d20 проверка медицины (успех)

Для попавших в крушение они вели себя до ужаса неорганизованно — в целом так, как должны были вести себя жители большого города, оказавшиеся в дикой природе без малейшей подготовки. Когда первый и второй шок прошли, вдруг оказалось, что у них по сути ничего полезного при себе нет. Только одежда, в которой они были на момент похищения, броня, в которой они были на момент похищения, оружие — и то не у всех. Лаэзель в этом плане была наиболее опасна, Астарион мог похвастаться кинжалом, который всегда носил в сапоге, и зубами, которые не спешил показывать окружающим. За несколько часов после пробуждения Шэдоухарт успела немного разведать местность, где и встретила всех своих нынешних спутников, в том числе Астариона. Астарион ничего не успел за день. Сообщать об этом он никому не собирался, но, выбравшись из капсулы, которая только чудом его не угробила при падении, он сперва пытался найти себе убежище от солнца, а потом просто стоял, смотря на это самое солнце, не в силах до конца поверить, что оно не причиняет ему вреда. Позабытое уже светило поднялось, его свет начал жечь ему глаза до белых вспышек, но он жмурился и снова смотрел на него, чувствуя себя бóльшим фанатиком, чем самый фанатичный из жрецов Латандера. О нет, никто из этих жрецов никогда не ощущал солнце ТАК. Ни для кого в этом мире теплые лучи не были более желанными и неожиданными, чем для Астариона. И раз за это ему стоило поблагодарить личинку в его голове, то он был ей благодарен. Даже если спустя считанные дни он начнет превращаться в иллитида, то просто убьет себя и умрет счастливым. Именно счастливым, потому что Касадора она тоже выдавила из его головы, пока укладывалась где-то в лобной доле, прогрызая себе место и щекоча за глазом. В таком потрясенном виде его и нашла Шэдоухарт вместе с недовольно ворчащей гитьянки и тем бедолагой, что тащился за ними чуть поодаль. Шэдоухарт иначе его и не называла — «бедолага», и Астарион в целом был с ней солидарен, хоть и не мог похвастаться такой же эмпатией, как у жрецов. Мужчина, который, видимо, был с ними на наутилоиде, шел позади их группы, потому что не поспевал, а замедляться сейчас не было смысла — надвигалась ночь, и к её приходу надо было найти, что разжечь, что съесть и чем укрыться, чтобы потом утром со свежими силами решать, что делать. Астарион иногда оглядывался на бредущего — тот выглядел так, словно каждый шаг дается ему с трудом. Словно собственные ноги были с ним не в ладах — его шатало, как пьяного, но вроде к вечеру ситуация немного наладилась. Как если бы он научился ходить. — Вы не думали его бросить? — спросил вампир, в очередной раз окинув взглядом одетую в откровенные лохмотья фигуру. День клонился к закату, и единственное, с чем им повезло, было топливо для костра и еда из сумок неудачливых рыбаков, чьи тела разбросало по пляжу из-за падения корабля. — Нет, — внезапно вступилась за нерадивого спутника Лаэзель. — Он талантливый воин. — Что? — не поверил Астарион. Бедолага стоял чуть поодаль, ближе к морю, и, кажется, его выворачивало. Сказать точнее было невозможно — длинные волосы мешали обзору. Нет, точно выворачивало. Астарион аж весь подобрался от отвращения. Тем временем Бедолага, шатаясь уже больше от слабости, чем от проблем с ногами, направился к воде, где начал оттирать запачканные кровью и еще невесть чем лицо и руки. Волосы мешались, и он попытался собрать их в подобие пучка, но руки слушались его примерно так же, как ноги. — Он при мне убил трех врагов, — с одобрением в голосе сказала Лаэзель. — Очень быстро, хоть и довольно грязно. — Я тоже это видела, — подтвердила Шэдоухарт. — Похоже, он намного дольше пробыл на наутилоиде и пострадал из-за этого. Из найденного в сумках рыбаков получился весьма скромный ужин. Астарион не испытывал особой радости от обычной, тем более довольно простой еды, но взял свою часть, чтобы не вызывать подозрений. Через какое-то время, вдоволь наплескавшись в воде, к ним пришел четвертый участник их невольной компании и сел поближе к костру, чтобы обсохнуть. Отмытая грязь не сильно улучшила его внешний вид — одежда все еще висела мешком, неопрятные мокрые волосы, в которых все еще краснели куски чего-то подозрительного, закрывали лицо, как у призрака из детских баек. Шэдоухарт протянула ему кусок лепешки с сыром, и Бедолага кивнул вместо благодарности. Держа еду левой рукой, правой он попытался убрать с глаз непослушные пряди, неловко дергая головой, и в итоге смог отлепить почти все волосы от лица. Астарион замер. Сперва ему показалось, что это совпадение — в конце концов, мало ли где и у кого были еще подобные традиции! Но нет, он мог обманывать себя сколько угодно, правды бы это не изменило. У Бедолаги были заостренные уши и тонкое, порядком исхудавшее лицо, расписанное темно-синими линиями и точками — когда-то идеальное, сейчас его чуть искажал не до конца залеченный шрам на левой щеке и совсем мелкий на правой. С прошлого раза смоляные волосы стали короче вдвое, но вот глаза остались совершенно точно прежними — невозможного чистого зеленого оттенка, темнеющие к зрачку. И эти глаза смотрели на Астариона так, словно видели впервые. — Я поняла, что так и не спросила, как тебя зовут, — подала голос Шэдоухарт. Полуэльф прожевал кусок лепешки и нахмурился, словно вопрос был очень сложным и требовал тщательного обдумывания. Астарион сидел не дыша и ждал его ответа. — Т’ы-а-а-в, — в конце концов выдавил он, словно каждый звук давался ему с огромным трудом. — Тав? — переспросила Шэдоухарт. Полуэльф мгновение подумал, вскинул брови и пожал плечами. — Как долго ты был на наутилоиде? — спросила Лаэзель. Снова пожал плечами. — Как ты туда попал? Тот же жест. Астарион сглотнул слюну и задал свой вопрос: — Ты хоть что-нибудь помнишь? Тав посмотрел прямо на него через костер. В его взгляде определенно точно не было узнавания, как и той старой, скрытой силы, опасности ядовитой змеи. Только растерянность чудом выжившего. И покачал головой. — Ц-ква! — ругнулась Лаэзель. — Может, это влияние личинки, нужно найти ясли как можно быстрее, пока наша память тоже не покинула нас. — Не думаю, что это они. — Шэдоухарт качнула головой. — Тав похож на лоскутное одеяло, мы не знаем, что он пережил. Полуэльф покосился на собственные руки, покрытые светлыми шрамами, и с особым остервенением накинулся на еду, жевал так, словно не ел много лет. — Могу предположить, что проблемы с речью тоже из-за какой-то травмы. Может, я смогу это вылечить утром, когда отдохну. — Шэдоухарт стряхнула крошки со своих штанов. — Нам всем нужно выспаться, кто хочет первым быть в дозоре? — Я могу, — вызвался Астарион. — Как эльфу, мне нужно в разы меньше часов сна, чем всем остальным. Может, в другой день никто и близко бы не поверил в его альтруизм, но сейчас все слишком устали, чтобы спорить с ним. Вампир занял место у костра с той стороны, где мог видеть Тава. Как и все, кто не был чистокровным эльфом, тот спал как люди — ну, может, больше ворочался. У Астариона было достаточно времени впереди, чтобы рассмотреть его — и вдоволь побороться с желанием достать из сапога нож и вогнать в чужую грудь, раз за разом, метя в сердце. Отомстить за то, что так жестоко поступил с ним — дал надежду и исчез. Двести лет никто так жестоко не обходился с Астарионом, с того самого дня, как ему пообещали жизнь, а преподнесли жалкое существование, полное унижений и боли! Но холодная логика заставляла признать, что, похоже, все было не так просто. Тав — подумать только, никто в жизни бы не поверил, что у него такое простое короткое имя, хотя, может, это прозвище или сокращение, — выглядел как некто, кто выпутался из очень большой передряги. На руках шрамы не заканчивались — судя по видимым участкам кожи, его словно сшивали заново. И еще он был слишком худ. И волосы — вряд ли кто-то вроде него добровольно расстался бы со своими волосами. Тот, кто лежал на земле у костра и видел, похоже, не очень приятный сон, не мог быть тем, кто ставил условия Касадору. Тав здесь и сейчас не обещал прийти за Астарионом, и от него Астарион не дождется ответа, что же именно ему помешало, раз даже собственное имя вспомнилось с трудом. И если он убьет его сейчас, поддавшись минутному порыву отомстить, то может не узнать уже никогда. Отчего-то Астариону хотелось верить, что помешали Таву какие-то жуткие препятствия, подлые враги, тайные заговоры — все что угодно, кроме банальной забывчивости. И забыл он про него только потому, что забыл вообще все.

***

Утром из транса Астариона вывел звук голоса. От интонаций — знакомых и новых — по спине пробежали мурашки, и лишь силой воли он заставил себя изображать спящего. — …не знаю. — А вот так? Поверни голову. Скажи что-нибудь. — Что-нибудь. — Вижу. Сейчас. — … — Вот. Нормально? — Да. — По идее, тебе должно быть очень больно. Тут нервный узел, его используют во время пыток. — Ничего не чувствую. — Это… странно. — Вероятно. — Что ж! С остальными… травмами я не знаю, что делать. — Что-то зашуршало. — Я могу направить заряд исцеляющей магии, и он с некой вероятностью запустит восстановление внутренних повреждений, если такие есть. Хорошо бы еще найти зелий, но… опять же никаких гарантий. Я лучше умею причинять вред, чем лечить. — Как все мы? Астарион перестал притворяться и сел. Шэдоухарт собирала в свою сумку какие-то инструменты, на вид одновременно медицинские и пыточные. Тав сидел рядом с ней. Его шея была перепачкана свежей кровью — легкий ветерок донес до Астариона сладкий запах чего-то забытого. Против воли его ноздри раздулись, жадно его улавливая. Был ли у него в этой новой жизни шанс все же попробовать этой крови? Никакой запрет, кроме собственного подсознательного и банальной осторожности, больше не был ему преградой. Не узнает, пока не попробует. Астарион изобразил радушие. — Я вижу, лечение прошло успешно. Я рад. — Мне пришлось вскрыть ему челюсть снизу без анестезии. — Шэдоухарт закончила с сумкой и пошла к воде, где уже топталась Лаэзель. Тав пожал плечами, словно в произошедшем не было ничего из ряда вон выходящего. — Доброе утро?