. Гул шторма громче них, но я совсем не устаю. Море ни на что не похоже. Ни на что в моей жизни. У меня долго не было никого ближе. Всё, что со мной случилось… может быть, это плохо, но так я нашёл дорогу к морю. Свою стихию. Свой лёд. Стал тем, кто я есть. Я не хотел быть другим.       Он зачерпнул воду носом ботинка, улыбнулся: за подошвой потянулась пена.       — Ты сказал, если мы больше не увидимся, ты всё равно меня не забудешь. Я не стал отвечать. Из моей памяти лица стираются как пар со стекла. Только я моргну — и ничего уже нет. Ни глаз, ни носов, ни губ. Только эхо голосов и прикосновения. Я совсем не запоминаю запахи, потому что под водой их нет. Обоняние пригождается мне, только чтобы понять, свежая ли рыба.       Фремине остановился, посмотрел на горизонт. Солнце уже скрылось, и последние краски с неба стекали на позолоченную кромку воды.       — Но я помню твой запах и вкус твоих губ. Помню, как ты улыбаешься, когда кого-нибудь слушаешь, и твой взгляд, такой внимательный, будто каждый человек на свете для тебя особенный. Хотя… так и есть. Мы нечасто вспоминаем, что каждый из нас единственный в своём роде, как цветок ромарина или щупальце медузы. Ни до, ни после не будет точно такого же.       Тёплый ветер сдул чёлку ему на глаза, и Фремине заправил длинную прядь за ухо, чтобы не лезла в рот.       — Многое под водой теперь напоминает о тебе. Тидальи — ты так и не научился выговаривать это слово. Кораллы, которые мы рассматривали часами. Выдры, — он засмеялся, — они все были от тебя без ума. Особенно та самочка, которая заталкивала моллюсков тебе в карманы. Море помогало мне забыть об одиночестве, но теперь даже под водой ты словно бы ближе, и я могу представлять, что, когда я звоню, ты меня слышишь. Что у тебя тоже есть для меня какая-нибудь история.       Он двинулся дальше. Вдоль кромки воды виднелись следы узких сапог, и Фремине старался на них не наступать.       — Я знаю, что все моря состоят из одной и той же воды, но часто думаю: на каком языке говорит море в Мондштадте? И в Иназуме… поняли бы мы друг друга? Приняла бы меня другая вода?       Мерно вздыхая, море что-то лепетало во сне. Может, утешало, может, приглашало вздремнуть среди ромаринов. Фремине сбросил вызов, убрал телефон в карман куртки и прикрыл глаза.       — Вот и узнаем, — прошептал Кэйа ему на ухо. Фремине закинул голову ему на грудь, прижался теснее. Из кольца его объятий всё виделось другим. Дружелюбным и безопасным. Открытым к новым историям. — Обещаю замолвить за тебя словечко.              В конечном итоге каждый человек одинок — и в то же время незримо связан со всем миром. Сплетаясь, пересекаясь, существуя параллельно, бесчисленные одиночества могут стать чем-то новым, а могут разойтись навсегда.       Есть и те, что слишком далеко друг от друга.       Для них существуют случайные телефонные звонки.        31.08–24.10.2023