Часть 1

Все знали, что полковник Рой Мустанг и Эдвард Элрик, мягко говоря, не ладили. Если мальчишка вытворял что-то из ряда вон выходящее, то он всегда приносил своему прямому начальству отчет об инциденте (если был физически способен на это после инцидента) и тогда без громких криков с обеих сторон не обходилось никогда. Но мало кто знал, что происходило после жаркого спора в кабинете полковника. Если вкратце, то Эд шел восвояси, отсиживаться после стычки с Мустангом, а сам полковник досиживал остаток дня с хмурым лицом. В такие дни Мустанг уходил с работы ровно в 6:00 и не секундой позже, а в 6:30 был уже дома. В 7:00 у его порога появлялся гость — тот самый несносный Эдвард Элрик, правда, уже куда более спокойный, чем был несколько часов назад в кабинете. Мустанг впускал мальчика в дом и они, усевшись на жестких стульях на маленькой полковничьей кухне, разбирали случавшееся более подробно. Без криков и ора, Эд просто рассказывал, как все было (ну, по крайней мере, по его мнению), а полковник внимательно слушал, не перебивая маленького подчиненного. После того, как все было четко рассказано, на несколько секунд повисала тишина, пока Мустанг обрабатывал полученную информацию, а затем, с громким вздохом он вставал, с легким скрипом отодвигая деревяный стул, и говорил совершенно спокойным голосом дежурную в такие вечера фразу: «оголяй попу и ложись животом на диван». Эд скованно кивал, поднимаясь с таким же легким скрипом и шел в гостиную, где и стоял злосчастный диван. А Рой, в свою очередь, шел за ремнем. Для таких дел у них был особенный ремень, мужчина не использовал ни свой армейский, ни Эдов. Эдвард снимал любимый красный плащ и расстегивал ремень на кожаных штанах. Пряжка всегда легонько звякала о сталь протеза, когда мальчик стягивал штаны до колен. Вслед за штанами спускались трусы. Он ложился на диван, предварительно взяв в руки одну из диванных подушек — многочисленные предыдущие разы доказали, что с подушкой в руках (и зубах) было легче, и подкладывал еще несколько под живот и поясницу, чтобы попа слегка отклячивалась, — так Мустангу было проще достать все нужные места. Диван тоже был выбран неспроста. Первый раз, когда Рой выпорол Эда, был у полковника в кабинете и тогда мальчику, во-первых, порка показалась почему-то гораздо унизительнее, чем сейчас, а во-вторых, выяснилось, что лежать на столе очень неудобно — нечем дышать, затекала спина, неприятно терлись тазовые косточки. Полковник предлагал лечь к нему на колени, но Эд гордо отказал. Он и сейчас отказал бы. Быть на коленях у Роя во время этого наказания казалось Эдварду уже чересчур. Мальчик не мог этого объяснить, а полковник и не настаивал, он говорил: «ложись, куда тебе будет удобно», и поэтому Эд выбрал диван. Эд ненавидел ждать. Каждый раз были несколько невыносимо долгих минут, когда мальчик уже лег, демонстрируя всему миру голую попу, а Рой с ремнем еще не вернулся. В такие моменты Эд чувствовал себя гораздо уязвимее, чем во время самого процесса порки, а неприятный узел в животе стягивался все сильнее. Но когда приходил полковник все начиналось быстро. Мустанг никогда не оттягивал начало, считая, что это будет уже психологической пыткой. Рою и так не нравилось причинять своему подчиненному… нет, Эду, его подопечному (по закону, между прочим!) боль. Полковник удивлялся, как вообще смог ввести эту систему наказаний, когда у него самого, смотря на исполосованные подрагивающие ягодицы и слушая тихие всхлипы каждый раз болезненно сжималось сердце. Но он понимал, что мальчика нужно наказать, а этот ребенок не из тех, до кого доходит словами. В общем, положив одну руку Эдварду на спину, чтобы тот не дергался, Мустанг заносил над попой мальчика сложенный вдвое ремень и начинал пороть. Раньше, в самые первые разы, маленький алхимик шипел и извивался, орал, как резанный, ругался на Роя на чем свет стоит, закрывал попу руками, а потом изо всех сил пытался спрятать слезы. Сейчас же, Эд старался лежать спокойно, поняв, наконец, что своим елозинием туда-сюда делает себе только хуже и больнее, и уже не ругался и не шипел, а направлял все силы на то, чтобы не кричать. Правда вот слезы, появляющиеся после порки в уголках больших золотых глаз, никуда не делись. И вот от этого Рой всегда чувствовал вину. Полковнику оставалось лишь надеяться, что Эдвард понимает, что он порет его не потому, что он садист и чудовище, не для того, чтобы самоутвердиться, показать свое превосходство, и уж тем более не потому, что Рою доставляет это удовольствие, а чтобы поставить мальчика на место хоть на какое-то время. У Мустанга была целая продуманная система нанесения правильных (как он надеялся) ударов. Он ни в коем случае не хотел навредить мальчику или сильно травмировать его. В начале Рою было трудно рассчитать правильное соотношение. Его самого, безусловно, тоже пороли в детстве, так что он сам знал, что делает, но проблема была в том, что, когда с него в детстве спускали штаны, никого не волновала его безопасность и состояние здоровья после наказания, поэтому кровь лилась по ногам из разорванной на ягодицах тканей, пачкая спущенные, обычно черные, брюки. Со Стальным он не хотел повторения своего печального опыта, поэтому старался продумать все правильно и до мелочей. Первые десять сильных ударов были нужны для того, чтобы в нормальном состоянии белая кожа ягодиц сравнилась цветом с плащом блондина. Первый удар обрушивался прямо посередине ягодиц, оставляя ровную ярко-красную полосу, которая в силу удара не сходила сразу. Второй удар обычно приходился выше первого, а третий — ниже. Так потихоньку, попа мальчика всего в несколько ударов становилась красной. Дальше, когда кожа была уже красного цвета, Рой немного снижал силу удара. Однако попадая на предварительно выпоротую кожу болезненные ощущения увеличивались, отдавая болью по всем ягодицам. Иногда Эд не выдерживал и начинал шевелиться, инстинктивно пытаясь уйти от источника боли — простой кожаной полоски в руке мужчины. Тогда Рою приходилось на несколько секунд останавливаться, чтобы крепче прижать подростка рукой и случайно не заехать ему куда не надо. Также было одно довольно болезненное место, которое полковник никогда не оставлял без внимания – самый низ ягодиц, там, где они, по сути, уже переходят в бедра. Рой всегда оставлял обычно около трех ударов для этого места. Порол он, всегда внимательно следя за состоянием мальчика, старался не перебарщивать, но и так просто тоже не отпускал, как бы жестоко это ни звучало. У полковника было три главных табу: во-первых, не бить никуда кроме ягодиц и той складочки под ними, то есть не хлестать по бедрам и не трогать поясницу Эда. Во-вторых, не использовать пряжку, Рой на собственном горьком опыте знал, насколько это больно и как долго потом заживают следы, и такого для своего подопечного точно не хотел, и в-третьих, не пороть до крови. С этой ситуацией, полковник, к сожалению, тоже был знаком и считал, что Эд не заслужил остаться с порванной кожей на мягком месте, что бы мальчишка не натворил. Заканчивалась порка тремя ударами с оттяжкой, которые оставляли заметные полосы на коже и обычно вырывали из Эда странный звук, который, как оказалось, был сдавленным диванной подушкой криком. Ягодицы мальчика после наказания были красными с хорошо очерченными полосами особенно сильных ударов и слегка подрагивали от напряжения и боли, а их обладатель тихо сопел в подушку. После порки Эдвард около недели не мог спокойно сидеть, а первые сутки спать на спине. На ночь после наказания он всегда оставался у полковника, тот кормил его, иногда принося еду прямо в гостиную к дивану. На следующее утро они спокойно расходились по своим делам — Рой шел на работу, а Эд к брату, и никто из них не заговаривал о порке. Их переругивания снова возобновлялись, и никто никогда и не сказал бы, что Рой действительно занимается воспитанием своего строптивого подопечного, которого где-то в глубине души, боясь признаться в этом даже самому себе, считал приемным сыном. Да и Эд на самом деле не считал полковника Мустанга такой уж тварью. Он и сам не замечал, как приходил к нему за советом и поддержкой, как вспоминал о нем в критические моменты жизни и как медленно при слове «отец» в его разуме, нечеткое золотое пятно, медленно сменялось вполне четким черным контуром.