...

Когда Энди, та самая, у которой слишком много работы, заглядывает в кабинет дракона сквозь стеклянные двери, то ловит себя на мысли, загруженная, разумеется, по самое нехочу, что зачастила с этим в последнее время. Всё чаще и чаще, не отрывая, впрочем, руки от очень важных заметок на клейких стикерах. Заглядывает в комнату и смотрит на Миранду, величественную в своей строгой надменности и надменной строгости, на второстепенных персонажей, фоном окружающих её время от времени. Чуть ли не любуется. Абсолютно загруженная. Особенно (отмечает с удивлением) Энди нравится привычка Миранды в задумчивости покусывать дужку очков. Проводить после ею по губам, приподнимая выразительные кончики и опустив взгляд в бесконечные бумаги и снимки. Это выглядит великолепно и эстетично, как, впрочем, и сама Миранда. Думает загруженная работой Энди, совершенно загрузившись в работе с агентами, решившими именно сегодня, что соскучились по агентству. Кидает взгляд, загруженная, уцепившаяся за изящные пальцы, крутящие ручку. Наблюдающая и буквально утопающая в обилии серьёзных, требующих предельного внимания дел. — Эмили! Подорвавшаяся с места и под насмешливый взгляд оригинала скользнувшая в кабинет за сигналом к началу очередного марафона: «добудь кофе с расплавленным золотом из ближайшего старбакса за дозволенные тридцать (уже двадцать, Андреа) секунд». Утрирующая и понимающая неожиданно для себя, что не прочь понаблюдать, как Пристли это самое расплавленное золото (это тебе не чайник кипятить энди там явно больше ста градусов именно) пьёт. *** В доме Миранды пахнет хлоркой и чистотой. Даже на пороге, отчего Энди неуверенно поводит плечами, ощущая себя одним из 99% микробов. Проходит вглубь, как всегда отмечая свежие цветы, вешает пальто на вешалку в (признай, ты бы в таком с удовольствием жила) шкаф. Двигается к столику («у камина в следующий раз, андреа»), когда замирает, слушая: — Цокот твоих каблуков слышен даже отсюда. Поднимись, будь добра, хочу взглянуть на модели немедленно. Энди поджимает губы, строит гримасу и поднимается. К Миранде, которая, конечно же, сидит на софе, конечно же, в брюках и тунике, которые бы Энди даже в кафетерий не надела по причине излишнего великолепия. Конечно же, молча принимает книгу и смиряет взглядом, от которого Энди, зависшая с поднятой ногой, покрывается коркой антарктического льда. — Я неясно выразилась? Энди молчит, беспомощно крутит глазами, роется в памяти, чувствуя приступы раздражительной паники. Ну, той, когда хочется или сжаться в комок или высказать всё накопившееся, прицельно орудуя снятой обувью. Шагает вниз, осторожно, на носочках, по приятному ворсу ковра. Оборачивается, откликаясь, поднимается. — Позвоните Патрику, и скажите, что эти юбки абсолютно никуда не годятся. — Хорошо. Это всё? Спрашивает, смотря и в журнал, и на великолепную укладку поверх. Затем сталкивается со строгим взглядом, скрытым за линзами очков. — Полагаю, да. Раздражённо, выделив на испепеление секунды своего драгоценного времени. Кивнув в спину, прикусив дужку и вновь погрузившись в работу. Туфли Энди надевает за порогом, предварительно осмотрев и убедившись в том, что Миранда просто требовательная сука. Потому цокать на таких каблучках так, чтобы было слышно с третьего этажа, попросту невозможно. *** Всё внутри Энди переворачивается с ног на голову. Заставляет смотреть шокировано, распахнутыми глазами, приоткрыв по-глупому рот, слушать, впитывая приглушенный голос и надломленные интонации. Выполнять на автомате работу, пока мысли в голове носятся слишком хаотично для хоть какого-то порядка. Впрочем, вокруг удивительно яркого: Миранда Пристли прекрасна, когда страдает (Энди фыркает на себя, корректируя) проявляет эмоции и показывает себя настоящей. Прекрасна сильнее, чем в моменты обыденности, одетая с иголочки и грызущая дужку очков в кабинете. До щемлений в груди, слишком знакомых и давно забытых. Прекрасна и в растерянности, когда ледяные нотки во взгляде и голосе тают с поразительной скоростью, мокрым шлейфом оставляя позади остатки былой надменности. — Миранда… Она должна уволить Энди, вышвырнуть, выпинать, толкнуть под машину, поднять из мёртвых, заявить в полицию. Ведь та берёт её за руку и неосознанно, широко распахнутыми глазами, сообщает то, от чего Миранда приподнимает уголки губ. То ли насмешливо, то ли потому что не может иначе. *** Смотря на Андреа, Миранда по-кошачьи медленно моргает, всё больше находя подтверждение тому, что в скором времени та станет идеальной и готовой для этой работы, такой же, какой была она сама. Заправляет прядь волос за ухо, замечая замашку в щебетании. Слушает и отвечает, честно и сухо, по фактам — такова жизнь и с этим ничего не сделаешь. Напрягается, когда Андреа, за неимением аргументов, упоминает события в отеле, смотрит предупреждающим взглядом и ласково касается щеки в повисшей тишине. А Энди умница, знает, когда замолчать и уходит, сглатывая неожиданно горькую слюну, прочь. Потому что это не для неё. Ни роскошная жизнь, ни тысячи и одна маска, которые натягивают на себя сотни высокомерных сук, ни растаптывание мечты пусть и одного, но человека, надежды которого рухнули как карточный домик. Не для неё эта среда, где все целятся друг другу в глотку или держат, предусмотрительно, под лапой. Для неё намного лучше, намного проще, быть той, кто достигла высот (пусть и не таких, которые обещала работа в «Подиуме») без ходьбы по чьим-то головам. Не особо известной, но не превратившей себя в каменное изваяние, для которого слёзы — явление редкое и стыдливое, будто не человек, а робот какой-то…или манекен. Может быть, конечно, она пожалеет об этом необдуманном поступке — обдуманном уходе, но когда-нибудь потом и то, наверное, только в теории. Миранда ведь учила быть сильной? Не отказываться от своих убеждений? И, наверное, повторит это, как только Энди наберётся смелости и пригласит её на свидание. Не в теории пригласит. На практике. Когда Миранда успокоится.