5

// Следующее утро встретило пасмурным небом и нескончаемым писком аварийки во дворе. У него было два дня, чтобы придумать, что он собирается делать дальше. Он же — в сомнамбульном состоянии — умылся и впервые за несколько недель позавтракал. До этого он сдерживал себя, уговаривая, что все дороги к Серёже закрыты. Теперь, когда камень преткновения раскололся до мельчайших частиц, он вдруг понял, что совершенно не умеет ходить. Поиск похожих ситуаций в интернете оказался на удивление живительным — такое и правда бывало. Первая же статья обухом ударила по голове: «Люди часто забывают, что соулмейт — не обязательно романтический интерес». Где же все эти светлые головы были раньше? Где был сам Ваня? Забыть об этом было так естественно для него, как люди забывают, что дышат. Такую поверхностную вещь легко скрыть, особенно от и так усталого сознания. Ваня прокручивал в голове всё, что успел за этот короткий срок запомнить о Серёже — старшая сестра, крепкая семья, хорошие отношения с Женей. Сложил маленькие пазлы в правильную картинку. «Женя сегодня приедет». «У сестры всё хорошо — вместе с мужем отдыхают на даче». Смелый, но такой неуместный поцелуй. От собственной глупости хотелось биться головой об стену. Два дня выдались действительно трудными. Он думал всё имеющееся время и отключался лишь иногда, когда мозг совсем переставали посещать здравые мысли. Пришёл — ни к чему. Всё явно не так плохо, как было ещё вчера вечером, но он совершенно потерялся. Ему оставалось лишь взять себя в руки, решиться на один маленький прыжок, если там его всё ещё поймают — он же трясся от одной мысли о медовых глазах, спрятанных за мокрыми ресницами. Серёжа один и он один, но, может быть, такой у вселенной и был план? Может быть, было задумано, чтобы такие люди никогда не встречались? Нет, Пешков этого не заслужил. Вопрос лишь в цене шкуры Бессмертных: способна ли она удовлетворить хоть кого-то такая, какая есть, — заштопанная руками неумелой портнихи. Ваня выдохнул, поднимая взгляд на одинокую фотографию, висящую под потолком. Лера смотрела пусто, без осуждения, даже с улыбкой, но он был уверен, что ему только кажется. Хотелось спросить, что она об этом думает. Хотелось услышать ещё хоть чьё-то мнение, чтобы не оставаться с этой грязью наедине. Но Лера, конечно, не ответила. Даже метка не подавала признаков жизни — будто притаилась, ожидая чего-то, не колола болью, не холодила кожу. Хоть кто-нибудь, пожалуйста, объясните Ване, что происходит с его жизнью. Он не знал, была бы она против того, чего ему так сильно хочется. Она наверняка хотела для него счастья, но точно не вот так, наступая на её горло. Только вот распечатанные пиксели больше ничего не решали. Хуже этого было только одно — сам Ваня тоже ничего не мог решить. Ранним утром в метро он прижимался к закрытым дверям, назло предупреждающему знаку, растворяясь в шуме полусонной толпы. Под громкий стук тяжело было додуматься до чего-то полноценного, да и чугунная голова уже мало что осознавала. Он подошёл к служебной двери с одной единственной мыслью — будь что будет. Если всё снова завертится, у него будет хотя бы одна ступенька, от которой можно оттолкнуться. Он решит позже, в какую именно сторону. В подсобке, к счастью, было пусто, но это не успокаивало. Работать им всё равно нужно будет вместе, и если пару дней назад Ваня боялся даже дышать там, где, по его мнению, начиналось Серёжино пространство, то сегодня у него перед глазами стояла намертво въевшаяся картинка расстроенного лица и скатывающейся по покрасневшей щеке слезы. Кадр, как из кино, только реальный — почти полностью смытый услужливой памятью. Одни только глаза словно горели в темноте, заставляя ощущать себя злодеем, что по своему усмотрению дёргает за ниточки переживаний Пешкова. От этого больно. От себя тошно — не меньше. Ваня ругал себя за трусость. В конце концов, он не мог простоять тут весь день. Это было бы глупо, только если не задумываться, что вся его чёртова жизнь состоит из бесконечных глупостей. А если так — то очередной побег будет вполне осознанным и привычным решением. Но он всё же шагнул вперёд, чересчур резко дёргая за ручку двери. И чуть не задохнулся в одно мгновение, когда прямо перед ним словно из воздуха воплотилось до боли знакомое лицо, задумчивое и серое. Судьба, наверное, назло их сводила так близко. Чтобы сильнее на Ваню надавить. Серёжа молчал, и Бессмертных был уверен, что секунды действительно растягивались, как мармелад, растаявший на подоконнике, и мешали ему адекватно воспринимать мир. Или хотя бы справляться с одним Пешковым. — Подожди, я тебе отдать кое-что должен, — сухо попросил Серёжа. Ваня осознал, что с таким тоном он ещё никогда не сталкивался. Будто каждый звук со скрипом метался у парня в горле, отказываясь выливаться в слова. Метка жалобно ныла, несмотря на мелькнувший где-то в глубине души огонёк надежды. Будто Серёжа в который раз решит всё за него, подтолкнув к наилучшему решению. Будто пропасть недопониманий не разделила их, оставив мостик из одной только хрупкой стыдливости. Это всё иллюзия. Ваня послушно отошёл в сторону, пропуская Пешкова к шкафу с верхней одеждой, где небрежно валялась его всё такая же не-мужская сумка. Он чувствовал себя неправильным, даже просто стоя рядом с такой измученной, испитой до дна фигурой Серёжи. Смятая бумажка тут же намокла во вспотевших пальцах, поэтому Бессмертных не был уверен, что способен разобрать текст. Буквы плыли от волнения. «Выписка из медицинской карты амбулаторного, стационарного (подчеркнуть) больного…» — Что это? — Твоя справка. Я же обещал отдать, — вздохнул Серёжа, тут же отворачиваясь. Ваня бы поверил, что ему всё равно, если бы не трясущиеся пальцы, которые тут же стыдливо спрятались в карман рабочего фартука. — Хорошего дня. Дверь за спиной громко закрылась, вновь оставляя Ваню одного. Что ж, если пару минут назад он всего лишь презирал себя, теперь — он себя ненавидел. От собственной глупости, нет, от того, что он — это он, и что его роль не сможет получше сыграть кто-то другой, хотелось плакать. Серёжа, которого он так неосторожно обидел, смог переступить через неловкость и даже отдал ему эту дурацкую справку для Славы. Чёрт. Чёрт. Чёрт. Чёрт. Попытки подобраться к Пешкову в наиболее «удачный» момент с треском проваливались. В большей степени — из-за самого Вани. Он просто не мог собраться, бесконечно жалея, что не способен раскрыть душу, погружая Серёжу внутрь всей той каши, что зарождается в нём. Одновременно с этим он почему-то испытывал мелочное удовольствие, что его мысли остаются скрытыми за толстыми стенками черепа и, в случае чего, умрут вместе с ним, потому что огромная лавина давно похороненных чувств смывала его, стачивала до маленькой копии — пищащей букашки, которой он и представлялся себе в сложившейся ситуации. Ну и конечно, сама судьба своими раздражающими мелочами словно намекала, что Ване не стоит выползать из кокона своих опасений: всё валилось из рук, клиенты жаловались, что коктейли отвратительны на вкус, и Слава с каждым часом выглядел всё рассерженнее, когда показывался из-за двери своего кабинета. Ваня злился, почти зубами скрипел от ярости, но в этот раз признал — из той ямы, куда он себя загнал, всего один выход. Самый мерзкий из всех возможных. Откровенность. Выставлять свою душу перед Серёжей, таким собранным и незыблемым, он искренне не желал. Не окажется ли, что Ване лишь удавалось скрывать свою побитую шкуру достаточно хорошо, чтобы парень поверил в её естественность? Не окажется ли, что искривлённый болью и самобичеванием полусумасшедший нытик ему на самом деле вовсе не нужен? Ване хотелось верить, что он не останется временным помутнением или «ошибкой по молодости», о которой Пешков через много лет будет рассказывать с мягкой усмешкой своим внукам. Нет, Ваня точно не желал такого конца для этой истории. — Слушай, — твёрдо, будто бы окончательно решившись, начал он. Серёжа кинул безобразно скучающий взгляд из-за плеча, ни на секунду не обманув этим Ваню. Не тогда, когда чужие пальцы всё ещё мелко тряслись в нервном напряжении, что висело между ними. Он сглотнул вязкую слюну, стараясь выкинуть из головы всё, что до сегодняшнего дня считал невозможным. — Я облажался. На лице Пешкова расцвела кривая ухмылка, которую тот тут же спрятал, словно стесняясь того, насколько заинтересован речью. Ваня ощутил себя более смелым, когда эта маленькая ужимка перекрыла сцену плачущего Серёжи, что довлела над ним до этого. Конечности сразу полегчали, и он чувствовал, что скоро упадёт без чувств от поспешного триумфа. Дозой транквилизаторов по мышцам разливается накопленная за годы усталость. Оставалось лишь выплеснуть её. Избавиться навсегда. Губы слегка онемели. — Просто хочу, чтобы ты знал… то есть, я думаю, ты и так это знаешь, но я бы хотел, чтобы ты знал, что я знаю! Ох, ты такой красивый, Серёжа. У тебя красивая душа — самая лучшая, что мне доводилось встречать, честное слово. Пешков долго молчал, выглядя нелепо счастливым и расстроенным одновременно. Ваня мечтал о микроскопе, чтобы рассмотреть каждую частичку этого сложного выражения лица. — Не понимаю, к чему ты ведёшь, — всё так же тихо ответил тот, отворачиваясь к барной стойке. Движения были суетливые и беспорядочные, совсем не идущие обычно расслабленному Серёже. — Я больше ни о чём не могу думать. Прости. Прости, что я так облажался. Прости, что полез не в своё дело. И что обидел тебя — простипростипрости. Я… то, что ты говорил тогда… Про новую страницу и про помощь. Пожалуйста, мне нужна помощь. Парень вздохнул тяжело и долго, будто хотел дать себе чуть больше времени на размышления. Ваня с небывалым вниманием разглядывал, как хмурятся его брови. В карих глазах мелькнуло что-то такое, что заставило всю проснувшуюся храбрость тут же притихнуть, спрятавшись в глубинах привычного самокопания. — Тогда, может, тебе нужен психолог, Ваня? Я ведь не могу понять тебя, — мрачно произнёс Пешков. Без осуждения, но с безмерной усталостью. Как смотрит мать на ребёнка, испортившего в доме все обои. Бессмертных прокашлялся. Мысли не успевали формироваться — им сейчас управляли только нахлынувшие эмоции. Страх, уже отступивший, так и не вернулся, но на его место тут же пришло понимание. Горькое, обидное и совершенно осознанное понимание, что один лишь он виноват в случившемся. Вина разъедала метку на коже, но Ваня уже не обращал внимания, ослеплённый желанием высказаться, отворив двери к своей бесхребетной натуре. — Прости, — в тысячный раз повторил он. Сердце бешено колотилось в груди. Вся эта мишура — люди, алкоголь, недовольство Славы — стёрлось из его восприятия одним широким мазком, оставив лишь их двоих и тёплую лампочку, раскачивавшуюся на длинном проводе, как маятник. — Давай просто, блять, закончим этот день, — приглушенно сказал Серёжа, поспешно отворачиваясь. Разговор казался законченным без Вани. Он должен был сказать что-то другое. То, чего ждал Пешков на самом деле. А теперь он вынесен за точку. Идиот.  Весь оставшийся рабочий день Ваня с мазохистским упоением слушал в одном наушнике глупые песенки, которые так любила Лера. Бездарная, однотонная попса. Музыка не успокаивала — это была не более чем дрель, сверлящая прямо в мозг через тонкую костную стенку. Кажется, это форма наказания. Кажется, он это заслужил. Поделом.  Краем глаза Ваня смотрел на Серёжу, неловко метавшегося в поисках чего-то по полкам бара. Тот вёл себя, как переломанный код неумелого пятиклашки на уроке информатики — сначала расчёсывал руки до красноты, стоило им только оказаться без дела, а затем с остервенением отмывал их под холодной водой, будто пытаясь оттереть всю скопившуюся грязь. И так из раза в раз. И по новой. Бессмертных было искренне жаль, что нигде возле него не спрятана кнопка "ресет". Ваня его не винил. Первые несколько часов. Тот, кто чертовски облажался — это он сам. Но затем эта дурацкая, изводящая тревога, пожирающая до самого мяса, не найдя выхода, распространилась сразу на всё вокруг. На Славу с его «понимающими», всезнающими взглядами. На Александра, который что-то напевал на кухне. На Макса, который всегда-всегда опаздывал на смены. На отвратительно длинный день. На клиентов. На неудобную обувь. На грязные стаканы. На Серёжу.  Да, чёрт подери, Серёжа тоже был виноват. И ничуть не меньше. Это Пешков поторопился. Ваня — всего лишь жертва чужих поспешных решений. Его буквально захлопнули в эту ловушку, не оставив кислорода. Конечно, в этой удушливой газовой камере он был вынужден действовать так же быстро и необдуманно. И не он это начал. Ваня, в отличие от Серёжи, хотя бы держал себя в руках. Да, держал номинально и нестабильно, но не выносил это наружу, даже если ему до боли этого хотелось.  И эта злость клокотала ещё несколько дней внутри него, скомкав всё наполнение в омерзительное болотце из ненависти и грязи. Отчаянная, нелепая даже попытка помириться была с треском провалена. А потом Ваня выдохся. С Серёжей они продолжали сохранять почтительное, но совершенно ненужное расстояние. Они не здоровались и не прощались. Они даже не пересекались в узком пространстве барной стойки, хотя раньше почему-то всегда находился повод прикоснуться друг к другу в этой тесноте. Ваня чувствовал себя занавесом на театральной сцене, который мешал актерам играть. Пешков, судя по трясущимся пальцам — не лучше.  Один дерьмовый день циклично перетекал в другой, Серёжа казался всё более хмурым и сонным, Ваня всё с большим раздражением слушал заезженные песни из давно мёртвого плейлиста, а Слава иногда срывался на них обоих по мелочам, нервно стуча пальцами по стойке бара. Было видно — ему разонравились они оба. Как две заводные игрушки, чьё взаимодействие всегда было вымеренным и строгим, вдруг переставшие выполнять свои основные функции. Ваня тоже был недоволен. Теперь мрачная атмосфера постепенно становилась частью их новых отношений, что раньше теплились в едва живом сердце Бессмертных маленьким, но таким приятным огоньком.  А затем они с Серёжей пересеклись в подсобке.  Это не было специально. По негласному правилу Ваня всегда уходил со смены немного раньше, нервно переодевался, закидывая грязные, пропахшие «Сексом на пляже» вещи в рюкзак, умывался и исчезал за железной дверью, спеша к метро. Никаких пересечений. Ни одного лишнего контакта, который привел бы только к новым проблемам, вопросам и ошибкам.  Но в этот день всё с самого утра пошло не так. Макса, выглядевшего буквально зелёным, увезли на скорой с подозрением на аппендицит. Слава, расхаживавший по залу, слегка прихрамывавший, казался Ване мелкой мошкой, летающей рядом с носом. Влево-вправо. Снова вышел из кабинета. Влево-вправо. Накричал из-за лежащих в раковине грязных стаканов, а затем разругался с Серёжей, потому что пол за барной стойкой был скользким. Влево-вправо. Вновь скрылся у себя, громко хлопнув дверью. Ваня видел, как Пешков облокотился о гранитную поверхность стойки, вцепившись в волосы, и тихо выругался себе под нос. Видел, как тот, явно нервничая, вцепился зубами в свой ноготь, отрывая его, а затем выбросил эту мягкую мякоть куда-то вниз, в сторону мусорки.  Потом Серёжа ушёл в туалет, вернувшись оттуда только через десять минут, и выглядел он ещё хуже, чем до этого — кудри были взлохмачены, на щеках остались красноватые следы от пальцев, с подбородка, покрытого легкой щетиной, стекали мелкие капли. Ваня смотрел на него, как на диковинный, незнакомый экспонат в музее, куда его заставили прийти. Как на экспозицию, которую он никогда бы не стал посещать, но невидимая учительница будто бы повернула его голову в ту сторону специально, задержав пухлые пальцы на его затылке. Пешков уставился в потолок, задрав голову, и капельки воды на его лице немного засветились, а Ваня наблюдал, как они стекают по его шее за воротник.  Почему-то вспомнилось лицо Леры. Она была совершенно не похожей на Серёжу, она ни на кого из существующих людей не была похожа, она была особенная, самая лучшая, чистая, светлая и добрая — и одновременно с этим она была настоящей, с завистью, с истеричным гневом, с отвратительном вкусом к музыке, с пятнами пота на синтетических футболках, с раздражающей привычкой забивать холодильники, платяные шкафы, корзину с грязным бельём, сердце, душу, голову.  И всё же сейчас, глядя на Серёжу, Ваня вспоминал лицо Леры. Почему-то ему показалось, что Лера выглядела точно так же в день похорон. Глаза у неё были открыты, и она примостилась в огромном темно-коричневом гробу, как на узкой кровати. Ваня сам не понимал тогда — спит она или правда умерла. Ему казалось, что она притворяется. Что она просто нанесла на свое лицо слишком много косметики, отчего её кожа стала белой, что она случайно забыла, что ещё жива, что она решила разыграть всех гостей, а сейчас, вот прямо здесь, всего через секунду, она вдруг встанет со своего места и скажет, что просто хотела собрать всех своих родственников и друзей вместе.  Бабушка Вани потом, уже в ресторане, где был накрыт большой стол, сказала какой-то своей подруге, что открытые веки у покойников — это не к добру. Что нужно немедленно их закрыть, иначе Лера утащит с собой ещё кого-то, а сейчас она высматривает следующую жертву своими почти прозрачными, голубыми глазами.  И теперь Серёжа казался ему таким же неправильным, неестественным, подозрительным. Будто с ним что-то было не так. Будто Ваня сломал внутри него что-то, на чём держалась несущая конструкция его существа. Ваню это напугало — а как ещё он мог реагировать, если заставлял живых людей походить на мёртвых?  — Эй, Серёжа, нормально всё? — сглотнув, спросил Бессмертных, и Пешков весь мелко вздрогнул, наверное, совершенно забыв, что с ним рядом есть кто-то ещё.  — Да всё отлично. Всё просто замечательно. Я в восторге! — слишком уж позитивно ответил Серёжа, яростно возясь со шваброй. — Лучший день в моей жизни! Так и подмывает врезать Славе. Ваня как-то сразу понял, что Слава — совершенно не та причина, по которой Серёже так плохо. На секунду в душе вновь стало погано и грязно, и Ваня спрятал глаза, опасаясь, что не выдержит взгляда. Что же такого сказать Пешкову, чтобы успокоить его, подбодрить, утешить, не приходило в голову — почему-то в жизни Бессмертных никогда не было чёткого ответа на важные вопросы, да и все задачи были со звёздочкой, а решения лежали в разделе «повышенной сложности». Так что он молчал, понимая, кто именно виновен во всём.  Смена медленно подходила к концу. Ваня закинул в карман телефон и скомкано попрощался с Серёжей, но к выходу не пошёл — тело было ватное, а в груди взросла странная, пуховая боль. Он смог доплестись до туалета, а там, заперевшись в кабинке и чувствуя пальцами, как музыка распространяется по стенам легкими ударами-вибрациями, глубоко задышал, пытаясь прийти в себя.  Ничего не случилось — так он себя уговаривал. Ты не потерял того, что имел. Ты лишь на долю секунды коснулся кончиками пальцев счастья, но это ведь почти не считается. Это была просто проба. Маленький эксперимент. А в широком смысле, в земном, в бытовом — ничего ведь не изменилось. Если и был поцелуй, то ты его не хотел. Если и была какая-то связь, то нечестная и не принадлежащая нам, попросту вырванная у судьбы. ну хватит проигрывать в башке эти глупости всё хорошо всё нормально просто постой немного вот так и успокойся. Пятно на обоях жужжание музыки пахнет хлоркой что там ещё нужно перечислить чтобы перестать трястись? мягкий свет лампы на потолке звук текущей по трубам воды запах лилии или розы из автоматического аромадиффузора Серёжа Серёжа Серёжа и ещё его загорелые руки с аккуратными ногтями и небрежная щетина на щеках и его потерянный взгляд в потолок. Ваня трижды умылся, не отрывая взгляда от своего отражения в заляпанном зеркале. Глаза покраснели, веки набухли, а зрачки были узкими настолько, словно он стоял в служебной у дознавателя, будучи главным подозреваемым — выставленный на свет, жалкий, слабый, согласившийся на сделку с совестью и пойманный на преступлении. Окатив лицо холодной водой в четвёртый раз, Бессмертных потянул заглушку на двери. Если верить часам, висящим в подсобке, то он пропал на целых двадцать пять минут, пытаясь справиться со своей паникой. А ещё он, кажется, забыл помыть стрейнеры, валявшиеся в раковине. И не собрал мусор. Не попрощался со Славой. А ещё не признался Серёже, что Иван Бессмертных — чёртов придурок, не умеющий исправлять человеческие отношения, рождённый только портить, ломать, разбивать и терять. В этот самый момент Пешков казался ему ангелом, в наказание за что-то свергнутым из райского сада прямо в жерло, в его, Вани, руки. И он, конечно, послушно держал этого святого агнца за горло, до синевы сдавливая пальцами яремную вену. Серёжа был чистым и светлым, наивным даже, познавшим нирвану, далёким от суеты и драм. А теперь он изуродован, раздосадован, скомкан и наполовину надкушен, теперь он греховный, обыкновенный, как все, и всё потому, что Бессмертных не стал его жалеть, а обошелся со всей жестокостью. Серёжа зашёл в подсобку, сбрасывая фартук прямо на пол и тяжело вздыхая. Ощущение чистоты от него сразу как-то испарилось, оставив Ваню с одной только неловкостью стоящим посреди помещения, хотя его уже не должно было здесь быть — столкнуться с Пешковым после работы теперь было почти запретом. Хватало и того, что они постоянно цапались непосредственно за барной стойкой. — Ты чего ещё здесь? — спросил Серёжа, вновь выбрав этот тон незаинтересованности, скуки даже, акта вежливости. Его рубашка полетела вслед за фартуком. Ситуация получалась всё более неестественной — Ване даже показалось, что где-то в его голове включилась сирена, обычно означавшая, что он совершает очередную ошибку. — И ты, кстати, не помыл за собой стрейнеры. Я, знаешь ли, не нанимался, — тут же в упрёк, но как-то несерьёзно сказал Пешков, не дождавшись ответа на свой прошлый вопрос. Он быстро напялил на себя кардиган и стал нервно застегивать пуговицы снизу вверх. — Забыл, — отозвался Бессмертных, и каким-то образом его голос тоже приобрел эту противную чиновническую нотку вслед за Серёжей, будто они обвиняли друг друга, стоя в МФЦ. — Можешь завтра оставить посуду мне. — Сам разберусь. Ваня закрыл глаза и глубоко вздохнул. Ну почему он опять это делает? Почему он хочет сказать Пешкову, что влюблён в него, что мучается и корчится от боли, постоянно думая о нём, что хочет перемирия, добра, ласки и любви, и даже готов давать всё это в ответ, но вместо этого всегда разводит склоки, огрызается и злится. Почему, чёрт побери, он не способен вести себя нормально? — Прости, — виновато и, пожалуй, запоздало ответил Ваня. Прозвучало надломленно и убого. Пару мгновений Серёжа выглядел так, будто ему ещё есть, что сказать — какая-нибудь пропитанная ядом гадость или матерная присказка словно так и вертелась у него на языке, — но затем он весь как-то выцвел и посерел, стал практически прозрачным и застегнул кардиган до самой верхней пуговицы, окончательно потерявшись. — Господи, блять… — едва слышно пробормотал Пешков, растерянно, но суетливо роясь в карманах брюк. Ване вдруг захотелось, чтобы Серёжа достал оттуда какой-нибудь фокус — шляпу, кролика, искусственную розу, волшебную пыльцу, которая бы решила все их проблемы. Но, к сожалению, в его руках по итогу оказались лишь ключи от квартиры со знакомым брелоком Микеланджело из «Черепашек-ниндзя», которые тот спешно сунул куда-то внутрь куртки, болтающейся на напольной вешалке, — За что всё это? — так же тихо сказал он, обращаясь то ли ко Вселенной, то ли к Всевышнему, то ли всё-таки к самому Ване. Бессмертных застыл. Жалость к Пешкову вспыхнула внутри него с новой силой. — Может ещё можно всё исправить? — осторожно уточнил Ваня, всё ещё стоящий посреди комнаты в рабочей форме, с мокрым лицом и взглядом побитой собаки. Слова, вылетев из его рта, тут же заплесневели, испортились и прозвучали идеалистически наивно. Театральщина. Кожа на боку, там, где «Лера», монотонно зажужжала, напоминая, что где-то высоко-высоко скучающие божки, вершащие судьбы и ставящие метки, как тавро на свиньях, с лёгким презрением наблюдают за драматическими шевелениями человеческих муравьишек. Ване не нравилось быть актёром на шарнирах и ниточках, но по-другому он попросту не умел. — Я уже понял, что ошибся. Я уже извинился. Я много раз извинялся! Ты ведь сам отказываешься, я тебя просто не понимаю, Серёжа! Что мне ещё надо сделать, чтобы ты понял, что я раскаиваюсь?! На колени перед тобой встать? неправильный выбор неправильный выбор неправильный выбор да почему же так сложно признаться почему ты просто не можешь сказать всё прямо почему ты бегаешь вокруг да около почему кидаешься на близких как дикий зверь просто скажи ему искренне то что думаешь идиот и поцелуй его вот же он стоит прямо перед тобой он ведь тоже этого хочет просто ты его истощил и ты продолжаешь это делать ты вытаскиваешь всё худшее из его души и сам ты уродлив грязен и безнадежен тебе надо просто разорвать этот порочный круг НУ ЖЕ — Вань, ну тише ты… — почему-то спокойно, почти по-матерински отреагировал Серёжа, застыв с продетой в куртку рукой. Ваня догадался — внутри себя Пешков только что нашёл какой-то ключик, ответ, аргумент, причину. Серёжа всегда вывозил лучше, чем он. Всегда был рассудительнее, медленнее и плавнее; и на самом деле все эти его «женственные» замашки и даже женская сумка были лишь завесой, отводом глаз от главного, а по-настоящему женственной и даже сексуальной в нём была эта текучесть — сила приспособиться к любым обстоятельствам, мягкость и пластичность человека, который не боится будущего. Лера была не такой. Она жила так, словно всегда ожидала катастрофы, крушения, апокалипсиса, нашествия. Округлые бёдра всегда были напряжены, ожидая, что придётся бежать, а в холодильнике росли горы лишней еды, потому что нужно было быть готовой на случай конца света. Вещи все были практичные, синтетические, спортивные — чтобы было удобно убегать, драться, падать. У Леры внутри клокотал какой-то вечный мотор войны, а после её смерти он завёлся внутри Вани, и с тех пор не отпускал, заставляя вечно жить в напряжении — ведь в конечном итоге Лера оказалась права, она умерла глупо и слишком рано, но она будто сама ожидала этого, тянулась к этому. Бабушка тоже оказалась права — своими открытыми глазами труп его любимой девушки выбирал подходящую жертву. И именно Ваня стал тем, на кого легло её проклятие. Именно ему она передала свою тревогу, развивающийся невроз и ощущение сокращающегося времени. — Я делаю это не тебе назло, честно. Бессмертных вдруг понял — время вокруг него теперь тоже бежало и громко тикало, и жжение метки на боку всегда было лишь отсчётом до точки невозврата, до крайнего накаливания, до 00:00 на таймере. И единственные моменты, когда оказывалось, что жизнь никуда не утекает, что у Леры так и не получилось утащить его вместе с собой, были рядом с Серёжей. Тот умел замедляться, останавливаться, быть лодырем и знать, что ему за это ничего не будет, и поэтому он был в своем роде иммортелем, который не способен был умереть. Он умел тормозить Ваню. Успокаивать и согревать. И он совершенно бесплатно, щедро и мягко дарил всё это, пока тот не отказался от всего, чтобы снова куда-то убежать, не имея за душой ничего путного, кроме этого чёртового хронометра. — Тогда почему? — потребовал Бессмертных. Он дышал тяжело и часто, как будто запыхался, хотя так и не сдвинулся с места. Серёжа тем временем надел куртку, замотался в длинный черно-белый шарф и вообще продолжал неспешно собираться домой, что одновременно бесило и, если честно, восхищало Ваню. — Потому что я знаю, что ты хочешь, чтобы всё было по-другому, но вместо этого собираешься просто вернуться к тому, что было, — сказал Пешков так, будто это должно было что-то объяснить. — И что? По-твоему, лучше оставить так, как сейчас? Будем и дальше собачиться из-за стаканчиков и грязного пола? — Ваня вопросительно поднял бровь, а ещё стал развязывать за спиной фартук, чтобы хоть чем-то занять беспокойные руки. — Мне кажется, лучше остаться хотя бы друзьями. — Но ты же хочешь не этого, — здраво заметил Серёжа. — И я тоже хочу не этого. Поэтому я и не жду твоих извинений за разрушенную дружбу. Просто… тебе не кажется, что это никогда и не было дружбой? — Только давай без этого, ладно? — почти жалобно попросил Ваня, бесконечно вымотанный и этим диалогом, и пудовыми мыслями в своей голове, и вообще всем этим ужасным рабочим днём. — Не усложняй это говно ещё сильнее. — Я имел в виду, что ты можешь делать всё что хочешь. Неважно, связано это со мной или нет. Мне не нужно, чтобы ты переступал через себя или обязательно каялся передо мной. Ох, блять, да я просто пытаюсь сказать — разберись сначала в себе! Разреши себе, я не знаю, жить! Радоваться, прогуливать работу, бесить Славу или меня, маме звонить без твоих этих вечных недомолвок — в гости к ней, что ли, съезди. Или гулять сходи. И если окажется, что общаться со мной — это тоже то, что ты себе разрешаешь, потому что реально этого хочешь, и что ты потом не будешь винить и себя, и меня в том, что твоя жизнь скатилась куда-то не туда, то приходи ко мне, и мы поговорим. А если тебе важнее, что на тебе какой-то мудак сверху написал «Лера», а на мне «Женя», и ты потом будешь загоняться этим постоянно, то и общаться нам с тобой не о чем. Я не обижусь. И затем, прихватив свою сумку и вытащив оттуда цветастую электронку, Серёжа вышел за дверь. Та от ветра захлопнулась сильно и громыхнула так, словно трёхэтажно выматерилась, грозясь сорваться с петель. Ваня остался в подсобке один, бессмысленным взглядом окидывая фартук и рубашку Пешкова, которые так и остались валяться на полу. Когда Бессмертных был уверен, что Серёжа точно уже покурил и ушёл далеко от бара, он наконец задвигался, хрустнул коленками, поднял с пола чужую одежду, сложив её аккуратной стопкой, и сам засобирался домой. Давно уж пора. *** // Ваня почувствовал себя последним идиотом. Ваня поехал к маме. И нет, это вовсе не потому, что Серёжа посоветовал ему сделать именно так. Это… ну, в общем, по другим причинам. С мамой можно быть идиотом, бездельником, трусом, селадоном, жестоким и потерянным для общества уродом — а она всё равно будет такой же опекающей, в выцветшем халате и с символической чёлкой, которую она укладывает только перед работой. У матери собственность в Подольске, всего в двадцати минутах пешком от остановки электрички, и Ваня, стоя на перроне, понял, что навещал её так давно, что совершенно забыл, как выбираться со станции. Пожелтевшие таблички по всему периметру рельсов предупреждали, что прыгать с платформы запрещено, и ряд этих надписей тянулся бесконечностью вперед — прыгать с платформы запрещено прыгать с платформы запрещено прыгать с платформы запрещено прыгать с платформы запрещено; Ване казалось — если просто пойти вперёд, не останавливаясь, то можно перейти из осени в зиму, а если и там не притормозить, то дойти можно до самого краха человечества, к какому-то общему финалу. И всё же вместо этого он пристроился за толстым мужчиной с мокрыми от пота усами и шёл строго за ним, пока не оказался около знакомого шоссе. Мама переехала сюда после смерти отца Вани. Сам он в ту пору уже жил с Лерой в своей съемной однушке, а она осталась без жилья и без денег, потому что гасила долги, которые понабрал отец, пьянствуя. Пил папа всегда — сколько Ваня себя помнил. Не то чтобы его это всерьез задевало. В тот период, когда стоило бы задаться вопросом, почему у некоторых одноклассников есть полноценный папа, а у него — только на половинку трезвый и слишком уж весёлый, Ваня уже всерьез увлекался спортом и постоянно разъезжал по соревнованиям. Всё остальное тогда было вторично и неинтересно, в том числе и отец. Происходившее дальше лишь укрепило Ваню во мнении, что пропажа одного из родителей — практически бытовое, обыкновенное событие, которое может поджидать дома. Смерть Валентина Бессмертных нисколько не поразила семейство, казалось, все только и ждали, когда же это, наконец, случится. Из ценного у отца была только комната в общежитии, которую и заняла его мама, Нина Григорьевна, променяв сорок три квадратных метра в Свиблово на десять в Подольске. Ваня её не жалел — мама была из гвоздей, из самого крепкого металла, стойкая и хваткая. С ним она была мягкой, жалела его и изо всех сил старалась подбодрить, хотя выслушивала, на самом деле, редко, но «в миру» никогда не прогибалась, даже когда приходилось решать проблемы мужа. Закрывала его кредиты, утаскивала с пьянок, из раза в раз вышвыривала из дома, а затем, успокоившись, позволяла ему вернуться. Ваня давно понял, что такая жизнь стала для неё привычной, в чём-то даже приятной. Наверное, мама гордилась собственной верностью, талантом всепрощения, почти благотворительностью к нерадивому супругу. Ваня шагал по мокрым листьям и осматривал ничуть не изменившиеся малоэтажки по обе стороны шоссе. Зато возле старого стадиона наконец-то перестроили рынок, который раньше скрывал под своими навесами разномастные лавки и магазины, а теперь превратился в темно-коричневый короб в форме буквы «Г», обшитый пластиковым шифером. Всё стало каким-то более облагороженным, хотя пасмурная погода и мелкий дождь заставляли Бессмертных хмуриться и прятать голову поглубже в капюшон куртки. Комната матери располагалась на четвертом этаже, куда нужно было обязательно идти пешком, потому что лифт работал только по вторникам, четвергам и воскресеньям (никто не знал причин). Среди всех других дверей её особенно выделялась — во всём коридоре мама единственная поставила себе крепкую железную махину с тремя замками, словно за ней находилась не комнатушка, где тяжело разойтись даже вдвоем, а залежи золота, пачки денег и прочие сокровища. Ваня коротко постучал и только в этот момент на секунду почувствовал, что, возможно, опять делает что-то не так. Может, и не стоило приезжать? Может, сбежать от проблем к маме — это ещё хуже? Чем она, собственно, поможет? Не помирит же она его с Серёжей, приведя обоих за ручку на очную ставку, пока кто-то из них не сдастся? А вдруг она скажет, что Ваня прав — и что же тогда делать? Но мама уже открывала дверь, всё такая же занятая и небрежная, как в детстве: — Ну всё, Оль, пока, у меня уже Ванюша пришёл, — она ненадолго замолчала, так и не посмотрев на сына и не впустив его внутрь, вместо этого придерживая дверь и заслоняя собою порог, — Да, — она вновь замерла, придерживая телефон плечом. Из-за её спины пахнуло жареным луком. На крохотной кухне шумел телевизор. — Да. Ну конечно, передам! И тебе привет от Вани, да. Да. Ага, пока. Потом позвоню тебе ещё. Бессмертных всегда было интересно, что же происходит на другом конце провода. Почему у женщин все разговоры затягиваются, а каждая попытка попрощаться выливается в новый виток беседы? Неужели у мамы никогда не кончаются контакты, которые готовы поговорить с ней? Как много они с подругами знают друг о друге, если всё никак не наговорятся? Ваня даже завидовал этому умению — так просто, с нахрапу открываться другим людям. Если бы он мог вот так, как мама, высказать Пешкову всё, что чувствует, он бы даже не подумал приезжать в промозглый Подольск, чтобы увидеться с осенней версией Нины Григорьевны. Чаще всего он пересекался с ней, когда мама уезжала на дачу, где проводила всю весну и лето, а её жизнь в оставшиеся сезоны была для него практически загадкой. Особенно с тех пор, как всё его внимание заняла Лера. Они немного отдалились с тех пор, наверное, потому, что Ваня был слишком занят вечной погоней за.. чем-то. — Ну, чего на пороге застыл, а? Проходи, проходи, только разуйся на коврике, — тут же засеменила мама, убегая на кухню. Телефон она всё ещё зажимала между ухом и плечом, хотя разговор уже закончился, а руки были свободны. — Слушай, ты же лук ешь? Я потушила капусту, и всё не могу вспомнить — ты любишь лук или ненавидишь? По-моему, любишь, да? Я тебе, кстати, должна отдать баночку квашеной капусты, если она ещё осталась, а то ты совсем худенький стал. Полезно для пищеварения. Ваня молчал, развязывая шнурки. Болтать не хотелось. Если он и дальше не откроет рта, мама продолжит говорить и за себя, и за него. Тогда станет статистически вероятно, что она сможет самостоятельно прийти к знанию о том, что происходит в жизни её сына. Может, она продолжит перечислять закатки в холодильнике и в погребе на даче, а потом переключится на то, что Ваня тоже похож на маленькую баночку, в которой всё бурлит и перемешивается, впитывая соль и уксус, и что он грозит взорваться, если в него положено слишком много. И тогда ему даже не нужно будет изливать душу, она сама как-нибудь придумает жизнь Бессмертных вплоть до момента поцелуя с Пешковым. Как бесконечное количество обезьян за бесконечным количеством компьютеров, которые когда-то, в конце концов, слово в слово повторят «Войну и мир», только всё это способно уместиться в одной низенькой женщине. Лук, кстати, Ваня терпеть не мог. Они сели за стол. Стол был таким же компактным, как и всё в этой общаге, так что его колени упирались в дерево, а стопами он бился с матерью, которая сидела напротив, почти нелепо близко. — Ну как у тебя дела, Ванюш? Точно всё хорошо? А то сорвался, приехал… — вновь начала Нина Григорьевна. Пока она не придумала ответ за него, пока ей опять кто-нибудь не позвонил, пока он не соврал ей, выдавив привычное «Всё хорошо», Ваня прокашлялся и сказал: — Всё плохо. А потом, будто вспомнив, что для мамы «плохо» — это гибель, чума, война, кредиты и коллекторы, он быстро добавил: — Не смертельно, но… запутанно. У меня там, ну, на работе… в общем, там такая глупая ситуация получилась… Он резко замолк. Мамин внимательный, почти лихорадочный от испуга взгляд делал из Вани чёрствого, недалёкого человека, потому что он посмел прийти в её собственный ад с мелочью, вроде той царапины на коленке, из-за которой маленькие мальчики горько плачут, не ощущая реальных масштабов катастрофы. Все волнующие проблемы вдруг показались Бессмертных незначительными и несерьёзными, будто были иллюзией, карточным домиком, поделкой из макарон. Нина Григорьевна заказывала гроб своей матери, затем хранила отца, затем — мужа, затем разбиралась наравне с родителями Леры с новым похоронами, потому что Ваня этого не мог. Она продала всё, что имела, чтобы закрыть чужие долги. Она воспитывала его почти в одиночку, и параллельно разбиралась со всеми остальными трудностями. И Ваня ведь даже не видел, как она плачет. А он был не такой — он был нытиком, слабаком, вечным последним номером, неудачником. Он даже не сумел сказать «я люблю тебя» человеку, которого действительно любил. И всё же он не смог остановиться. Он хотел рассказать всё так, как видел сам. Хотел, чтобы у мамы не было никаких других обзоров и точек зрения, чтобы его субъективная позиция превратилась во что-то более весомое — в истину. Хотел, чтобы она сказала о его правоте, чтобы похвалила за то, как крепко и уважительно он держится за Леру даже после её смерти, чтобы признала, что он поступил правильно, так же, как и она когда-то, цепляясь за своего мужа. Это не разрешило бы ситуацию между ним и Пешковым, но зато Бессмертных перестал бы чувствовать себя таким виноватым — ведь он просто следовал заданному сценарию, делал так же, как делали его родители. Так что он заговорил. И о снах, и о Серёжиных руках, и о поцелуе на деревянном ящике, и о «гнилой метке», и о том, как она ноет и чешется, как болит и диктует ему условия. — Ну и дурак, — мама пожала плечами, накладывая в его тарелку ещё капусты с ненавистным луком. Ваня опешил. Нина Григорьевна не злилась, не расстраивалась и даже не выглядела заинтересованной. Наоборот, она будто ушла глубоко в себя и теперь, усевшись обратно на табуретку, задумчиво гладила пальцами «Валентин» на своей левой кисти. Метка с годами стала почти бесцветной, как старая тюремная татуировка, поплыла и выглядела едва-едва красноватой. Мама никогда не горевала по мужу, и Ваня подозревал, что именно поэтому её рука не походила на кровавое месиво, каким был его бок. Она не страдала из-за своей потери, скорее всего, она даже не любила папу, а лишь впустила его в свою жизнь, потому что такой была воля её судьбы, а потом так же просто выпустила. Дурацкая судьба с непродуманными правилами, с играми демиургов и человеческими страданиями. Разве мама не заслуживала кого-то получше, чем бывшего военного, быстро пристрастившегося к алкоголю, карточным играм и экстремальным подвигам под синькой на потеху своим пьяным дружкам? Разве была мама настолько грешна, что не смогла сохранить даже это? — Подумал бы сам головой — а ты ко мне в юбку поплакаться приходишь. Что я должна тебе сказать? Что Лера, земля ей пухом, тебе потом будет очень благодарна, что ты её не бросил, даже когда она умерла? — Но ты же не бросила папу, когда он умер! — припомнил Ваня, почувствовав себя прижатым к стене. Аргументов против матери у него не было, так что оставалось только грызть её в ответ. — Могла бы во второй раз выйти замуж! Мама вздохнула. — Я когда с Валей познакомилась, Царство ему небесное, сама была глупая, — она скривила губы, рисуя вилкой узоры на оранжевом масле, оставшемся на её тарелке, — Он мне с первой встречи не понравился. Вроде и цветы дарил, и по дому помогал, и с наградами за Афганистан — давали какие-никакие привилегии за это, — рукастый, смешной… И дура эта, — она кивнула на своё запястье. — Вибрировала… А мне с института ещё нравился Коля Аскарин — он мне стихи писал и даже предложение в шутку делал раза четыре, а я всё отказывалась. И я всё равно выбрала Валю, потому что так, мне казалось, будет правильнее. Вроде как, они же смотрят на нас сверху, наблюдают, слушаемся мы или нет. Я думала, что если выйду замуж за Колю, то все станут спрашивать, что же я натворила — метку-то в таком месте сложно спрятать, сразу в глаза бросается. Что это не дело. И когда Валя пить начал, я решила, что это я тоже должна вытерпеть, что это такое испытание на прочность. Сейчас будет немножко страшно и больно, а потом меня за терпение вознаградят. Да и я уж привыкла, что мы с ним вместе, отлегло немного. Я даже начала верить, что я его действительно люблю, просто это не страстная привязанность, не поверхностная, а очень глубокая, судьбоносная, и поэтому ощущается так… ну, не ощущается вообще. А что ещё оставалось? Время такое было… А потом и ты родился, а я с ребёнком уже никуда бы не прибилась. Тем более, без меня Валя, наверное, ещё раньше бы что-то с собою сделал… — А папа… он знал? — осторожно и очень робко спросил Ваня. Он старался не шевелиться, потому что всё происходящее казалось ему мифом, картинкой, миражом, который мог рассыпаться от одного резкого движения. Будто, если он вскочит с табуретки и возьмется за голову — а он так и хотел, — то это копошение станет для зрителей слишком заметным, и тогда все обратят на них своё внимание, переведут взгляды. Она говорила такие слова, которые никогда не всплывали на её застольях с подругами и в телефонных разговорах. Ваня даже решил, что мама врёт — рассказывает на самом деле не про себя, а про какую-то свою очередную знакомую. Да, он думал об отношениях своих родителей, и сам часто почти признавал, что они не испытывали друг к другу никаких чувств, но это были лишь его мысли, а вслух такие вещи — запретные, почти кощунственные — говорить было страшно и опасно, если только не готов быть постигнутым небесной карой. Вдруг они обидятся, если их выбор признают неверным? — Что мы с ним друг другу не подходим? Да знал, наверное. Чувствовал тоже. Я иногда думаю, что он поэтому и начал выпивать. До встречи со мной он ни-ни, только по праздникам, а как мы поженились — стал баловаться этим делом. И потом куролесить начинал. Наверное, у него тоже были другие ожидания от любви, не знаю, я никогда не спрашивала. Может, Валя это представлял не так. Или с другим человеком. Или это мы оба что-то сделали неправильно — то ли какой обряд нарушили, то ли традицию прервали..? Чёрт его знает… — она ненадолго замолчала, крепко задумавшись, — Я иногда думаю, Вань, что мы все просто неправильно поняли, как нас слепили и зачем. Вон, по телеку каждый год эта тётка с Первого канала говорит, что люди, по статистике — типа, учёные там что-то подсчитали, — счастливее в отношениях со своими наречёнными. Что, если имена сошлись, значит, Бог точно знал, что нам друг с другом будет лучше, чем порознь. А я вот считаю, что это всё брехня! Сидят там, сверху, — мама указала пальцем в потолок. — Такие же бараны, как у нас тут, и сводят тех и этих. Развлекаются. Смотрят, где прокатило, а где нет. Ошибаются тоже. Может, никто там и не предполагает, что люди с одинаковыми метками должны провести вместе остаток жизни. Может, им иногда специально хочется свести неподходящих людей, чтобы потом наблюдать, как они оба страдают! Типа, голодные игры. Следят, кто вырвется, а кто там и останется! — Где останется? — невпопад произнес Ваня. Мама вся распалилась, щёки у неё покраснели, и взгляд сверкал искорками то ли гнева, то ли потрясения, будто она сама от себя не ожидала такой пылкой речи. — В говне. В говне, Ванюш, — ласково сказала она. Потом она отправила его на такси до станции «Подольск», и в клетчатой сумке, которая теперь покоилась в багажнике, гремели друг о друга банки с маринованными огурцами и консервированными помидорами. Бессмертных думал о том, что сказала мама, а ещё пытался сопоставить это с тем, что вчера озвучил Пешков. Получалось, что все вокруг понимали будто бы больше самого Вани, проявляли самостоятельность и несогласие с высшими силами, а он один, как послушный ученик, следовал всем заповедям, придерживался правил и боялся, что кто-то более властный и сильный однажды накажет его, если поймает за нарушением. Но ведь Лера действительно была ему путеводной звездой. С ней Вселенная не ошиблась — это был подарок Ване, может, незаслуженный, но такой желанный и заманчивый. Она заново вдохнула в него интерес и азарт, когда он, сломленный нелепой травмой колена, пытался понять, как ему жить дальше без возможности развиваться в спорте. Судьба забрала у него то, что ему нравилось, когда врач сказал, что с подобной историей болезни заниматься больше не выйдет, и в тот же день он столкнулся в коридоре спортивного комплекса с симпатичной болельщицей Лерой. Её «Давай познакомимся, а? Ты же Ваня? Смотри!» пришло к нему именно в тот момент, когда он был в наивысшей точке отчаяния, а потом она приподняла футболку, показывая свой бок, и всё встало на свои места. Он даже не успел понять, что случилось что-то плохое, что-то разрушительное, ведь всё сразу завертелось, замерцало и покачнулось. И тогда всё стало правильно — и это Лера научила его верить, что сверху каждого человечка видят таким, какой он есть на самом деле, без обёрток, и на основе этого «слепка души» к нему посылают того, кого он по-настоящему заслуживает. Теперь же получалось, что, наверное, Лера была неправа, или она подходила к нему идеально, как пазл, только до определённого момента, а потом вдруг перестала вписываться в его мир, и поэтому судьба убрала её, пытаясь исправить собственную ошибку, заметив, что расчёты стали неверными, стерев её ластиком. И теперь от его человека остались только комочки, которые были захоронены глубоко под землей, а сам Ваня, как потерянный, скитался по миру, силясь понять, кто же всё-таки прав. Для ощущения твердыни под ногами Бессмертных должен был опираться на чью-то философию, и он искал, чья же окажется ему ближе, чья завлечёт и убедит. Таксист петлял по шоссе, увозя его всё дальше от матери, а Ваня вспоминал, как она рисовала зубчиками вилки по тарелке, делясь своим прошлым. В голову пришла страшная мысль — вдруг он на самом деле нисколько не привязан к Серёже, а просто перепутал причину и следствие. Заскучал по Лере невыносимо, нашёл такую же одинокую душу, как и он сам, и начал перемалывать её в труху, чтобы получить то, к чему привык? Захотел, чтобы появилась её копия, несколько лет искал, и, облажавшись, решил создать её самостоятельно, так, чтобы хотя бы издалека видеть что-то похожее? Может быть, ему нужен был хоть кто-то, кто закупорит дырку в сердце, побудет для него пробкой, и он лишь заставил себя верить, что это не замена, а настоящее чувство? Ваня помотал головой, тут же заметив, как мужчина за рулём бросил на него усталый взгляд в зеркало заднего вида. Ему хотелось избавиться от этих грязных мыслей, потому что они были неправы, они запутывали Бессмертных внутри собственной головы, строя лабиринты там, где просились равнины, они заставляли его сомневаться в самом себе и рисовали из него ещё большего злодея, чем он был на самом деле. Нет, такого быть не может. Серёжа был совсем другим, не таким, как Лера, и Ваня никогда не пытался искать в них общие черты. Он даже наслаждался тем, каким мягким и постепенным был Пешков. У Серёжи сильные руки, которые мастерски смешивали яркие коктейли, и пальцы были мясистыми, с аккуратными ногтями и серебряными кольцами на безымянных. У Серёжи была привычка курить везде, где это было позволено, и даже там, где это запрещалось, тот умудрялся пару раз притронуться к своим электронным сигаретам. Серёжа очень заразительно смеялся, а ещё был громким, даже когда следовало быть потише, но Бессмертных всегда это ценил, потому что таким образом Серёжа умудрялся занять всё его внимание, отвлечь от всего остального, от всех бед и собственных предрассудков. Дома у Пешкова был лёгкий срач, но Бессмертных это даже нравилось — после смерти Леры он старался избегать идеального порядка в квартире, которая когда-то ещё была их общей. Ему нравилось, что там светло и пахнет молоком, а на полках стоят какие-то фигурки и сувениры, в общем, всякий мусор, который парень любил покупать. Ему нравилось, что там можно засыпать спокойно, зная, что Серёжа где-то за стенкой (желательно, конечно, поближе) смотрит очередной сериал или фильм, из-за которого он опять ляжет поздно, а с утра будет опухшим и сонным, и будет путаться в словах. И у Серёжи не было никаких цветов в горшках — Ваня выкинул все растения, оставшиеся у него дома, примерно через полгода после смерти Леры, хотя на её похоронах он клялся, что будет заботиться о них и ценить так же, как их ценила его девушка. Он действительно пытался — поливал их, лечил от болезней, ставил на солнце и менял землю, но вся флора постепенно умерла вслед за своей хозяйкой. Ваня не смог даже этого — не смог уберечь чёртовы цветочки. Только с Пешковым было спокойно и безмятежно, а метка переставала печь кожу. Только с ним Ваня мог снова смеяться, наслаждаться жизнью и меньше думать о плохом. И ведь Серёжа, казалось, ничего не делал специально. Он просто существовал, и каким-то магическим образом в его функции входил этот талант — возрождать мёртвых. Возвращать к жизни. Делать злое — добрым, а уставшее — вновь энергичным. Всё рядом с ним давалось легко, а если что-то и не получалось, то это, по шкале напряженности Пешкова, было сущей мелочью, на которой не стоило заострять внимания. Всегда можно было попробовать снова. Или забить. Или попросить о помощи — и знать, что руку обязательно протянут в ответ, что тебя не оставят на краю обрыва одного, вцепившегося пальцами за острый выступ. Да, у Серёжи были недостатки. Ваня их тоже замечал, анализировал, проигрывал в голове и иногда раздражался, но это не мешало ему быть влюблённым и, если честно, слегка романтизировать Пешкова. Серёжа не умел затыкаться, ему постоянно нужно было что-то сказать, он всегда хотел оставить последнее слово за собой и непрестанно всё комментировал. Он легко нарушал правила, пренебрегал инструкциями и указаниями, и даже понимания иерархии среди людей в нём не было, что делало его иногда тем ещё придурком в глазах окружающих. Он не мог наладить режим сна и всякий раз норовил спать утром, а ночами хотел развлечений и приключений, чем мешал Ване. Он был небрежен со всеми своими вещами, даже с телефоном, спокойно позволяя себе кидать его в самые дальние точки и топить по неосторожности. Серёжа всегда занимал позицию «мудреца» в любом споре, и никто не мог пробиться сквозь эту броню, если Пешков уже что-то решил внутри себя. Серёжа поцеловал его без спроса в тот вечер у служебного входа, когда Ваня был совершенно к этому не готов. Серёжа был, блять, идеальным, даже не стремясь к этому специально. Он просто таким родился. Чёртов Серёжа, он ему нравился. Таким, какой есть. По-настоящему. Дальнейший путь до дома занял ещё сорок две минуты, и примерно тридцать девять из них Бессмертных проклинал маму с её вечным желанием всунуть ему побольше еды, да ещё и в эту уродливую сумку, которая теперь грохотала в электричке. И несмотря на то, что, прощаясь, она крепко поцеловала его в щёку, взлохматила ему волосы и напоследок сказала, что она уже наказана Богами за всю их семью, а значит, Ване ничего не грозит, какое бы решение он не принял, он корил себя за то, что вообще к ней поехал. Теперь он казался самому себе недоумком, что был не способен без чужой указки разруливать ситуации, к которым он имел прямое отношение. Хотелось прямо сейчас навестить могилу Леры, съездить к ней в гости, рассказать ей о том, как он мучается выбором, боясь ошибиться, но было уже совсем поздно — всюду горели оранжевые фонари, поднялся ветер, а небо заволокло практически чёрными тучами, которые плыли над Ваней на протяжении всего пути от станции МЦД до его квартиры. Бессмертных решил, что отправится к ней завтра, когда будет светло, потому что сейчас, кутаясь в лёгкую осеннюю куртку и сгорбившись под тяжестью сумки с соленьями, ему хотелось только раздеться, будто это одежда была виновата в том, как всё его тело свербело, и помыться, потому что он ощущал свою грязь на всех уровнях, начиная с запаха жаренного лука с капустой, который прицепился к его волосам у матери дома, и заканчивая внутренним болотом, где все его переживания гнили и смердели, ожидая, когда же от них избавятся. Дома было душно и чем-то неприятно пахло. Ваня вспомнил, что не вынес мусор, покидая квартиру, и теперь это ощущалось так отчётливо, что он был вынужден открыть все форточки. В спальне он оставил свои помятые вещи на кресле и осмотрелся. Кровать была заправлена, но кое-как, не ровно. Пол блестел, повторяя расположение лампочек на потолке, в зеркале отражался он сам и дверной проём, где висел турник, на котором никто не упражнялся уже пару лет. На стене в рамке — фотография Леры. Ваня упёрся в неё взглядом, рассматривая, как будто в первый раз. Светлые волосы, точёные черты лица, веснушки на подбородке и на носу, узкая шея и широкий лоб. Он вздохнул, а затем, подумав, встал на кровать и, потянувшись, чувствуя, как ноют коленки, снял рамку со стены, запачкав пальцы пылью. Он ещё немного повертел фотографию в руках, запоздало сообразив, что чёрная лента в правом нижнем углу смотрится так, будто это кусочек одежды, случайно сдвинутый с плеча, а не знак траура. Стекло рамы было таким же пыльным, и Ваня провел по нему пальцами — очень бережно, осторожно, даже потряс, пытаясь очистить. Почему-то раньше ему никогда не приходило в голову, что эта фотография — что-то физическое, что так же, как и всё остальное в мире, может стареть и трепаться. Ему-то казалось, что для Леры время уже замерло, а нет — стена в том месте, где висела рама, была светлее, и теперь этот прямоугольник тоже был частью его спальни. Бессмертных положил фотографию на стол, лицом вверх, и пошёл мыть руки. А затем, вернувшись, перевернул портрет лицом вниз, и на этом, наконец, успокоился. Помывшись под горячей водой, весь покрасневший и мокрый, он улёгся на кровать. Глаза уже слипались, и Ваня, повертевшись ещё немного так, чтобы ему было одновременно и не жарко, и не холодно, уснул. Следующее утро выдалось солнечным. Почему-то это раздражало. Он ехал в метро, держась за поручень, и исподлобья поглядывал на соседей по вагону — как будто они все ехали туда же, куда и он, на Щёлковскую, и этим были виноваты лично перед ним. Как будто рушили какой-то ритуал, в котором только он должен был участвовать. С собой у него был рюкзак инструментов, а под ними, на самом дне, лежали конфеты "Добрянка" россыпью. В руках он бережно вёз четыре гвоздики, завернутые в целлофановый пакет. До кладбища нужно было добираться на рейсовом автобусе, и в этот день он почему-то был наполнен только старухами в колючих шалях и косынках, одетых в чёрное, что делало их похожими на колдуний из сказок. Остановка примерно через полчаса вынесла их всех одним потоком, и Ваня, немного отстав от этих ведьм, плёлся до церкви и литых ворот. Прямо у таблички со стрелкой и надписью «Кладбище Жегаловское» появилась ещё одна, новая: «ВАШ НАДËЖНЫЙ ПАРТНЕР». Бессмертных не стал читать, что же рекламируют совсем рядом с чужими останками. — он просто не хотел знать. Нужная ему могила встретила некоторым запустением, мокрая и неухоженная. Ваня знал, что так и будет, потому что родители Леры старались совсем сюда не ездить, всецело посвятив себя её младшему брату, поэтому здесь ошивался только он сам, уже знакомый со всеми нужными процедурами. Беседовать вслух с мёртвыми казалось Ване глупой и бесполезной затеей, точнее, он не мог сказать ни слова самой Лере, а вот её соседу, некоему Дмитрию Анатольевичу Лихо_ву 1962 — 2001 (могила у него была заброшенная, вся обросла мхом, поэтому имени на памятнике было не разобрать) он всегда что-нибудь да говорил, пока убирался. С собой у него были перчатки, несколько губок и маленькие грабли, которые уже не раз вместе с ним посещали это кладбище, и он, присев на корточки, принялся очищать цветник от мелкого мусора и пожухлых листьев, складывая всё это в толстые чёрные пакеты, которые тоже прихватил с собой. Зачем Ваня приехал? Он не знал. Просто ему казалось, что всеми своими действиями в последние дни он будто бы показывал, что он забыл о Лере, а на самом деле он помнил, и теперь он был здесь, чтобы доказать, что в нём всё ещё живо горе её смерти. Метка колола в боку, но он игнорировал это ощущение, старательно протирая стелу чистой тряпкой, чтобы её имя оставалось читаемым, боясь, что когда-то Лера повторит судьбу своего соседа Дмитрия Анатольевича. Старые конфеты, которые он привозил в прошлый раз, уже пропали, и Ване нравилось думать, что это дух мёртвой под покровом ночи, когда ни одно живое существо не видит, забирал их, чтобы испробовать. Закончив, он осторожно положил туда цветы и долго смотрел, как лепестки гвоздики колышутся на ветру. — Ну че, Дим, нормально же? — спросил Ваня негромко, и, конечно, так и не дождался ответа. Он улыбнулся. — Я тебе тоже немного привёз, только не завидуй. Бессмертных очистил тумбу от грязи, а затем высыпал туда конфеты из рюкзака. Он разложил их аккуратно, одну на другую ровными рядами, а затем отошел, перешагивая через хлипкий маленький заборчик, который отделял Леру от Дмитрия Анатольевича. Убираться на его могиле Ваня никогда не пробовал — в конце концов, это была не его забота, но всё же после первого посещения этого места он стал делиться цветами и сладостями и с этим мужчиной. Вообще, с ним всё было как-то проще. Ване было не так уж сильно его жаль, он не знал, как этот человек жил, не любил его, но уже считал неким… охранником. Почему бы и нет? Вдруг Дима и правда, как старший, защищал Леру за границей этого мира. Вдруг именно он помог ей освоиться, когда она только попала туда. Рассказал про все здешние порядки, кто у них там главный, а кого лучше избегать. Может, он поведал ей, как умер сам. Может, жаловался, что его никто не навещает и даже имени его уже почти нельзя прочитать, а облицовка, вон, вся заросла сорняками и травой. Может, выслушивал причитания Леры о том, что Ваня к ней приезжает не так часто, как мог бы, и никогда не говорит с ней, не выпивает за неё, а сейчас ещё и увязался хвостиком за Серёжей Пешковым, своим коллегой, и даже ездил к своей маме, чтобы наверняка понять, стоит ли с этим что-то делать. Бессмертных положил несколько конфет и два цветка на могилу Дмитрия Анатольевича. Потом вернулся к Лере, рассматривая её портрет, выгравированный на камне. Портрет получился ужасным. Он был создан по подобию фотографии, которая была у Вани дома, но гравёр почему-то изобразил девушку совсем худой, практически тощей, и лоб сделал гораздо больше, чем он был на самом деле, из-за чего казалось, что та не улыбается, а передразнивает кого-то, состроив глупую мордашку. Написанного на стеле Ваня давно не читал — все буквы там были до тошноты знакомы и вызывали неприятные бурления в районе метки, поэтому он старался смотреть только на её лицо, хотя и ненавидел его в подобном исполнении. Ему было нечего ей сказать. Если загробная жизнь и правда существовала, то она и так видела, что с ним происходит. Может, обвиняла. Может, поддерживала. Может, насмехалась над ним — какой он трусливый, закрытый и мягкотелый, и даже они познакомились только благодаря тому, что Лера сама к нему подошла, сама организовала их дальнейшую жизнь и сама отвечала за то, чтобы без слов понимать Ваню, освободив его от пытки признавать что-то вслух, говорить о чувствах и открываться людям. Правильно ли он поступал, думая о Серёже? Ну, это уж не Лере судить. О её мнении живые люди теперь точно никогда не узнают. Она здесь, лежит, закопанная в землю, и Ваня боялся представлять себе, как выглядит теперь её тело внутри деревянного гроба, боялся думать, открыты ли её глаза. Он уехал оттуда ещё через час, а до этого сидел на лавочке из литьевого мрамора, чувствуя, как мёрзнет задница, и смотрел на уродливый портрет своего любимого человека. Вспоминал, как они ходили на первые свидания — он хромал, но Лера придерживала его за руку, и Ваня брал деньги у мамы, чтобы сводить её в кафе. Вспоминал, как они вместе искали квартиру по объявлениям, и Лера с криками доказывала своему отцу, что она устроится на работу и сможет легко совмещать её с обучением в университете. Вспоминал, как она перевозила баулы со своими вещи на метро, потому что, конечно, ни на какую работу она так и не устроилась, и денег у неё не было. Как она впервые вошла в их общую, пусть и съемную квартиру с цветком в горшке в руках, как та девочка из фильма «Леон», и это было для них обоих абсолютно правильно. Вспоминал, как купил кольцо (не самое дорогое, конечно), а затем долго не решался сделать ей предложение, потому что все попытки были как-то не к месту и казались ему нелепыми, пока он наконец не осмелел достаточно. Вспоминал, как они готовились к свадьбе — родители Леры обещали помочь с оплатой, и они с Лерой много смеялись, пытаясь предугадать, сколько их друзья и родственники подарят денег. Вспоминал, как ему позвонил отец Леры, после долгого молчания сказав только два слова. Два слова, смысла которых Ваня даже не сразу понял — настолько немыслимыми они были, невозможными, смехотворными. «Лера умерла». Свадьбы так и не было. Она ушла Вечной невестой. Ваня вернулся домой, включил музыку и убирался, потому что уборка помогала ему немного успокоиться, переключиться, перестать трястись и дёргаться. Да, Лера умерла. Пора бы к этому привыкнуть. Может быть, Ване и правда нужен был психолог. Лёг он поздно, до самой ночи перебирая вещи — почему-то именно сегодня все они казались ему мусором. Вообще всё вокруг было каким-то бесполезным, и Ваня испытывал иррациональное чувство злости на предметы домашнего быта за то, что те не давали ему никаких ответов. Зато он быстро заснул — все эти эмоции вымотали его, а завтра уже нужно было возвращаться на работу, снова к Серёже, и для адекватной реакции потребовалось бы отдыхать ещё пару недель, которых у него не было. // Сон пришёл быстро. Всё ощущалось реальным, и Бессмертных различал даже ребристую поверхность тряпки, которую зачем-то держал в руке. Он был за барной стойкой, что-то убирая, и не видел, но точно знал, что где-то рядом есть Пешков. Это было логично — ведь они всегда работали вместе, даже после неудачного поцелуя, даже после извинений Серёжи, даже после детской истерики Вани. И теперь нужно было убираться, потому что шла смена, а Слава тёрся где-то рядом, как акула, ожидающая появления первой крови в морских глубинах. Всё действительно казалось немного подводным, даже дышать было тяжело, потому что воздух был влажным и тугим, застревая в лёгких. Но, в конце концов, ему за этот дайвинг платили. Ваня всё никак не мог закончить мыть столешницу. Он был слишком отвлечён, силясь понять, с кем же разговаривает Серёжа. Чужую фигуру было совершенно не видно за крепкой спиной Пешкова, а голоса были какими-то зажёванными, неразборчивыми, и всё равно он ощущал разъедающую ревность, зная, что его коллега увлечён кем-то другим так сильно, что совершенно не замечает Бессмертных. Это было нечестно — Ваня ведь был здесь только для него. Он пытался расслышать, о чём же они разговаривают, но улавливал только громкий смех Серёжи, смешивающего для своего гостя коктейль. Кажется, Пешков не любил, когда за барную стойку кто-то садился — это всегда были одиночки, которым было не с кем больше поговорить, залить свою печаль или обмыть своё счастье, поэтому они подсаживались к барменам, надеясь, что те, как в фильмах, поддержат беседу с ними, поймут их внутренний мир, казавшийся им самим глубоким и богатым. К тому же, это мешало процессу их работы. Но теперь Серёжа спокойно посвящал всего себя своему собеседнику, и Ване очень хотелось посмотреть, каким же ему нужно стать, чтобы обратить на себя внимание, чтобы понравиться и быть таким же желанным. Бессмертных, наконец, исхитрился выглянуть из-за чужого плеча на посетителя. Светлые волосы до плеч, тонкая шея, большой лоб, веснушки. Это была Лера. Точнее, на Леру девушка была мало похожа — и лицо было какое-то не такое, и одета она была в длинное платье и короткую шубку, что совершенно не сочеталось с её обычным полуспортивным стилем, и сидела как-то слишком уж кокетливо, уперев подбородок в сложенные руки, полностью поглощённая Сережей. Но, так как это был сон, Ваня всё равно признал в ней Леру и, несмотря на все несоответствия, был абсолютно уверен, что это она. Он не знал, как относиться к тому, что она здесь. Было в этом что-то неправильное, неестественное, и Бессмертных даже стало немного стыдно, ведь выглядело всё так, словно он, потеряв к Лере интерес, теперь проводил своё время с Пешковым, а та прознала про это. Да, Ваня чувствовал себя изменщиком. Так оно и было — он предал память о ней, он исказил священный, сакральный смысл собственной метки, у неё был повод появиться здесь, в баре, чтобы поведать Серёже всё о Ване. Вспороть его замызганную душу. Но Лера даже не замечала его. Она была полностью занята разговором, и хотя её рот, открываясь, только булькал, было ясно, что она говорит что-то важное, особенное, и Серёжа прекрасно её слышал. Только Ване здесь не дано было понимание, о чём же они беседуют. Его будто решили не посвящать в эти тайны, оставив за бортом, поэтому он просто продолжал отмывать гранитную поверхность, так и не сводя взгляда с обоих. Вот Лера снова смеётся и придвигается поближе. Вот Серёжа отдаёт ей ещё один коктейль, точно не первый за сегодня, и она благодарно забирает бокал из его рук. Вот Ваня — пытается подслушать и моет стаканы. Он не знал, сколько это продолжалось, потому что часы, висящие на стене, бешено и абсолютно бессистемно размахивали стрелками в разные стороны, крутились вокруг своей оси и очень спешили куда-то. Остальной народ в зале успел уже разойтись, свет постепенно выключался, даже Слава вдруг куда-то пропал, и Ваня вовсе забыл, что тот когда-то тут был, а Лера всё сидела за стойкой, придерживая свободной рукой свой полушубок, который от духоты и тепла успел подтаять, и теперь волоски на нём склеились друг с другом и топорщились, делая её вид всё более дешёвым. Получалось, что в баре остались только они трое. Бессмертных со всё большим раздражением ждал, когда же Лера наговорится и уйдёт, надеясь, что тогда Серёжа уж точно обратит на него внимание — а Ваня только этого и жаждал. Он понимал, что оставаться тут так надолго — это уже почти неприлично, и ему очень хотелось её выгнать, сказать ей, что она не видит границ, что она не понимает, когда стоит уходить, но он не мог открыть рта. Наконец, что-то произошло. То ли часы пробили полночь, то ли что-то просто громыхнуло, и это стало знаком для девушки, но она вдруг повернулась и посмотрела прямо на Ваню. Она его видела. — Привет, — поздоровалась она, лениво махнув рукой. Кстати, ногти у неё были длинные, с гель-лаком, но уже отросшие, из-за чего смотрелись неаккуратно. Если бы Бессмертных мог адекватно соображать, он бы снова заметил противоречие — ведь Лера никогда не носила маникюра. — Хороший вечер, да? Он ничего не ответил, продолжая оттирать пятна от пальцев с посуды. — Да ладно, не дуйся, — она улыбнулась. — Я просто хотела немного повеселиться напоследок. Здесь вкусные коктейли. Ваня снова промолчал, хотя не сводил с неё взгляда, словно боясь что-то упустить. — Хороший же, да? — она многозначительно кивнула куда-то в сторону, и он так и не понял, говорит ли она о запотевшем бокале с почти выпитым коктейлем в своей ладошке или о Серёже, который стоял примерно там же. Бессмертных теперь почти яростно мыл руки. Ему было нечего сказать ей. Теперь уже нечего, даже несмотря на то, что на безымянном пальце правой руки у неё блестело кольцо, которое казалось ему смутно знакомым. Но это всё — старая история. Она себя изжила. Ваня не хотел больше с ней разговаривать, он хотел, чтобы она пропала, чтобы ушла, потому что так было нужно. Если она исчезнет, ему станет легче дышать, и он наконец поймёт, о чём говорит Серёжа, он разберёт его голос. — Скучный ты, — Лера обиженно надула губы. Она резко ударила ладонями по столешнице и нахмурилась. — Ладно, знаешь, делай что хочешь! Мне не о чем с тобой говорить, понял? Я пойду. И не надо меня догонять, ты слышишь?! Я сама не хочу тебя видеть! Напоследок она закатила глаза и пробурчала что-то вроде: «Что за отстой». А потом куда-то скрылась, просто испарилась. И тут Ваня проснулся. Было невыносимо душно, одеяло скомкалось в ногах и тянуло его, как путы, а лоб был весь мокрый — чёлка прилипла от пота. Он резко поднялся с кровати и пошёл на кухню, ему нужно было попить. Ему нужно было проветриться. Он глубоко дышал и пил, пил, пил, потому что никак не мог утолить жажду. Было темно, только из открытого холодильника лился жёлтый свет, бросая большое прямоугольное пятно на пол. Ваня смотрел на пачку помидоров, которые лежали на нижней полке уже пару недель, а он всё никак не мог от них избавиться. Почему он не выбросил их вчера? Почему он не мог избавиться от мусора прошлого, пока устранял беспорядок? Бессмертных открыл окно и стал смотреть вниз, на детскую площадку во дворе, — конечно, там никого не было, только ржавые качели слегка дрожали на ветру. Сон всё ещё стоял перед глазами, отпечатавшийся в сознании до мельчайших подробностей, и он пытался избавиться от него, вытравить из своей головы, но не мог. Он убеждал себя, что это просто абсурдно — анализировать набор картинок, которые сгенерировал его мозг, как будто это что-то значило. Это не значило ничего. Это просто консолидация памяти и пережитых эмоций, совокупность случайных импульсов, пробежавших по нейронам. Бред уставшего сознания, в конце-то концов. Не было там никакой Леры, к нему не мог прийти её призрак — Ваня вообще не верил в духов. И то, что теперь, проснувшись, он видел понятное, лежащее на поверхности послание от своей мёртвой девушки — это лишь игра воображения и вольная трактовка смыслов, не более. И всё же… она ему разрешила. Она признала его выбор и одобрила его, она попросила больше не гнаться за ней, не преследовать её там, где она теперь обитает. Им действительно не о чем было разговаривать, потому что она была мертва, и Ване давно следовало осознать, что собственными решениями управляет только он сам. Он вдруг понял, что его больше ничего не держит. Будто бесконечно длинный и тяжелый мешок, который он всегда упрямо толкал вперёд, хотя тот мешался, царапал руки, изматывал его, теперь отцепился и остался где-то позади, и оборачиваться на него больше не было смысла. Он был свободен. Он сам, блять, был волен решать, что ему делать. Да и зачем себя обманывать? Он давно всё решил. // Спать больше не хотелось. Через полчаса, умывшись и прийдя в себя, он включил повсюду свет, приготовил себе завтрак и сидел за столом с чашкой кофе с молоком в руке, расслабленно листая сайт с говорящим названием «Центр ментального здоровья». С маленьких пиксельных окошек на него смотрели женщины и мужчины разных возрастов, и Бессмертных просто хотел найти подходящую анкету. Кого-то, кто понравится ему. Хорошего специалиста. Того, кто сможет вытащить его за шкирку из этой ямы, куда он себя загнал. Ещё через несколько часов он оделся, запоздало подумал, что ему давно пора подстричься, а ещё о том, что ему пора купить кроссовки, потому что старые были уже совсем истёртые. И нужно поискать новую квартиру — поближе к работе. А ещё нужно не забыть, что у него назначен приём у психолога через две недели. И, кстати, давно следовало сделать что-то с Серёжей, объясниться перед ним, ничего не скрывая. Показать как-то, что Ваня не окончательно потерян, а способен на исцеление. Что готов идти вперёд. Перед выходом Ваня приподнял край свитера, рассматривая в зеркале прихожей надпись «ареЛ». Она всё ещё была красноватая, но ему почему-то показалось, что метка на боку больше не выглядит так болезненно и даже не подаёт признаков жизни. Это был просто… след. И он не вёл никакого счёта, не подглядывал за ним, не диктовал ему условия. Всего лишь отпечаток на коже, который символизировал прошлое, которое Ваня, конечно, не хотел забывать, но и цепляться за которое не был обязан. Сглотнув, он поправил одежду и, захватив рюкзак, закрыл за собою входную дверь. Рабочий день летел быстро и совершенно непродуктивно. Подчёркнутая вежливость, характерная для их с Пешковым нынешних отношений, так и висела между ними, но сегодня уже не давила на Ваню своим необъятным весом. Он просто думал, что бы такого сказать, чтобы показать Серёже искренность своих намерений. Как объяснить всецело, что он чувствует? Он размышлял так и эдак, как бы стоило выразиться, чтобы Серёжа ему поверил. Может, поведать Пешкову о поездке к маме и походе на кладбище к Лере? Или, может, просто поцеловать его — ведь так получится обозначить всё без ненужных слов? Нет, слова всё же понадобятся. Было бы неправильно просто накинуться на парня — хотя, признаться, именно этого Ваня втайне и желал, — не обсудив никаких условностей. Весь в своей голове, Бессмертных думал о том моменте, когда познакомится с Женей. Серёжа ведь представит их друг другу, верно? Тогда Ваня постарается произвести на неё хорошее впечатление. Очень уж хотелось быть рядом с тем человеком, который предназначен Пешкову судьбой — в этом было что-то очень трепетное, правильное. И заодно он скажет спасибо Серёжиной маме, как минимум потому, что она подделала для него медицинскую справку, хотя это было подсудное дело; а если уж совсем разойдётся, то и за то, что она воспроизвела этого замечательного парня, который занимал теперь всё свободное место в его голове, на свет. Он снова побывает у Пешкова дома и, наверное, не один раз. Они закажут плед, чтобы Ваня мог укрываться им, когда будет ночевать в этой квартире. Они будут вместе досматривать «Отчаянных домохозяек» — там ведь ещё много сезонов. Он надеялся, что Серёжа не продолжал смотреть без него — это было бы гораздо более серьёзным преступлением, чем их нелепый, несогласованный поцелуй. Нет, теперь они будут много целоваться. За барной стойкой, пока Слава не видит, в подсобке, в кофейнях и на улице. В метро, в конце концов, — ведь все остальные постоянно это делают. Ваня проследит, чтобы так и было, осталось только придумать, как выразить все эти желания. Следующие пару дней Бессмертных присматривался к каждому действию Серёжи, ко всякому его жесту, будь то очередной перекур или усталое откидывание чёлки со лба, ожидая, что случится какой-то катарсис, в который получится втиснуться. Идей всё ещё не было, но он продолжал усиленно строить планы по примирению. Ответ пришёл к нему в голову в среду. Буднично так пришёл, без озарения и фанфар. Просто Ваня смотрел, как Пешков таскает упаковки с алкоголем от служебного входа до бара, как подписывает каждую коробку чёрным маркером. Затем, закончив, Серёжа долго тёр руки под краном за барной стойкой, стараясь избавиться от серых помарок на ладонях, и в сердцах прокомментировал вслух: — Как мазут, чесслово. Вообще не отмывается. И вот тогда у Бессмертных всё сошлось. План сотворился сам собой. Он уже давно понял, что говорить ему сложно. Он не любил обсуждать чувства, и слова всегда казались ему лживыми и хлипкими, и это совершенно не помогало ему в ситуации с Серёжей. Но всё же Ваня хотел показать ему, что принял взвешенное решение и готов стоять за него горой. Это случилось вечером, после смены. Время едва перевалило за полночь. Посетители ушли, стулья стояли в зале равными рядами, а Бессмертных всё ещё составлял посуду, хотя стоило бы уже отправиться домой. Серёжа, вытирая руки о полотенце, смотрел на Ваню немного подозрительно, привыкший, что тот в последнее время улетучивается со смен немного раньше, чтобы они, не дай бог, не пересеклись случайно в подсобке. — Ты домой собираешься вообще? — уточнил Пешков, подняв бровь. Сегодня он был гладковыбритый, так что верхняя лампочка на раскачивающемся проводе делала его лицо драматичным, оставляя на нём глубокие тени. Ване нравилось, как тот смотрится в своей чёрной рубашке, облегающей талию, и белом фартуке. К тому же, за последнее время его волосы тоже немного отросли, и теперь чёлка с прежним упорством лезла ему в глаза, делая его чуть более загадочным. Он вообще был красивым, этот Серёжа Пешков. — Да, сейчас. Можешь меня здесь не ждать, — прокашлявшись, ответил Ваня. Несмотря на то, что он уже продумал, кажется, все возможные варианты реакции Серёжи на его выкрутасы, всё же он очень переживал, как бы не испортить всё ещё больше. Он понимал, что нужно просто решиться один раз и сделать — страх будет кратковременным, как один укол, — но коленки немного тряслись, а барная утварь весь день падала из рук. — Я уже почти закончил. Серёжа, пожав плечами, ушёл в подсобку, и Ваня знал, что примерно через семь минут тот окажется сидящим на ящике на улице и будет курить ещё минут десять, пока окончательно не замёрзнет. А затем направится к себе домой. Конечно, завтра, послезавтра, через месяц или два у Бессмертных ещё будет возможность сказать всё то же самое, но он очень боялся, что ещё позже — это будет не вовремя. Что Пешков — взрослый мальчик, да ещё и красивый, харизматичный, нежный, а значит, легко найдёт кого-то другого. И Ваня даже не стал бы его осуждать — всё же Серёжа и так ждал своего слишком уж долго. В любом случае, стоило сказать спасибо за то, что он дал ему время обо всём хорошенько подумать. Увериться в своём решении. Твёрдо встать на ноги. Ваня тихо проскользнул в подсобку, с лёгкой улыбкой смотря на кучку разбросанной рабочей формы, оставшейся за Пешковым на красном диване. Быстро сложив её, Бессмертных вытащил из стаканчика с канцелярией, который стоял, запылившийся, на журнальном столике, красный перманентный маркер. Он ещё немного, всего пару минут простоял посреди помещения, глядя на фломастер в своей ладони и вздыхая. Сердце тревожно стучало. Дрожащими пальцами он натянул на плечи куртку и, не застёгивая её, вышел на улицу. Серёжа сидел на своём обычном месте, привалившись к стене. Он явно задумался о чём-то, потому как взгляд его был рассеянным и терялся где-то в просвете чёрного неба, который было видно между двумя высокими стенами закутка. Электронка просто лежала у него в руке, кое-как зажатая расслабленными пальцами, а сам он выдыхал только пар изо рта, намекавший, что зима будет уже совсем скоро. На Ваню он не обратил никакого внимания, пока тот, боднув его бедром, не уселся совсем рядом, потеснив. Только тогда он опустил свои карие глаза. Взгляд был вопросительным и, Бессмертных готов был поспорить, с лёгким налётом отчаянной надежды. — Что-то случилось? — осторожно спросил Пешков. Его брови теперь были немного нахмурены, и он начал теребить свои пальцы, как делал всегда, когда волновался. — Хотел поговорить, — коротко отозвался Ваня. Сам он боялся поднимать глаза, поэтому сверлил взглядом маркер, который до сих пор вертел в руках. — О чём? — Сам знаешь. — Знаю? — переспросил Серёжа, похлопав глазами. От мороза его щёки покраснели, так что он выглядел жалостливым, маленьким и настороженным. Он пожевал губу, а затем опасливо продолжил. — А, о нашей… о… — Да, вот об этом всём, — почти твёрдо произнёс Бессмертных, перебив его. А потом он надолго замолчал, потому что все заготовленные слова куда-то пропали под нерешительным взглядом Пешкова. Хотелось как-то ускорить время, промотать эту неловкую часть и приступить сразу к объятиям или поцелуям, чтобы не пришлось вытаскивать из своего рта все эти глупые вещи. Теперь все фразы, которое он хотел сказать, стали какими-то совершенно нечестными и недостойными того, чтобы приближаться к ушам Серёжи. Так что Ваня какое-то время просто сидел, рассматривая свой фломастер, и тревожно придумывал, что же такое изречь. — И? — смущённо усмехнулся парень, когда тишина затянулась. Ваня рассмеялся, пытаясь не выдать, насколько же сильно он волнуется. Смех получился каркающим, немного истерическим. — Короче, дай я начну с самого начала, ты только не перебивай, ладно? Серёжа кивнул, залезая на ящик с ногами, прижимая их к себе поближе, видимо, от холода. Его сумка валялась на земле. — В общем, мы с Лерой встречались пять лет. Я ещё в школе учила, когда мы познакомились. Она сама меня как-то нашла, и мы с ней с тех пор не расставались. Я до этого момента даже не задумывался как-то, найду ли я того человека, чьё имя написано на моём боку. И всё так просто получилось, мне даже делать ничего не пришлось. Я почему-то думал, что всё всегда будет просто. Типа, по расписанию. Институт, свадьба, дети, — начал Ваня. Он немного тараторил, но остановиться уже не мог. — И всё реально было легко. Я ушёл в шарагу, она училась в университете. Я сделал ей предложение. Она согласилась. Мы уже планировали свадьбу. А потом мне позвонил её отец, Петрович. Мне он никогда не нравился, на самом деле. Он очень скользкий мужик, мы с ним не ладили. Он мне на похоронах даже руку не пожал. И на Леру он вечно орал — по любому поводу. И именно он мне позвонил, чтобы сообщить… что она мертва. Ты знаешь, что такое «Разрыв аневризмы грудного отдела аорты»? Я, блять, даже не знал, что такое существует. Аневризма! Это когда у человека лопается артерия. У неё даже шансов выжить не было, она мгновенно потеряла много крови. Хотя у неё вроде бы всё было в порядке со здоровьем. И тут вот это. Никто понять не успел, что с ней происходит. Раз — и всё… Я рад, конечно, что она не мучалась при смерти, что она, наверное, даже не поняла, что с ней произошло, но я с ней не попрощался, не проводил, как следует. Вот тогда мне было реально дерьмово. К счастью, похоронами занимались родители. — Мне жаль, — тихо сказал Серёжа. Ваня помотал головой. Жалости ему уже не нужно. Да и чего уже плакать, три года прошло. — И потом стало ещё хуже. Я уже привык, что мы везде с Лерой. У неё-то всё уже было расписано, я просто делал, как ей хотелось. А тут получилось, что я остался вообще один. Отец ещё за пару лет до этого умер, а мама была занята своими проблемами — у папы было много кредитов, он долгов оставил… Её родителям я не очень нравился, да и у них младший брат Лерин остался. Вот… И я как-то привык, что я теперь один. Тем более, ты можешь сказать, что я придурок, но я вот верю, что на небе реально кто-то следит за нами, решает, кому с кем суждено быть. Боже, какие же это были отвратительные три года. Я не знаю, у тебя бывает такое или нет, но у меня метка постоянно болела. Как будто она тоже чувствовала, что я всё потерял, и ей тоже было больно. Я вообще забыл, как жить. А потом меня перевели сюда работать. С Пражской. Ну, ты помнишь. И дальше ты сам знаешь, что было… — Нет, я хочу от тебя это услышать, — криво улыбнулся Серёжа, хотя момент был совершенно не весёлый. Ваня тоже усмехнулся, не смог удержаться. — Ты же сказал, что это всё «говно». — Я не это имел в виду! Просто это сложно. — Так расскажи, — будто вызов бросил. Бессмертных закатил глаза и толкнул Пешкова локтем в бок. Тот ойкнул. — Ну, мне сначала казалось, что мы друзья. Очень хорошие друзья, близкие. С тобой как-то спокойнее было, что ли. Я уже привык к этому, мне это нравилось. Ты, вроде как, тоже сам всё решал за нас обоих, это облегчало мне жизнь. Мне даже не надо было ничего говорить, достаточно было от тебя не отходить. А потом я понял, что я постоянно думаю об имени у тебя на ключице. Мне казалось, что я начал просто ненавидеть эту Женю. Мне было плевать, кто она, я просто ей завидовал. Типа, могло же быть такое, что мы с тобой окажемся соулмейтами — ну, где-то в бесконечных вселенных. И я понимал, что неправильно испытывать то, что я испытываю. Мне показалось, что нужно от тебя немного отстраниться, чтобы себя не мучать. Плюс, я считал, что я-то тебе точно не нравлюсь, у тебя, вон, Женя. Ну и я, получается, мудак, раз лезу к кому-то, пока у самого «Лера» на боку. Всё шло вообще не так. Потом ты обиделся. А потом полез целоваться! Теперь была очередь Серёжи закатывать глаза. Ваня сразу догадался, что тот просто играет неприступного, а на самом деле явно смущён тем эпизодом. Теперь Пешков, наверное, и сам понимал, что признаться в чувствах подобным образом было слишком поспешно и совершенно не в тему. — Да-да. Эту часть можешь пропустить, это я и сам знаю. — Короче, Серёжа, я в тебя влюблён, понимаешь? Я это сразу знал, но мне не хотелось этим разрушить нашу дружбу, не хотелось вообще во всё это лезть, наверное. Я решил, что это неправильно. И я до сих пор так чувствую. Всё. Он сказал это. Сказал вслух. — Чувствуешь, что это неправильно? — аккуратно спросил Пешков. Бессмертных сглотнул вязкую слюну. Сердце внутри бешено колотилось, грозясь пробить грудь насквозь, и Ване показалось, что он сейчас задохнётся от силы переживаний. — Нет, что я… — повторить он не смог. К лицу прилил жар, пара изо рта было как-то слишком много, руки замёрзли, и маркер был весь липкий от следов Ваниных пальцев. — Вот, смотри. Бессмертных сорвал маленькую крышку и убрал её в карман. Теперь и эта задумка казалась детской, игрушечной, слишком наивной, но Ваня уже начал выводить на тыльной стороне ладони по буквам: С, Е, Р, Ë, Ж, А. Надпись, красная, как кровоточащая рана, храбро красовалась на его руке. — Только не говори, пожалуйста, что это глупо. Просто… подумаешь, что на ком написано, да? Гораздо важнее, чего мы сами хотим. Я хочу вот так. А ты выбирай сам, как хочешь. Ваня протянул открытый маркер Серёже. Тот, немного поколебавшись, схватил его. Пальцы у них обоих были холодными, и когда они пересеклись, Бессмертных очень не хотелось отпускать их. Они согревали и успокаивали. Он бы очень хотел держать Пешкова за руку. Тот коротко глянул из-под ресниц куда-то наверх, на небо. Затянулся. Выдохнул белое облачко дыма куда-то влево. Затем убрал электронную сигарету в карман. Поскрёб ногтями по этикетке, где можно было теперь разобрать только «ПЕРМАН», а остальное стёрлось от времени. Ваня с каждой секундой переживал только больше. Вдруг Серёжа ничего не напишет? Вдруг скажет, что Бессмертных — просто наивный идеалист, который просит от него невозможного. Вдруг поймёт, что и так ждал слишком долго, и теперь ему не нужен никакой Ваня, а всё, что между ними было — это старая история, которую никто не хочет вспоминать, поднимая из архивов прошлого. Боже, это было страшно. А потом Серёжа поднёс маркер к своей левой руке и начал писать. Ваня внимательно, даже не моргая, боясь что-то упустить, смотрел, как Пешков старательно пишет букву «В», как вслед за ней вырисовывается «А», большая и немного кривая, потом появляется красная «Н», похожая на «П» в Серёжином исполнении, а затем он выводит последнюю палочку. Следом ещё раз проходится по ней наконечником, пытаясь сделать более чёткой. Затем слева от палочки появляется полукруг, а потом… маркер высох, и даже суетливые движения дрожащих пальцев не помогли — чернила больше не выделялись. Имя на ладони парня больше походило на «ВАНР», только «Р» была повернута в противоположную сторону, и Бессмертных засмеялся, когда увидел это. Засмеялся счастливо и совершенно беззаботно, будто этот момент наступил как-то сразу, без лишних деталей. Будто всё остальное, что было с ними до этого, было плохим сном, не более. — Я тебя люблю! — Я тебя тоже люблю, — сказал Серёжа, но Ваня уже не слушал, наклонившись к нему и зацепив замёрзшими пальцами за подбородок. Поцелуй пришёлся куда-то в щёку, в самый уголок губ, и это было совершенно, идеально, невероятно, потому что губы Пешкова были немного кислые от привкуса электронной сигареты, холодные, но пухлые и сговорчивые. Тот усмехнулся между делом, когда они стукнулись носами, и, наконец, повернулся, инициируя ещё один поцелуй, более глубокий, быстрый и настойчивый. На этот раз Ваня не стал его останавливать. И сбегать ему совершенно не хотелось. *** Своего психолога Ваня называл коротко — «Голова». На самом деле это была женщина средних лет, Ирина Николаевна Головина, и Ваня попал к ней далеко не сразу, а лишь по рекомендациям от других специалистов. Бессмертных нравилось с ней разговаривать, точнее, его радовало, что она совсем его не перебивает, а ещё у неё была интересно устроена челюсть, так что он постоянно смотрел, как она сглатывает или кивает, пытаясь понять, удобно ли ей с таким узким подбородком. Ирина была достаточно строгой и, к большому сожалению Вани, не спешила говорить, что он всегда прав. Почему-то до самого первого сеанса, прошедшего уже почти полгода назад, он думал, что любой психолог всегда на стороне клиента. Оказалось, что иногда ты можешь быть чертовски неправым в своих размышлениях, а ещё ты платишь деньги каком-то человеку просто за то, что он сидит на диванчике напротив тебя и смотрит тебе в глаза, пока ты жалуешься. Тем не менее, он был доволен, что Голова не позволяла ему слишком уж часто распускать нюни. Обычно после часового приёма он ещё примерно двадцать минут сидел в приёмной небольшого бизнес-центра, где располагался рабочий кабинет Ирины, попивая мокачино из старого вендингового автомата. Конечно, никакой нужды сидеть здесь он не испытывал, а про автоматические кофейни вообще слышал страшные истории, включающие в себя червяков и личинок, но Серёжа, несмотря на все Ванины предупреждения и напоминания о времени окончания их с Головой встреч, всегда опаздывал. Когда Серёжа спокойно вошёл в комнату, даже не потрудившись сделать вид, что он спешил, Ваня, скучая, развлекал себя издевательствами над бумажным стаканчиком. На улице уже было тепло, так что из окошка на Бессмертных падали игривые лучики закатного солнца — майского, розоватого. Он лениво поднял на парня глаза, смиряя его недовольным взглядом. — Прости-прости. Я хотел выйти пораньше, честно, — на лице Пешкова не сдвинулся ни один мускул, так что было совершенно очевидно, что он ни капельки не раскаивается в содеянном. — Дай угадаю: потом ты всё же вспомнил о том, что я, уходя, ставил стирку? И, о нет, твои треники тоже оказались в барабане? — Ваня одним резким движением поднялся с дивана, натягивая ветровку. Ему нравилось, куда заходил этот разговор. И он был втайне доволен, что этот маленький театральный спор отвлекает Серёжу от его покрасневших, опухших глаз. Плакать на сеансах было нормально — Ирина всегда это подчеркивала, но всё равно было немного неловко быть таким уязвимым перед Пешковым. К тому же, чуть что — парень начинал его жалеть, лез с утешающими объятиями и слюнявыми поцелуйчиками, чем ставил в ещё более щекотливое положение (Ване это нравилось). — Да, это была конкретная подстава… — Серёжа щегольски провёл ладонями по своим джинсам. Ваня увидел их в дальнем углу шкафа ещё несколько месяцев назад и с тех пор почему-то, без какого-либо умысла (просто так получалось), «основные» штаны Пешкова вечно оказывались мокрыми, грязными или в корзине для белья. И тогда Бессмертных как по волшебству откуда-то брал эти — прямые, тёмно-голубые, красиво облегающие бёдра Серёжи. Это была маленькая череда его побед, о которой никому не стоило знать. Они вышли на улицу, и Пешков тут же достал из кармана электронку. Было и так очевидно, что она там — карман топорщился как раз в форме маленького прямоугольника (кроме того, джинсы подчёркивали и все остальные достоинства Серёжи, которыми всегда хотелось полюбоваться подольше). Он курил весь путь до метро, а Ваня молчал, переваривая сказанное Ириной. Стоило отдать Серёже должное — тот никогда не лез слишком глубоко в душу. Он хорошо чувствовал, когда стоит надавить, а когда, наоборот, отстать, отстраниться немного, и это давало приятное, освежающее чувство ясности и гармоничности. Ваня мог много думать, мог замыкаться и отказываться контактировать, но парень воспринимал это спокойно, даже флегматично. Он признавал, что Бессмертных нужно время, чтобы всё обдумать, чтобы уложить все словечки психолога в своей голове. — Точно хочешь сегодня перевозить вещи? — поинтересовался Серёжа, когда они подошли к длинной лестнице вниз, ведущей к станции метро «Академическая». На улице всё ещё было светло, дул лёгкий ветерок, и Ваня чувствовал себя гораздо жизнерадостнее, чем выглядел. — Надо бы, — он закатил глаза. Переезд казался чем-то фундаментальным, единовременным и очень взрослым. Казался, пока он не запустил этот процесс, оставив у Пешкова дома комплект носков и свою бритву. Затем к Серёже переехало пару сумок с жизненно важным барахлом, вся рабочая форма и набор семейников. И дальше процесс затянулся до бесконечности. Ване хотелось получить обратно свой залог за квартиру, а для этого нужно было дожить в ней до истечения договора, то есть, аж до августа. Это давало ему возможность никуда не торопиться, так что он перевозил вещи порциями, постепенно. Теперь его жизнь была растянута сразу на две квартиры, и Бессмертных искренне ненавидел, когда требовалось оставаться в той или другой без части своего хлама. Почему-то именно отсутствующая доля инструментов резко понадобилась ему у Пешкова пару дней назад. Почему-то именно нужная ему рубашка осталась висеть в шкафу на старой квартире, и Ваня поскучал по ней с такой силой, что испугался собственной привязанности к этой вещи. Спасало то, что он занимался этим не в одиночку. Он бы не управился и до августа, потому что порывался рассматривать, трогать и анализировать все свои пожитки, вспоминая, как приобретал ту или иную вещь. Вот банный халат — мама подарила им парный набор на Новый год. Где, кстати, второй? Вот кружка с верблюдами — Лера привезла её из путешествия в Египет, куда летала с родителями, в качестве сувенира. Вот плюшевый медведь, умещающийся у него на ладони, — он выиграл его в тире… Обычно именно в этот момент за спиной появлялся Серёжа, гораздо более безалаберный, и выборочно бросал ту или иную вещь в один из мешков — на выброс или на переезд. Парень вообще ловко управлялся с вещами — не испытывая к ним ни капли жалости, не проникаясь к ним тёплыми чувствами, он оставлял их или избавлялся от них, и это чертовски ускоряло работу. — Может, лучше завтра? Сейчас уже поздно, потом опять придётся ехать на такси с баулами… — заканючил Серёжа. — Ничего, поездишь, — Ваня усмехнулся и за руку утащил Пешкова в метро. Несмотря на обещание, данное себе несколько месяцев назад, Ваня был вовсе не таким любвеобильным, чтобы сосаться в вагонах метро или на эскалаторе со своим парнем. Конечно, первые недели были сумасшедшими, пылкими, тактильными и практически распутными, но теперь они оба немного поуспокоились, предпочитая совместному удовольствию совместный опыт. Это было гораздо важнее для них обоих. Тем более, для Серёжи это были первые серьезные отношения, так что тот жаждал сделать их ещё более значительными, обстоятельными, зрелыми, будто убеждая в чём-то самого себя; и с этой взрослостью не вязалось лобызание со своим парнем в любую свободную минуту (а жаль). Самому Бессмертных было достаточно цепляться за ладонь Пешкова, чтобы не потерять его в вечерней толпе, повалившей в метро вместе с ними. Никакого следа от маркера там уже давно не осталось. Зато никто из людей вокруг не знал, что сейчас надпись «Ваня» находилась на спине Серёжи, чуть ниже лопаток, прямо посередине. После первого раза эта глупая, наивная традиция осталась с ними. Раз в неделю, когда старые контуры совсем смывались, они рисовали друг на друге новые, выбирая подходящее место. Это было маленьким знаком для них — всё, что происходит, происходит на самом деле. Да, перманентные маркеры были вредны для кожи, но Ваня считал, что гораздо вреднее было бы жить без любви. Уже потемнело, когда они добрались до квартиры Бессмертных. В последнее время её было совсем не узнать — пустую, наполовину заброшенную, пыльную. Сегодня пришла очередь кухни. Ваня чувствовал себя так, будто долго разматывает клубок, делая его всё меньше и меньше. Какие-то кастрюли были совершенно непригодны для дальнейшего использования, некоторые вилки обязательно нужно было перевезти к Серёже — их форма не вызывала у Вани отвращения, с них еда была вкуснее. Пешков мыл холодильник, давно выключенный, пропахший кисловатой кожей и плотью — кое-кто (без имён) несколько месяцев назад забыл вытащить оттуда кусок говядины, когда электричество временно отключили за неуплату (тот же «кое-кто», окрылённый своими новыми отношениями и живущий у бойфренда, слишком поздно вспомнил о счетах в почтовом ящике). Теперь этот запах, кажется, никогда не удастся отмыть, и это была ещё одна веская причина для переезда куда подальше. Нагруженные посудой, уставшие, слегка замерзающие под натиском вечернего ветра, они вызвали такси. Ехать было целых сорок минут, так что Пешков играл в «три в ряд» в темноте, а Бессмертных размышлял о том, как же всё изменилось. Точнее, всё осталось на удивление прежним. Ване в период примирения с Серёжей почему-то казалось, что их отношения станут совершенно иными, а вслед за этим преобразится и поведение других людей рядом с ними. Страх внутри пилил душу, заставляя метку свербеть. Вдруг их будут осуждать — ведь они не были соулмейтами. Вселенная никогда не подразумевала, что они будут вместе — это создали они сами. Построили с нуля. Признаться, Бессмертных в первое время и сам был испуган их связью. Иногда Пешков заставал его в самых неожиданных местах, рассматривающим имя «Лера» на своём боку, и в такие моменты им обоим было нечего сказать, а Ваня чувствовал себя неловко. Он не хотел, чтобы в глазах Серёжи это выглядело как сожаление по прошлому, потому что на самом деле Бессмертных был горд тем, куда их привели взаимные чувства. Результат он мог видеть собственными глазами — Лера больше никогда ему не снилась, будто в том сне, у барной стойки, она попрощалась с ним по-настоящему. Даже метку перестало жечь каждый раз, когда он вспоминал о чём-то, связанном со своей Вечной невестой. Теперь кожа в том месте посветлела и стала мягче. Шрам почти зажил, оставив только белые полосы. Он всё так же ездил на кладбище раз в несколько месяцев, чтобы убраться на могиле. Серёжа никогда там не появлялся — и это было правильно. Ему не нужно было соревноваться с мёртвыми, он не ревновал Ваню к Лере, оставаясь озабоченным в первую очередь самочувствием Бессмертных. Более того, Пешков, казалось, очень трепетно относился к этой теме, предпочитая не обсуждать, не расспрашивать о деталях и не нагружать переживаниями. И всё же о Лере у Вани осталось слишком много воспоминаний. Они пузырились изнутри, надавливали на стенки его мозга то там, то тут, и ему казалось, что если он будет хранить их только в себе — он попросту не выдержит этого груза, и его голова взорвётся. Ему отчаянно хотелось, чтобы о ней помнили, потому что она этого заслуживала. Если бы Бессмертных мог, он бы написал о ней книгу, где расхваливал бы её умение обращаться с домашними растениями и осуждал бы её музыкальный вкус. Но, так как писателем Ваня никогда не был, вместо этого он испытывал порою странные импульсы поведать Серёже о том, какой на самом деле была Лера. Ваня был уверен, что знал девушку лучше всех остальных людей на свете, даже её подруги Марины, с которой те общались с садика. Это желание — стать летописцем Леры — и металось в нём, пока он не начинал рассказывать, как хорошо она умела обращаться с электроникой, как чинила чайник и даже папину машину сама, этими тонкими руками с короткими ногтями. Как на ночь всегда проветривала, как спала обязательно в носках. Как при Ване училась жонглировать — потому что однажды ей просто захотелось уметь. Как плохо говорила на английском, но всегда пыталась его выучить. Как почти с маниакальным восторгом смотрела и пересматривала все фильмы с Хитом Леджером, который был её любимым актером. Бессмертных не мог укротить эти импульсы, и тогда они прорывались сквозь него яркими вспышками, неожиданные, как подрыв динамита. Ещё часть историй он рассказывал Голове, сидя на длинном диване в её кабинете и рассматривая её подбородок. Она говорила, что ему нужно демистифицировать образ Леры, а ещё — перестать быть смотрителем в её мавзолее, который он построил внутри. Ирина Николаевна рекомендовала ему вести дневник, уделяя его заполнению не более получаса в день, чтобы контейнировать свои эмоции и дозировать скорбь. Этот маленький блокнот хранился теперь у Серёжи, и Ваня был уверен, что Пешков никогда не притрагивался к нему без спроса. В этом плане Бессмертных доверял ему так, как не доверял самому себе. Домой они завалились поздно. Сумки были халтурно брошены на пороге, чтобы дожидаться лучших времён, когда кто-нибудь, наконец, разберёт их, но сегодня у обоих уже не было сил. Ваня отправился мыться, а Пешков остался на кухне, дожидаясь, пока вскипит чайник. Ужин был на Серёже — так повелось исторически. Тот был практически анекдотичной «совой», так что вечерами был полон сил и энергии, чтобы изобретать кулинарные шедевры. В список таковых входила варёная гречка с сосисками (он готовил их в микроволновке, откуда доносились жалобные писки и стоны, будто сосиски мучались в агонии, умирая), макароны с сыром и пельмени. Ваня, который тоже не обладал талантом к готовке, был ответственным за завтраки, и дальше жаренных яиц и бутербродов с сыром и помидорами его умения не заходили. Быт был для обоих слегка бесполезной вещью, если только Бессмертных вдруг не обуревало желание вылизать всю квартиру в попытке успокоить нервы. В такие дни Серёжа тоже выметался из дома — он был переменной, загрязняющей окружающую действительность, и в Ванином замке чистоты ему не было места. Потом, правда, всё равно приходилось его пускать — парень ныл, что хочет обратно к своему ноутбуку и компьютеру. Честно, Ваня до сих пор не понимал, зачем Пешкову и то, и другое. Ещё через пару часов они улеглись спать в гостиной. Спальня всегда пустовала — переговоры о большой двуспальной кровати шли уже давно, но к консенсусу они так и не приходили. Серёжа утверждал, что уж если приобретать добротную кровать, то делать это надо чуть ли не в кредит, настолько роскошные варианты он предлагал. Почему-то он считал, что покупка кровати — это что-то типа совместной недвижимости, как машина, гараж или квартира. И поэтому, если верить Пешкову, нужно было брать одновременно массажную, трансформируемую, терморегулирующую, с системой поддержки из воздушных камер, функцией нулевой гравитации, с «анти-храпом» (Ваня, видите ли, иногда храпел во сне) и колонками в изголовье. Бессмертных, конечно, здраво считал, что это глупая трата денег, которых у них и не было, и настаивал на самой обыкновенной койке для двоих и, может быть, ортопедическом матрасе. Пока что споры ещё продолжались (хотя Ваня не сомневался, что выиграет), так что они спали на раскладном диване, после которого у обоих болела спина. Счёт был 1:1. Пока что — ничья. Утром Ваня проснулся от шевелений. Серёжа, сонный и растрёпанный, на четвереньках переполз через него и босиком пошлёпал в туалет. Уснуть больше не вышло. Дальше они собирались в тишине — так как основной причиной звуков обычно был Пешков, а он до полудня был никакой, никто не открывал рта. Ваня молча готовил на завтрак хлопья с молоком. Серёжа молча курил, сидя на разложенном диване потерянным комочком. Они молча позавтракали. Потом покрякали утки — зазвенел будильник Бессмертных. Чёрт, надо уже поменять эту мелодию. Но Серёжа ничего не сказал — только убийственно посмотрел, но уж с этим Ваня мог справиться. На работу они пришли вовремя. В подсобке было холодно, так что переодеваться пришлось быстро. А затем они оба практически сбежали в зал, за барную стойку, потому что нужно было готовиться к открытию, а значит, отдыхать было некогда. Слава появился на рабочем месте через пару часов, вальяжно прохаживаясь по залу. Было видно, что он гордится этим местом, гордится посещаемостью и красивым интерьером. Ваня теперь чувствовал, что они с Серёжей вернули себе ачивки «любимых барменов», и именно поэтому им позволялось так много. Стоило упомянуть, что ноябрь, на который выпал первый месяц официальных отношений Бессмертных и Пешкова, был немного безумным. Кажется, они оба были чересчур счастливы из-за укрепляющейся связи, так что их постоянно тянуло друг к другу. Ваня почти мог чувствовать под воротником неоспоримую руку гравитации, держащую его за шкирку. Он просто не мог сопротивляться желанию притянуться к Серёже всей своей массой — именно поэтому барная стойка стала местом жадных поцелуев и крепких объятий. Было бы здорово, если бы это не мешало их деятельности, но стоило признать — в то время их мало волновали такие глупости, как работа. Из этого периода Ваня помнил отчётливее всего лишь мягкие губы, химический запах малины (должно быть, у электронной сигареты Пешкова был такой вкус) и постоянные походы в туалет — он нуждался в коротких перерывах между марафонами поцелуев, чтобы умыть лицо ледяной водой, похлопать себя по щекам и очень направленно подумать об умножения сорока пяти на тридцать два, очереди в налоговую, голой Маргарет Тэтчер на холоде и списке покупок, чтобы хоть как-то справиться со стояком. Конечно, сбои в работе были заметными. Однажды они ушли со смены, даже не глянув на время, и затем в общем чате Макс признавался, что ненавидит их обоих, ведь они свалили на час раньше положенного. В другой раз они совершенно упустили тот факт, что около барной стойки скопилось пару человек, ожидавших внимания, потому что слишком увлеклись тихим и, честно сказать, чрезвычайно пошлым диалогом о том, что они сделают друг с другом, когда окажутся в горизонтальном положении. Ещё несколько раз Александр — повар — заставал их на красном диване в подсобке вне смен. О да, это был блядски-красный диван. На нём творились не менее блядские вещи, когда никто не видел, но взгляд Александра в тот момент, когда он поймал их с поличным, отлично показывал, насколько они оба не соображали. Поэтому и поражала реакция Славы — тот неизменно ставил им смены вместе, добродушно здоровался с Ваней, жал руку Серёже, игнорировал любые жалобы. Они никогда не обсуждали это, но теперь выходило, будто Леонтьев с самого начала был тайным болельщиком за их отношения, а теперь ощущал себя неким падре, который лёгкой рукою подарил шанс этим чувствам разрастись. Конечно, ничего подобного не было, но преувеличенная важность Славы от этого никуда не делась, и обоих — и Ваню, и Серёжу — это устраивало. По крайней мере, тот ни разу не делал им выговоров за поведение, хотя Бессмертных, более тревожному, иногда казалось, что его сейчас накажут и поставят в угол, или даже позвонят их родителям, и тогда мама Пешкова разведёт их по разным углам, а Ваня будет наблюдать, как Серёжу за ручку забирают у него — Серёжа в этой фантазии был маленьким, хлюпал носом и постоянно оборачивался. Знакомство с мамой парня, кстати, удалось. Ваня в тот день был взволнован так, что был вынужден выпить рюмку хреновухи, найденной у Пешкова дома, на посошок. Его просто трясло. После совершенно неудачного опыта общения с родителями Леры его посещали мысли, что он просто не тот человек, который способен понравиться чьим-то предкам. Своей квартиры в Москве нет, только мамина дача — значит, вцепился, чтобы получить драгоценные квадратные метры. Высшего образования нет, только корочка из колледжа — значит, дурак и неуч. Работает барменом — значит, любит выпивать и безалаберничать, не стремится к достойной карьере. Бессмертных мог бы продолжать этот список бесконечно. Ещё, его, конечно, волновало, что он Серёже никто — так, временное увлечение. Никаких гарантий на долгие и счастливые отношения у него не было. И тем не менее, мама Пешкова встретила его тепло и дружелюбно, довольная выбором своего сына. Она весь вечер улыбалась, громко смеялась и подливала гостям красного вина. Всё было заставлено вкусной едой, по телевизору, который шумел где-то позади, шёл «Вечерний Ургант», а чужое имя на коже Бессмертных не вызывало ни у кого вопросов. Ваня сидел за большим столом, по левую руку от него находился Серёжа, по правую — Женя, а напротив, на пластмассовом стуле, расположилась мама. Ваня весь вечер пытался понять — её глаза слезились или искрились от счастья. Женя, кстати, была жизнерадостнее всех. Она была внешне очень похожа на Пешкова — и округлым подбородком, и пухлыми губами, и красивым разрезом глаз. Но прежде всего — она была такой же мягкой и текучей, не суетилась и не спешила. Она, казалось, искренне наслаждалась уютным вечером, вкусным вином, компанией и чужой любовь. Ваня сразу заметил, какие же брат с сестрой одинаковые. Женя смеялась с тех же шуток, что и Серёжа, от неё исходила та же атмосфера добра и распиздяйского позитива, а ещё она была красивой и открытой, как и Пешков. Даже если бы Бессмертных не знал, что они родственные души, он бы сразу безошибочно определил соулмейтов. Хотя, сказать честно, Ваня испытывал некоторую неловкость и ещё трепет, когда задумывался о том, что под ключицей у девушки скрывается имя «Серёжа». Когда они вышли на мороз — тем январем было слишком уж сухо и холодно, и Пешков курил, пока они ожидали такси, Бессмертных сказал ему: — У тебя крутая мама. Серёжа улыбнулся и кивнул. — Да… — задумчиво протянул он. Потом он ненадолго замолк, наблюдая за падением снежинок в свете одинокого белого фонаря. Его улыбка постепенно растаяла. Выражение у него стало немного тоскливым, а глаза туманными, будто он был теперь в какой-то другой вселенной, очень далеко, гораздо дальше чем на расстоянии руки, вне физического тела. — Я помню, я её ненавидел, когда был помладше. Ваня вылупился на него, дыхнув паром ему в лицо. — Что, прости? Серёжа отрешённо пожал плечами. Они всё ещё держали друг друга за руки, и ладонь Пешкова была немного влажной, тёплой, и совсем не крепко цеплялась за Ванину. — Ну, из-за Жени. Когда я родился, родители уже знали, какое имя у её соулмейта. И почему-то маме показалось, что это такой знак свыше, что она теперь должна назвать своего сына так же, чтобы показать, как она ценит божественный замысел. Ну, вера такая. А потом оказалось, что мама буквально сотворила для неё родственную душу. Я, когда мелкий был, думал, что это очень круто. Типа, мне даже не нужно никого искать, вот она, Женя, совсем рядом, с самого детства. А потом я немного подрос, одноклассники некоторые уже начали находить соулмейтов — переписывались, тусили вместе. И я тогда начал осознавать, что мама обрекла меня на сеанс пожизненного пожирания говна. Знаешь, как неприятно узнать, что ты никогда, никогда, блять, не встретишь любимого человека? Все ходили такие одухотворённые, метки друг другу показывали, а я понимал, что у меня такого не будет. И самое поганое, что я ничего не мог изменить, это не неудачная причёска, не кривые зубы, это — на всю жизнь. Я тогда проклинал и маму, и Женю. Думал: «Сука, ну зачем же ты назвала меня Серёжей? Почему не Артур? Не Денис?». Мне начало казаться, что мама это сделала специально, чтобы я всегда был несчастен. Могла же до этого не доводить. И Женя ещё — ей тогда было лет шестнадцать, самый «экспериментальный» период — встречалась с разными мальчиками, на свидания ходила. В общем, лучшую жизнь жила. Я, помню, страшно завидовал, что у неё всё так просто. У меня складывалось впечатление, что её вообще не колышет, что у неё тоже никогда не будет настоящей любви. Более того, я почти начал её презирать, потому что думал, что она этого не понимает, что ей просто ума не хватает сложить два и два. Я только потом, когда она уже замуж выходила, узнал, каково ей было. Что она прохавала то, что было у меня, на пару лет раньше. Мы обсудили это. Сидели, бухали и разговаривали. Оба ревели, что жизнь к нам несправедлива. Маму оба обвиняли. Только тогда начали понимать, что, может быть, мы не зря соулмейты, что мы, по сути, прожили одну судьбу. Хотя я в это всё не верю, я уже тебе говорил. По-моему, в «небесной канцелярии» просто работают мудаки, вот и всё. О, четыреста пятьдесят два, садись. Приехало такси, и разговор сам собой замялся. Ваня не отпускал Серёжину руку до самого дома, боясь, будто Пешков может внезапно исчезнуть, развоплотиться, навсегда вылететь из телесной оболочки и больше в неё не вернуться. Поэтому он крепко держал его, переплетя их пальцы, и ощущал это так, будто защёлкнул на их руках наручники, навсегда повязав. Почему-то раньше он никогда не задумывался, каково было Серёже. Каково это — жить с мыслью, что тебя никогда никто не заметит среди других? Не полюбит, не выделит, не почувствует с тобой настоящую духовную связь. Наверное, это было даже хуже, чем лишиться соулмейта из-за чёртовой аневризмы — ведь тогда нет никакой надежды даже на миг почувствовать это единение с чужой сущностью. Ваня в ту ночь пообещал себе, что организует тысячи, нет, миллионы моментов, в которых Пешков сможет положиться на него всецело, с полным доверием. Что сделает его счастливым, чего бы ему это не стоило. И это будет вопреки всем меткам, людскому мнению и божественным причудам. Это будет ради Серёжи. Дома они появились поздно. Почему-то в тот зимний вечер они отправились в Ванину квартиру, хотя он не любил появляться с Пешковым у себя — было в этом что-то искажённое, ощущавшееся неестественным и нелогичным, как дурной сон или звуки из-за стены посреди ночи, из-за которых ты просыпаешься испуганным и разбитым, даже если не веришь в призраков. Бессмертных и не верил — ему было больше не семь лет, у него не было никаких причин опасаться покойников, учитывая, что долгое время один из них жил прямо в его сердце. И всё же Серёже было не место у него в квартире (да и самому Ване тоже было там некомфортно в последнее время) в девяти случаях из десяти, кроме, разумеется, этого — цена на такси была иногда важнее удобства. // Пешков же, кажется, совсем не пугался привидений прошлого, которые всё ещё разгуливали под кровом Бессмертных. Он спокойно, небрежно даже бросил свою сумку на пороге и отправился в ванную, мыться. Ваня понимал, что ему нужно было немного времени наедине с собой, чтобы переварить всплеск ностальгии, который он испытал, стоя на улице и выдыхая на шарф Вани пар. Вместе с мелкими каплями конденсата Серёжа на самом деле выплевывал и тошнотворные, гадкие остатки своего прошлого, и Ваня знал, что такое — избавиться от этой едкой гнили. От неё и следовало отделываться — иначе она начинала влезать во все сферы жизни: в каждый вдох, в каждый жест, в приёмы пищи, оставаясь где-то в гландах привкусом подгорелой сковородки. Когда Пешков вернулся, совершенно голый, вытирающий маленьким бордовым полотенцем капли воды с волос, Ваня уже запер всех призраков в дальнем углу — ему не хотелось, чтобы они портили Серёже вечер. Выглядел он… красиво. Ещё немного мокрый, с резкими, даже живописными тенями на торсе и ногах, растерянный. Тёмные, почерневшие после душа волосы неряшливо топорщились, а кожа казалась красноватой, практически бронзовой. Он был, как статуя древнегреческого атланта, как «Раненый Ахиллес», весь уязвимый, но несокрушимый, несгибаемый — задумчивый, с мягкой складкой на животе. Ваня сглотнул, как-то незаметно залипнув на мокрых следах на коже, спускающихся с линии паховых связок, и волосках на ногах, прилипших ровными ёлочками. — Не холодно? — хрипло спросил он, хотя это было последнее, что его интересовало. Взгляд упрямо не хотел отрываться от чужого тела. Серёжа вяло ухмыльнулся, присаживаясь на соседний стул: — Сделай так же, и узнаешь. — Хочешь, чтобы я сделал так же? — тихо, почти угрожающие уточнил Ваня, вставая из-за стола. Тело было слегка ватным, но это не мешало ему двигаться к цели, которая сама наметилась перед ним. Теперь эта цель сидела, закинув ногу на ногу, и беззастенчиво курила, выпуская вверх колечки дыма. И всё это — не сводя игривых коньячных глаз с Бессмертных. — Ну, а почему нет? — оскалился Пешков. Его голос был слишком уж естественным, простым, и в этом крылась вся его коварная махинация, которую Ваня, разгадав, всё равно не мог проигнорировать. — В жизни нужно испробовать всё, кроме инцеста и народных танцев. — Да неужели? — кажется, Ваня ответил что-то подобное, но помнил он плохо, так как ощущал себя молью, запертой наедине со вкуснейшей шубой. Думать ни о чём другом больше не получалось, и как-то сразу показалось, что свидетели в виде привидений, в общем-то, даже не помешают. О, на это стоило посмотреть. Он стоял перед Пешковым, нависнув, и, дышал тяжело и глубоко, прослеживая путь каждой капельки по его груди. Серёжа беспечно поглаживал его левую ногу своей ступней и выглядел при этом так, словно просто игрался ниткой с кошкой, а не являл собою великое грехопадение, божественного апостола, плод разврата. — Ты красивый, — сказал Серёжа, заглядывая из-под ресниц, снизу вверх. Ваня снова сглотнул. Господи, ему нужно было сосредоточить всю свою выдержку в районе головного мозга, чтобы не окунуться в этот колодец. Он и сам был не без греха — ему хотелось нырнуть. — Нет, ты. — Нет, ты красивее, — Пешков выдохнул дымное колечко куда-то в район Ваниного живота. — Если хочешь убедить меня в обратном, тебе придётся доказать это. — Я люблю теоремы, Серёжа, — сообщил Бессмертных, наклоняясь ниже, опираясь рукой на всё ещё немного влажное плечо парня. Их губы теперь были совсем рядом. Сердце колотилось в груди. Где-то на улице шумели птицы. Ваня наслаждался запахом мятного шампуня от Пешкова. — И тебя тоже. — Да? Неужели? — передразнил Серёжа, откладывая электронку. Для Вани это стало предупреждающим выстрелом, той секундой, когда передёргивают затвор и спускают крючок, прекрасно зная, что за этим последует. Ваня сам выступил открытым огнём, сократив расстояние до несуществующего. Поцелуй вышел слишком уж быстрым, голодным, и его руки сами собой оказались в волосах Пешкова, притягивая его ещё ближе, практически вдавливая в себя. Так было надо. Иначе и быть не могло. Бессмертных только почувствовал, как чужие ноги обвиваются вокруг его собственных, и наклонился ещё ниже, пока не почувствовал, что уже не различает, чьи волосы лезут ему в рот — его или Серёжи. Словно бы незаметно Ваня оказался сидящим на его коленях, нагло, пошло даже потирающийся о его кожу в надежде, что прямо сейчас станет ещё горячее, ещё плотнее и многообразнее. Руки Пешкова — неуловимые, бережные, как у пианиста, — уже летали по его хребту под домашней футболкой, мня, поглаживая, щекоча. Бессмертных тихо застонал, когда ловкие пальцы схватили его за загривок, принудительно потянув голову назад. Ваня не стал возражать. Пухлые губы тут же переместились туда, будто ища самое подходящее место, где можно было бы остаться навечно — может, в глубине яремной впадины, а может, в выступе кадыка. — Господи, ты идеальный… — Нет, ты. Ваня усмехнулся. Игра в «я буду скучать сильнее котик нет я зайчик потому что я буду скучать до луны и обратно» ему нравилась. Особенно хороша она была именно в этот момент, пока Ваня скидывал с себя футболку, а Серёжа тянулся к его бокам, особенно нежно оглаживая побелевший именной шрам. Метка отозвалась приятным урчанием. Бессмертных снова застонал, от переизбытка чувств почему-то обхватывая губами пальцы Пешкова — просто чтобы зажать их, держать и не отпускать, оставить себе. Ему вообще хотелось, чтобы Серёжа как-нибудь стал полноценной частью него, смешался с ним. Пару минут спустя шорты отправились вслед за футболкой, и теперь, обожженные контактом кожи к коже, они оба задышали чаще. Ваня не помнил, как так получилось, но уже через считанные секунды Пешков, такой чистый, парной, безупречный, оказался сидящим на полу на коленях, прошипев от напавшего холода старого паркета, а сам Бессмертных развалился на стуле, позволяя парню дотрагиваться везде, где только могла побывать человеческая рука. Не было никаких останавливающих знаков, никто бы и не посмел остановиться сейчас, когда возбуждение заволокло мир дрожащей пеленой, угрожающей расколоться, треснуть, как сахарная корочка, перед глазами. Ваня не видел его лица — оно всё было в тени, практически серое, мраморное от отсутствия нормального света, но горячий рот на его плоти заставлял дрожать. Его пальцы вцепились в тёмные, иссиня-черносливовые волосы, растрёпанные и мокрые, не то пытаясь отстранить, не то притягивая только ближе. Было приятно до вспышек перед глазами, и у Бессмертных не было никакого терпения, чтобы выстоять против такого Серёжи, не было ни капли силы внутри, потому что никто и не требовал от него быть неуязвимым. Он не смог продержаться долго. Струна внутри просто лопнула, натянутая до безобразия, тонкая и незаметная. Он хрипло выдохнул что-то, то ли «Серёжа», то ли «люблю», то ли «блять», не следя за собственными голосовыми связками, и почувствовал, как Пешков простонал-промычал что-то такое же неразборчивое, отстраняясь и сплёвывая на пол. Теперь они оба тяжело дышали, слушая, как гудит птичий вой за окном. Ваня не чувствовал своих мышц, полностью расслабленный, растёкшийся от ценности и интимности момента, начинаний остывать и приходить в себя. Серёжа ненадолго куда-то подевался из его восприятия, но это только потому, что Бессмертных трактовал его как посланника, который принёс ему великое слово, открыл для него азбуку, изобрёл буквы и прочертил границы языка. Без него Ваня был бы никем, лишь маленькой точкой, незаметной в масштабах всего мира, а с ним — разрастался, крепчал и понимал, что выдержит всё, что ждёт его в будущем. Что бы это ни было — у него всегда найдутся силы ответить, даже если придётся выстоять против мудаков наверху, управляющих человеческими судьбами, как фигурками в "Тетрисе". Серёжа был прав — там, на небе, они ничего не понимали. Для них люди были как бы животными из заповедника, краснокнижной фауной, которую следовало держать в тисках и скрещивать, чтобы не вымерли следующие поколения. И всё же сейчас было хорошо. Так хорошо, как бывало только с подходящим тебе человеком, с соплеменником, с таким же дикарём, как и ты сам. И плевать, что на коже вступали совершенно разные буквы. «Не твоё имя, — подумал Ваня. — Но всё остальное только твоё, полностью принадлежащее тебе, и ты можешь делать всё, что вздумается — как со своим имуществом, как с капиталом, с духовным наследием, которое досталось тебе по праву». А Серёжа прислонился лбом к его колену, оставив на нём совсем лёгкий, крохотный поцелуй. И это было правильно.