d20 проверка религии (успех)

Астарион отчетливо услышал, как заскрипели зубы Уилла — гоблины с размахом праздновали успешное нападение на «Приют Вокин». Алкоголь лился рекой — очень разный, от внезапно хорошего вина до совершенно подозрительного пойла, вероятно, галлюциногенного, если не хуже. Проходя мимо вертела с мясом, Тав повел головой и вдруг расплылся в улыбке. — Я совершенно не помню своего детства, но этот запах напоминает мне о нем. Сразу такое… ощущение праздника! У Астариона нашлась бы пара теорий, но он предпочел оставить их при себе. Некоторые куски мяса, к слову, вызывали вопросы — особенно вот та часть с ребрами, которые точно не принадлежали животному, но и человеческими вроде как не были. Они разделились, чтобы расспросить участников пьянки о нападении — те охотно делились впечатлениями с «верными». Астарион вскоре разжился бутылкой сливовой настойки и предпочел уделить основное внимание именно ей, между глотками посматривая на пьедестал с «представлением» — туда уже в третий раз затаскивали усатого барда. Бард пытался что-то сочинять на ходу, но, видимо, даже для гоблинов его импровизированное творчество выглядело убогим. Тав что-то ему подсказал и испортил бедняге жизнь окончательно — того уволокли в здание с концами. — Почему я должен его знать, — проворчал полуэльф, вернувшись к Астариону. — Кого? — В… Воло? — он кивнул в сторону опустевшего пьедестала. — Ну… он довольно знаменит, — признал Астарион. — Только слишком непостоянен. — В плане? — Ну, один из наиболее ходовых справочников монстров написал он. И наипошлейшую песенку про гнолла — тоже. Тав замер с вытянувшимся лицом, вероятно, обдумывая эти сведения. Его можно было понять — видимо, Воло был бардом, какими их обычно и представляли: всегда совал нос в чужие дела, лез, куда не следовало, а потом все это записывал, перевирая и приукрашивая настолько, что порой это невозможно было осознать. Ну, кроме серьезных трудов, но там, пожалуй, ему просто повезло с редактором, который нещадно вычеркивал все изобилие внезапных драконов и прекраснейших лесных дев из иных миров. — Верные, отведаете мясца? — спросил их стоявший у костра гоблин, ответственный за готовку, улыбаясь во все свои оставшиеся после драк зубы. Астарион отказался, а вот Тав, к его удивлению, вдруг закивал, еще и выбрал себе кусок, на котором просматривалась то ли такая причудливая гарь, то ли татуировка. Её Тав проигнорировал и принялся с большим аппетитом жевать горячее мясо, стараясь не сильно запачкаться жиром (не очень успешно). Что ж, ладно, Астарион никого не осуждал. Его сильнее удивлял сам факт, что Тав вообще ел — после ночного происшествия логично было бы, откажись он от еды вовсе, но нет. Помимо вернувшегося аппетита, у Тава вроде бы даже тени под глазами побледнели, и сам он выглядел почти здоровым. Невольно напрашивалась аналогия с тем случаем у храма Джергала, когда Тав убил предводителя мародеров — и так же посвежел. Гипотеза казалась хоть и очевидной, но все же… несостоятельной. Астарион видел всякого рода убийц, в том числе тех, кто делал это по велению души, и тех, кто делал это по велению голосов в голове, но ни у одного из них «воздержание» не влияло на физическое состояние. А если так, то что это? Если проклятие, то чье? Если магия, то какова должна быть её сила и как бы подтолкнуть Гейла проверить полуэльфа и не выльется ли это вдруг во что-то кровавое? После происшествия на мосту облик Альфиры как-то особенно быстро потускнел на фоне новой угрозы, но группа все равно была настороже, и проявится это уже на следующем привале. — Идем в… «храм», — сказала вернувшаяся Шэдоухарт. — Здесь я узнала только то, что все важное надо обсуждать «с дроу». — Или с бардом, — предположил Гейл. — Если он еще жив. — Я уверена, что кто-то из вас точно знает заклинание, чтобы допросить мертвого, — буркнула Лаэзель, направляясь к высокой двери. — У них тут медвесыч, — сказал Тав вдогонку, на ходу вытирая о какой-то флаг грязные руки, но его замечание проигнорировали. В замке гоблины оказались не так радушны, как снаружи, и к пришельцам отнеслись сперва подозрительно. Астарион уже приготовился к возможной драке, но тут о себе дала знать личинка в голове Шэдоухарт — та что-то сделала, отчего на лице стражника проявился треугольный знак и тон обращения резко изменился. У входа в деревню их просто спросили, «верные» ли они, и все осторожно согласились, получив возможность пройти дальше. Здесь же, похоже, это подтвердилось. — Верные! — Гоблин разве что на колени не хлопнулся перед ними. — Прошу, не карайте, я просто дурак, вам кто угодно расскажет, что я дурак! Вам туда — там все, там дроу и наш вождь… Шэдоухарт отослала его прочь царственным жестом, прежде чем болезненно скривиться. — Я что-то почувствовал, но не понял что именно. — Гейл поддержал её под локоть. — Это как… отклик. Похоже, с помощью личинки можно влиять на тех, кто носит этот знак. Я просто в какой-то момент почувствовала что-то вроде власти над ним. Но… это не самое приятное действие. У меня такое чувство, что если я попробую сегодня сделать что-то такое же, то просто упаду в обморок. — Одна промывка мозгов на каждого, — задумчиво подытожила Лаэзель. — В день. Неплохо. Это уже что-то против этих фанатиков. Шэдоухарт хлебнула воды из фляги и вроде бы пришла в себя. — Предлагаю снова разделиться, — сказал Уилл. — Храм большой, такой группой будет проблемно разведать обстановку быстро. Они разошлись в разные стороны на первой же развилке. Тав, Шэдоухарт и Астарион выбрали правую сторону, Лаэзель, Уилл и Карлах — левую. Гейл подбросил монетку, которая в итоге укатилась в неизвестном направлении, и в одиночестве пошел прямо. Двигаться предполагалось по условному кругу навстречу, чтобы в конце концов где-нибудь пересечься и снова собраться вместе. Храм, некогда изысканно украшенный, сейчас переживал не лучшие свои дни. Гоблины, давно облюбовавшие это место, имели весьма своеобразный вкус в интерьерах: они украшали стены яркой краской, непонятными знаками, фигурами из костей и прочими подручными средствами. Статуи Селунэ тоже были изрисованы или же сломаны, а потом изрисованы. В залах воняло старым жиром и копотью, а по мере продвижения в выбранную сторону — еще и кровью и нечистотами, а значит, они приближались к тюрьме. И пыточным. — Если откажутся говорить, то у вас еще две попытки, — вполголоса сказала Шэдоухарт. Диапазон нужной им информации был столь обширен, что впору было доставать записную книжку и проводить опрос среди гоблинов, что быстро бы закончилось неравной дракой. Кто такая «Абсолют»? Зачем заражать случайных бедняг личинками иллитидов? Как убрать этих самых личиной? Зачем это все и кому это нужно? В конце концов, где Хальсин и жив ли он вообще, чтобы, возможно, ответить на часть этих самых вопросов? Судя по крикам, в пыточной уже был молодой парень — слишком молодой для искомого друида. Тав пошел на звук и едва не столкнулся с человеческим мужчиной средних лет, который выглядел слишком экстравагантно даже для лагеря гоблинов — Астарион оценил сложный наряд из кожи и стали, сделанный так не для удобства, а чтобы с каждым движением царапать кожу. — О, новые лица, — обрадовался мужчина. — Я думал, что умру от тоски среди этих дикарей. Вы это слышите? Пленник разразился новой порцией воплей. Тав кивнул. — Я пытался донести до них смысл пыток. Мои слова прошли мимо их ушей, все осталось так же грубо и примитивно. — Мужчина вздохнул. — Прошу прощения, я не представился. Меня зовут Абдирак, я жрец Ловиатар. Меня пригласили, чтобы я учил искусству пыток, ведь боль — это то, чем я живу, но увы… Астарион поежился. Культ Ловиатар не был особо популярен, но он знал тех, кто уважал её. Садисты, мучители, просто те, кто любит причинять боль. Гоуди вспоминал о ней в дни, когда был особенно богат на выдумки. Болтал, словно в том, что он делал, был какой-то божественный промысел. Смешно, учитывая тот факт, что ему не нашлось места на том свете. Тав, впрочем, слушал Абдирака с интересом. — Боль значит больше, чем может показаться, особенно если в ней есть цель, — вещал тот вдохновенно, словно действительно верил в свои слова. Хотя, скорее всего, действительно верил — видимые части тела жреца были покрыты старыми шрамами, а на спине успели взяться коркой недавние следы от кнута. — Ты… избиваешь себя сам? — спросил Тав с сомнением. — Да. Это выглядит странно, но в этом самая глубокая форма поклонения. Боль должна… приносить радость. Облегчение. Исцеление. Все это есть у моей госпожи. — Исцеление? — прорычал Астарион. Абдирак, впрочем, не заметил его тона. — Да! Когда в человеке засела глубокая душевная боль, его чаша полна. Он может ждать, пока время высушит её, но сколько лет это займет? Моя госпожа говорит — возьми и разбавь боль другой болью. Раны затянутся — и придет исцеление. Астарион прикусил губу, чтобы не сказать чего лишнего. Что за глупости! Когда к боли добавляется еще боль, то все, что приходит, — это желание умереть. Никакого исцеления, никакого облегчения не несут ни ножи, ни крюки, ни дыба. И время тоже ничего там не высушивает. Не успевает на самом деле, если в чашу постоянно подливают новую боль. — Дитя, я вижу, ты пережил нечто ужасное. — Абдирак снова повернулся к Таву, как к более благодарному слушателю. Шэдоухарт незаметно закатила глаза, высказывая свое мнение о том, что она думает о подобной «догадке» — только слепой бы не заметил, что Тава словно делила между собой толпа голодных гноллов. Слепой, кстати, мог бы сказать то же самое, потрогав Тава. — Мы все страдаем в эти темные времена, но в твоей душе много старых рубцов тоски. Позволь мне облегчить твою боль. — Как ты собираешься это сделать? — Как учит нас Дева Боли — через покаяние, отмеренное моей рукой, как проводником её боли. Я могу даровать тебе душевный покой, и это того стоит, поверь. Ну, по крайней мере, у Тава есть выбор, и они сейчас уйдут отсюда. — Я согласен. Астарион повернулся к Шэдоухарт и вопросительно вскинул бровь. Девушка кивнула в ответ, поняв вопрос без слов. Жреца ждал сюрприз — Тав все еще не чувствовал боли. Астарион ехидно усмехнулся. Что ж, по крайней мере, это будет весело. Это всегда веселее, когда не он сам главный участник. Жрец повел их в свою каморку — довольно скромную по размерам, но чистую по сравнению с остальным храмом, — освещенную множеством свечей. На узком столе были разложены разного рода пыточные приспособления — чистые и ухоженные, многие вычурные и из дорогих материалов. Ничего необычного — за последние двести лет пыточные мастера не изобрели ничего нового, а то, что было, Астарион уже испытал на своей шкуре не раз и не два. — Какое оружие ты предпочитаешь? Кинжал или же… — Есть плеть? — спросил Тав. Его голос звучал напряженно. — Не надо ничего режущего. — Понимаю. Понимаю. Конечно. Плеть всегда лучший выбор, дитя! Тав снял рубашку и, следуя инструкции, встал лицом к стене. Астарион с Шэдоухарт заняли лучшие места у двери, готовые смотреть представление. Недоставало ярмарочных сладостей для полного счастья. — Только не забей его до смерти, жрец, я его слишком долго ставила на ноги, — напутственно сообщила Шэдоухарт. Абдирак нанес первый удар. Он не соврал, когда говорил о своем мастерстве — плеть оставила четкий красный след, удар был сильным, но не настолько, чтобы лопнула кожа. Тав даже не вздрогнул. — Не противься боли — и она очистит тебя! — Я ничего не почувствовал, — буркнул Тав. — Правда? Что ж… — Абдирак занес плеть снова. Еще удар — никакой реакции. Еще один. Тав перебросил хвост вперед, чтобы не мешался. В этом было что-то гипнотизирующее — свист плети, звук удара, тот факт, что бьют не его. Последнее всегда радовало больше всего — даже в дни, когда Касадор давал им в руки ножи и заставлял причинять боль друг другу, пока он смотрел на это и думал о чем-то своем. Астариону всегда нравилось быть со стороны рукояти ножа. Быть со стороны пассивного зрителя оказалось еще лучше. — Какое зрелище, браво! — не удержался Астарион. Удар. Еще удар. Следы ложились один к одному — тонкие аккуратные четкие полосы контрастировали с беспорядочными шрамами. Кто бы ни порезал Тава на лоскуты, он определенно был противоположностью жреца, который хоть и увлекся своим делом, но не терял головы и не переступал грань и остановился, как только счел картину законченной. В воздухе витал сладковатый запах крови Тава — Астарион тайком облизал губы. — Ты чувствуешь? Боль очистила тебя? Тав повернулся. На его лице была скука и какая-то досада. — Нет. Все по-прежнему. Я не чувствую боли. Абдирак замер. Поднял руку, опустил. — Дитя… — голос жреца наполнился самым искренним состраданием на памяти Астариона. — Это… это плохо. — Он замер, словно вслушиваясь во что-то. — Я… да. Да. Конечно. Он сделал странный пас руками, и в воздухе проявилась Кровавая Плеть — знак богини, на мгновение осветив Тава красным светом. — Ловиатар благословляет тебя, дитя. Иди, и пусть боль будет твоим проводником на твоем пути. Накажи тех, кто забрал её у тебя. Абдирак вытолкал гостей прочь и закрылся в каморке, вероятно, сел молиться или что они там делали в своем культе. Тав натянул рубашку, которая тут же прилипла к мокрой спине. К вечеру придется отмачивать, чтобы снять её, хотя с учетом их реалий можно будет отодрать и так. Астарион с радостью поможет, если его попросят. — Как ощущения от благословения? — ехидно спросила Шэдоухарт. — Ничего нового. Все как обычно. — Скорее всего, причина в повреждении мозга. Не думаю, что боги тут могут помочь, хотя кто их знает? — В любом случае со стороны это выглядело эпично. — Астарион театрально поклонился в сторону Тава. — Он прям вспотел, пока ты гордо и непреклонно сносил каждый удар! Тав фыркнул, но ответить не успел — в зале по соседству с каморкой вопли жертвы пыток стихли и сменились радостным ором гоблинов. — Мы знаем, где Роща! Мы идем жечь Рощу!