Кожа

      Звонкое-звонкое, приглушённое стенами, невинное, словно маленький, глупенький ребёнок, щебетание птиц за окном, окутывает той самой детской лёгкостью, так не хватающей взрослым. Оно уносит, бережно держа на руках, в те самые тёплые, старые, размытые воспоминания, когда не было нужды о чём-либо сильно задумываться. Когда не было слова «важно», лишь только «интересно».       Им кажется, что об этом неважно помнить.       Юноша сонно-сонно ворочится на кровати, так и не поднимая век, утыкается в тёплое тело мужчины, в изгиб шеи, с наслаждением слушая тихое-тихое бормотание сквозь какой-нибудь лёгкий кошмар. Рюноске мягко-мягко, подобно тополиному пуху, оседающему на озере, обнимает, вдыхает привычный запах пота, чуть жмурится, когда лобиком случайно касается щетины на аккуратном подбородке. Щекотно.       Они этого боятся.       Дазаю вставать ещё рано, брюнет посторожит его беспокойный сон, чувствуя как родные-родные руки, покрытые шрамами и этими мягкими-мягкими волосками, которые так любил Акутагава, его обнимают, в попытке прижаться, спрятаться. Младший на это устало улыбается, приподнимает слипшиеся веки, рукой зарываясь в немножко грязные, мокрые от пота волосы. Он любит каждый запах этой по-взрослому немного грубой, морщинистой в некоторых местах, но мягкой кожи, каждый её волосок, каждый шрамик. Всё тело. Всего Дазая.       Они это ненавидят.       Юноша слышит привычный звон будильника, недовольное бурчание мужчины. Он, глядя на попытки шатена раскрыть глаза, мягко, нежно улыбается, выключает будильник.       — Доброе утро, — тихонечко шепчет младший, укладывая голову на мягкую, с густым, словно кошачьим, волосяным покровом грудь. Как же он любит котиков.       — Доброе... — сонно выдыхает старший, руку кладя на ещё немытую, чёрную макушку, бережно поглаживая.       Акутагава прикрывает глаза, что-то ласково мурча, и вновь вслушивается в утреннее щебетание птиц, вновь погружаясь в ту самую невинную и беззаботную лёгкость, пока ладонь, большая, крепкая, местами грубая мягко не даёт ему вновь заснуть. Эта лёгкость придавливает к дивану вместе с желанием спать, ведь, в отличие от шатена, Рюноске пришёл с работы всего три часа назад, поздней ночью и отдохнуть совсем не успел. Но через несколько минут парень все равно поднимается с места. Ему нужно приготовить съедобный завтрак и проследить за тем, чтобы мужчина всё съел, а не свалил, не заботясь о своём здоровье.       Они ведь так этого хотят.       Вкусный запах жареного тофу, скварчащего на сковородке, с мясом и зеленью приятно кружит так и не выспавшуюся голову, но никак не заменяет тот самый прекрасный запах тёплого, человеческого тела по утрам. Запах не только пота, но и какой-то необычный ягодки, манящей её потрогать. Лучше только капелька собственного запаха на любимом теле.       Они слишком брезгливы.       Парень мягко улыбается, глядя уже на бритого, но всё ещё лохматого шатена, садится рядом с ним за стол.       — Ну ты бы хоть сначала поел, потом побрился. Спать ведь хочешь ещё... Вот, ещё и ранка осталась, — брюнет мягко протягивает руку к чужой щеке, мягко оглаживает. Мужчина лишь прикрывает глаза, ластясь.       — Я бы тогда не успел, — он вскоре отстраняется, продолжая есть, на что юноша лишь вздыхает, убирая руку.       — Ну ты и не обязан это делать. Никто ведь не заставляет, — беззаботно пожимает плечами Рюноске, наблюдая за тем.       Неожиданно для Акутагавы, Осаму в ответ лишь недовольно фыркает. Хотя, вполне ожиданно, он редко бывает хоть чему-то рад по утрам. Но это не мешает любить его даже в такие моменты. Не мешает любить каждую сонную улыбку, каждый слипшийся волосок, каждую маленькую морщинку. Рюноске влюблён в моменты, когда этот человек морщит нос и трёт глаза. Рюноске хочет запомнить каждый взгляд, каждую эмоцию на этом личике. Запомнить и не забыть.       Они хотят стереть.       Младшего клонит в сон, но он старается держаться, внимательно следя, чтобы шатен съел всё. Тот не сопротивляется, хоть и явно не желает этого. Нет, он не хочет пораньше уйти на работу. Мужчина просто хочет успеть и помыться, и расчесаться, и побриться, и избежать завтрак, чтобы не набирать вес. Парня это заставит только устало улыбнуться. Люди из вне слепы, а Акутагава хочет только чтобы старший был здоров и счастлив.       Они видят неприятное, ведь слепы уже настолько, что не могут увидеть то, что им понравится.       Брюнет мягко улыбается наконец-то доевшему Дазаю, гладит мягкие-мягкие, всё ещё грязные, чуть потные от липкой летней жары волосы, на что тот лишь нежно целует тыльную сторону его руки и уходит в ванную, оставляя юношу вздыхать и мыть посуду. Когда-нибудь они серьёзно поговорят об утренних делах, но не сейчас. Слишком сильно хочется спать.       Нет, Рюноске любит Осаму так же сильно и бритого, и веющим запахом приятного парфюма, и с уложенными, чистыми волосами, и в выглаженных рубашках, и с прекрасными изгибами его мышщ. Рюноске тошнит, тошнит, тошнит от того, что шатен настолько старается выглядить прекрасным, идеальным, что даже жертвует здоровьем, только по одной причине, которая заставляет его вырывать себе клочки волос, заливать ванную горячей кровью и постоянно, бесконечно, вечно себя ненавидеть, ненавидеть, ненавидеть.       Они натянуто улыбнутся, и Рюноске после прощального поцелуя в лоб уснёт. ***       Формы округлые, мягкие, твёрдые, резкие, гладкие, шершавые, пушистые, скользкие, яркие, тусклые, тёмные, светлые маленькие, крохотные, большие. Формы, формы, формы он не видит, они сливаются в массу. Массы, массы, массы кем-то любимые, кем-то ненавидимые.       В обществе каждый — лишь кем-то любимая масса.       Формы теряются, сливаются в одну, яркую, заметную, но совсем недетальную. Формы друг друга не видят, смотрят тысячами глаз и не видят, ведь смотрят только на цель. Массы едины, целостны, по отдельности бесполезны, блеклы, незначимы.       Массы как коктейль. Много, много всего разного: чего-то кисленького, чего-то солёненького, чего-то сладенького, чего-то красивого, чего-то слегка нелюбимого, чего-то терпкого, чего-то жидкого, чего-то мягкого, чего-то яркого.       Из вина виноградный сок отдельно не выпьешь.       Акутагава усмехается, сцеловывая с чужих губ мягкий вкус ежевики, и тянет на себя, чтобы повалить на простыни, услышать шумный выдох. Голый Осаму ему сладко улыбается, тянется за ещё одним ярким поцелуем.       Формы по отдельности — блеклые, тусклые, ненужные индивидуальные наборы мышц, костей, кожи и жира. Формы в обществе — массы. Форма с формой — яркое, страстное, чувствами горящее нечто, что обжигает, сжимает, ласкает, горит, горит, горит.       Две формы подобны спирту — никто их не выпьет, но пылать они будут ярко.       Но две формы, как и масса, едины, не отдельны, не выделимы.       Едины на кухне ранним утром, едины на улице под тёплым дождём, едины в постели в горячих объятиях.       Рюноске устраивается на пушистой груди, слушает, как сердцебиение всё ещё пытается успокоиться, довольствуется лёгкой улыбкой на этих мокрых, красных губах. Жар любимого тела, даже сейчас не даёт свободно вдохнуть, но всё равно манит их обоих. Запах секса и пота не пугает.       Две формы образуют единое страстное нечто, что не всегда будет приятным, но всегда будет желать быть.       — Рюноске, ты опаздываешь. Мори-сан снова будет тебя отчитывать, — сладко-сладко, мягко-мягко, нежно-нежно смеётся, смеётся шатен, глядя на юношу.       Акутагава угловатый, горячий, мокрый, гладкий и бесконечно-бесконечно любимый Дазаем. Осаму любит каждый шрам, каждую косточку, каждый волосок на небритых ногах и руках, любит так же, как и его чудо, всего Акутагаву. Его сердце не перестанет трепетать, жаждать каждого касания и поцелуя, каждого ласкового слова.       Форма — бледный, тусклый, ненужный индивидуальный набор из костей, мышц, кожи и жира.       Форма внутри «единого нечта» — сущность для любви, защиты и вечного жара.       Брюнет тихо хмыкает, оставляя влажный поцелуй на горячей коже, и вздыхает. Ему правда пора.       Осаму остаётся его только отпустить в тот самый мир, в котором можно лишь подчиняться обществу, давиться, давиться самим собой. Но шатен знает, что Рюноске сильный. Сильнее его самого. Сильнее настолько, что не побоится послать нахуй, если в него, небрежно одетого, сутулого и болезненного, кто-то тыкнет пальцем. Потому что ему поебать, абсолютно поебать кто что думает и кто что скажет.       Но не совсем.       Акутагава не любит, не любит, не любит свой грубый, хриплый, низкий голос, свои стоны и все свои слова, которые он когда-то произнёс. Не любит, не любит, не любит но бесконечно что-то ласковое говорит шатену, стонет ему на ушко, шепчет нечто нежное-нежное, сладкое-сладкое о своих чувствах. Не потому что ему поебать, а потому что это мелочи, глупые, детские мелочи, на которые если кто-то и обратит внимание, то все равно можно послать нахуй.       Потому что какой бы тусклой, блеклой формой он не был, он оставался личностью, как и все вокруг него.       Шатен боялся стать таким же, но желал, желал и каждое утро желал об этом. Желал просто сходить в ванную, расчесаться и поесть, желал не тратить время на то, что хотят видеть в нём люди, желал не бояться сильно потолстеть или похудеть.       Желал больше никогда не бояться, не бояться, не бояться их.       Не любить своё неидеальное тело было такой же мелочью, как и не любить свой голос. Мерзко было себя ненавидеть, чтобы нравиться другим.       Мерзко, мерзко, мерзко и он тонул в этой мерзости, давился самим собой.       «Ты прекрасный, прекрасный, прекрасный... Боже, знал бы ты насколько ты прекрасный...» — эхом повторялся у него в голове хриплый, сонный, любимый-любимый шёпот.       Все двадцать семь лет жизни ему не хватало только решительности. Всего двадцать семь от всего своего истинного будущего.       Все они вокруг кричали ему о красоте, а сами не могли полюбить даже себя, топились в самоотвращении.       Все они вокруг были слепы настолько, что зрачки их навсегда останутся белыми, пустыми.       Люди слепы.