...слышишь, Сигурд, я вернулся!

Плашка за плашкой — ложатся руны на расстеленное полотно. — Что сказать мне, конунг Магнус, ты пришел ко мне в тревоге… что ж, позволь ее развеять — ты не сгинешь по дороге. Пальцы дрожат, седые волосы скрывают исхудавшее, тонкое лицо сейдмада. Шорох его голоса звучит неровно. — Давно и всем известно твое бесстрашие, только я знаю, сколь много ты сомневаешься. В этом нет слабости, конунг… Идти вперед и вести за собой вопреки страху, преодолевая — вот твоя сила. — Сигурд, хватит. Поведай мне, что говорят тебе руны? Сейдмад смотрит на лежащие перед ним рунные плашки, поднимает голову, слабо улыбаясь. — Ты вернешься, Магнус. Нет причины для печали. Твое волнение — как и всегда, пустое беспокойство. Ты вернешься. Легким торопливым движеньем худой истончившейся ладони сгребает седой мужчина овальные плашки с полотна. Поднимается. Конунг встает с волчьей шкуры, расстеленной на полу хижины, следом. На его лице еще видна печать тяжелой тревоги, но она отступает — он верит другу… побратиму. Своему сейдмаду, что едва не отдал жизнь ради успеха его похода, что перешел дозволенную грань — и теперь пожинает плоды в виде презрения и недоверия, подозрений и при том — великой ответственности. — Иди, мой друг. Выспись перед походом. Слабая и короткая улыбка Сигурда окончательно вселяет уверенность в конунга, а прикосновение тонких пальцев к черным волосам, заплетенным уже в клятвенные косы — успокаивает сильнее выпитой браги. — Благодарю тебя! — расправляет плечи воин, широко улыбаясь. — Славны будут дни твои, Сигурд. — Легкого пути… мой друг, — вновь улыбается коротко сейдмад, глядя в спину уходящего конунга. Ветер, врывающийся в распахнутую дверь, взметывает плащ, едва накинутый на полуобнаженное тело, треплет рано поседевшие волосы. — Легкого… Пути. Стоит двери захлопнуться, падает сейдмад на колени, обессиленный, дрожащий. Сползает с лица улыбка, а блеклые, желтоватые глаза мертвеют. — Магнус… мой друг… прости. На раскрытой ладони руны в ряд все такие же — перевернутая Райдо, Хагалаз и… пустая. Вирд. Руна Одина, руна Судьбы. Холодом жгут руки три рунных плашки, смертным дышат покоем. Сигурд снова сжимает их и высыпает в расшитый мешочек, к остальным. — Прости, что солгал тебе. Но видеть, как в дальний путь ты отправляешься, наверняка зная о том, что в последний раз видишь жену Сигрид, детей… что в последний раз смотришь на ясень, что привез ты с нашей родины и посадил перед первым построенным домом… что прощаешься навсегда… я не смог бы. Лучше… лучше ты будешь только в тот момент проклинать меня, по дороге в Вальгаллу, что неверно было мое предсказание. Или поймешь, что солгал — когда будешь пировать в чертогах богов среди прочих… но сейчас… Сейдмад встал, плотнее кутаясь в плащ, сложил полотно и убрал его вместе с рунами в шкатулку, стоящую на столе. Раздул почти потухшие в очаге угли, подбросил немного веток. — Сейчас я смог забрать твою тревогу — и этого достаточно. Сигурд закрывает слезящиеся от холода глаза, горбится, ложится на шкуры, набросанные поверх невысокого топчана, укрытого старой соломой. Сворачивается в клубок, зарываясь в линялый волчий мех. Теперь его от рваной ветоши отличить сложно — разве что он весь белый, а мех — темный. Сон к нему этой ночью так и не приходит. А с утра звенят мечи и топоры, раздается на улице смех и бравые окрики, ржание коней и скрип ворот — уходит в новый поход конунг Магнус и его старые воины. Все те, кто помнил старые земли, сегодня уезжают вглубь новых. На подмогу союзникам, сражаться с чужим врагом… Сигурд выходит из хижины, глядя на идущий по главной улице прочь от него отряд. Магнус едет последним, притормаживая то и дело, все дальше… и тянет сейдмада броситься вслед, упасть в ноги ретивого черного коня, удержать, отговорить побратима от глупой идеи — но не может он так поступить. Все уже решено — вчера на тинге. И если Магнус послушает его, а ведь он послушал бы, если бы Сигурд действительно умолял, если бы напомнил о долге жизни, если бы сулил гибель и божественную немилость, если бы… если бы признался, что не выживет без побратима… — если останется, то сколь великий позор падет на гордую голову!.. Сигурд смотрит вслед отряду и конунгу. И тот, обернувшись, вскидывает руку, смеется. — Жди, мой брат! — доносится его голос через всю улицу. Сейдмад поднимает ладонь на прощанье, но в глазах его стоят слезы. — Прости, прости… я был бы счастлив… «Но ты не вернешься». Проходят месяцы. Осень сменяется зимой. Сигурд сушеные травы растирает, смешивает — поит отварами заболевшую маленькую дочь побратима. К концу темного времени она выздоравливает. Весну встречает звонким смехом с подругами. Проходят… месяцы. Весна меняется на лето. Лето — на осень. В день, когда нисходит Бальдр по дороге, ведущей к Владычице Холодных Равнин, когда наступает зима, он льет волчью кровь на ладони старшего сына своего побратима — Готфрида Магнуссона — рисует алым руны на лице и руках. Не может долго стоять их оталь без бонда — и Сигурд возводит сына побратима к креслу отца во главе стола. Проходят годы. Глубокие морщины взрезают бледное лицо сейдмада, он учит одну из спасенных им от смерти детей своему искусству рун и трав. Другого — слагать висы и петь хвалебные песни и хулу. Помнит еще он, каково быть не отверженным и презренным чародеем, страхом и позором, а славным скальдом, сражавшимся спина к спине с конунгом, пусть и изгнанным, бежавшим. Проходят годы. Не утихает до конца горькая тревога. Жив иль умер славный Магнус? Вернувшийся спустя два года остаток отряда привел скот и трэллов, кто-то вернулся с женой, но никто не мог ответить, жив их конунг или мертв — ведь однажды он всего с пятью ближайшими своими воинами отправился на охоту и пропал. И каждый год в день, когда много лет назад ушел в далекий путь его побратим, сейдмад Сигурд, седой, как пепел, с желтыми глазами дикого лесного кота, спрашивает у рун: исполнилось ли то предсказание или же нет среди воинов Вальгаллы и теней в краю Хель его друга?.. И каждый год отвечают ему руны пустотой Вирд. Лишь потому не гаснет тусклая искра надежды. Идет двенадцатый год, и вновь с иссохшего черного ясеня под окном старой хижины, вдали от длинного дома, слетают последние листья. Луна всходит над горизонтом, но смутной тревогой объят старый сейдман. Сон не идет к нему. Кутается Сигурд в побелевшую от времени шкуру волчью, зябко ежится, грея над очагом котелок с водой. И слышит за оградой стук копыт. Шаги. А после… единожды стучит в дверь кто-то, да так, что та трясется. — Сигурд! — слышится громкий и радостный голос. Такой… знакомый. Такой долгожданный. Почти забытый. Сейдман ждет еще пару мгновений, но стук больше не повторяется. Горькая улыбка расползается по его лицу. — Сигурд, ты был прав! Выходит на двор седой, постаревший сейдман. Улыбается ему открыто и ясно его черноволосый побратим. Тянет руки. — Правду говорили руны, видишь, Сигурд — я… — Ты вернулся. Тонкие костлявые пальцы скользят по щекам, покрытым темными прожилками, по коже конунга Магнуса, сухой и обветренной. Волосы гладят черные, перебирают косицы. Опускает голову седой сейдман на грудь побратима. Блестят в желтых глазах искры безумия и горечи, соленые капли, стынущие на ветру. Ложатся на сутулые плечи тяжелые ладони, жгущие холодом Хель. — Что ж невесел так, брат? Неужели не рад мне? Неужели не ждал? Сигурд слепо поднимает голову, взглядом невидящим и пальцами по лицу скользит — и повторяет. — Ты вернулся, Магнус… — Да, видишь, я здесь! Ты прав был тогда! Не сдерживает больше радости воин, подхватывает за пояс побратима, кружит и легкое, хрупкое, как старая кость, тело в воздух подбрасывает, вновь ловко поддерживает, прижимает к себе. Да только Сигурд улыбается хоть — да все безумнее, тянется пальцами к лицу, вновь коснуться, вновь родные черты ощутить — глазам не верит. — Правду говорили руны… — Ну а я о чем! — Магнус смеется — но замолкает, видя на лице, изборожденном морщинами, слезы и горькую полубезумную улыбку. — Они — правду. А я… я солгал тебе. — Но ведь вот он я, Сигурд. Ты же чувствуешь, видишь. Ну смотри, это я, все еще я! — хрипло, непонимающе говорит конунг, вытаскивая из-под кольчуги, стеганки и рубахи старый глиняный амулет, пополам разделенный, берет с груди побратима второе полукружье, соединяет. — Видишь? Это я, я снова рядом, я вернулся, как ты и говорил! Ну… ну если этого мало… Сигурд поднимает лицо — но сказать ничего не успевает. Ледяным дыханьем обдает его скулу, холодом обжигает губы — крепко, коротко целует его Магнус, словно и не боится теперь, сейчас, что кто-то увидит их, что узнает. — Видишь, это я. Сигурд, что же ты… — шепчет он, оторвавшись. Сейдман улыбается, обессиленно закрывая глаза и прижимая к себе воина. — Руны тебе вещали о смерти. И были правы, Магнус. Ты вернулся… из Хель. Конунг качается, как от удара, чувствуя, как проступает на груди кровавое пятно. — Ты вернулся, как я и сказал. Не помня, что давно… давно умер. Не славной смертью в бою… не знаю, что убило тебя. Но ты был на пути в Хель — а потом повернул назад. И встал. Сигурд отводит руку с ритуальным ножом, вынимая его из пробитой насквозь спины и груди побратима — и крепче обнимает его, вкладывая нож в ледяную ладонь. — Я солгал тебе, Магнус. Забрать хотел боль и тревогу. Верил, что так будет лучше. Но ты… вернулся. — И как же… что же я… — Ударь им. Ты скоро вновь будешь на той же дороге. Этот нож… я резал им руны и ковал его сам, он закален в нашей крови и воде из фьорда, где ты был рожден. Его мой наставник заклял — против… таких, как ты. Ударь им… по мне. Магнус горько улыбается, гладит по щеке побратима, чувствуя слабость смертную, вновь подступающую. — Ты хочешь уйти со мной хотя бы в этот раз? Снова собой жертвуешь. Себя моей рукою убиваешь. Без боя, безоружным умереть хочешь. Не дело это для славного воина… Сейдман склоняет к его ладони голову. — А я давно уже не воин. Все равно в один край дорога. Я буду с тобой. Он даже не вздрагивает, когда кинжал вонзается между ребер. Падают на лежащую на холодной земле выбеленную старостью волчью шкуру капли крови. Кинжал. Магнус опускает бездыханное тело на мех, им же некогда и подаренный. — Пойдем, мой друг. Спустя часы первые лучи солнца касаются вершины черного, мертвого ясеня. На шкуре лежит черный пепел и мертвое тело. На губах мертвого сейдмада — лишь след черный и едва заметная улыбка.