Часть II: Глава 1

      «Слухи о победах и поражениях разлетались стремительно. Из деревни в деревню, из города в город. Их стало намного больше, когда японцы покинули Пхеньян и бежали все дальше на юг. Они остановились на самом краю Чосона, после чего вели переговоры, не готовые покинуть земли. Но история этой победы зародилась сразу после захвата Пхеньяна, и разошлась по стране быстро, подобно взрыву.               Ки Хун настолько часто ее слышал, что она порядком начинала злить. Это не отменяло его гордости – он все еще считает, что войска при Чинджу сражались достойно. Но каждый раз, когда он слышал ее упоминание, скрипели зубы.               Японцы остановились в округе Пусана, и командующие приказали укрепить оборону крепости. Может, этот приказ пришел от командиров свыше или минской армии. Ки Хун не особо задумывался. Ему уже стало плевать, куда его сошлют на этот раз. Кэсон, Хэнджу, Чхунджу – везде придется пополнять вооружение, восстанавливать оборону и собирать отчеты от офицеров. Это был тот период, когда война продолжалась, но уже где-то далеко от Ки Хуна.               Походный строй был небольшим, сопровождаемый под наблюдением солдат янбан. Раздавался треск повозок, переполненных инструментами, вооружением и материалами для стройки. Все время в пути Ки Хун смотрел себе под ноги и слушал свистящий ветер. А люди молча брели, прекрасно осознавая куда и зачем.               Он не до конца понял приказа. После возвращения Пхеньяна, его успели отправить в разные точки Чосона, и везде все было одинаково. Пополнить вооружение, восстановить убытки и убедиться, что все в порядке просто на всякий случай. А сейчас ничего не сломано, но пополнить запасы стоит, когда японцы почти под самым боком. Неужто командиры считают, что они снова вернутся в Чинджу. Или это опять, просто на всякий случай.               - Ки Хун.               Показалось, никак иначе. Ки Хун перебирал слова Квон Юля, но не мог вспомнить ни наставлений, ни предупреждений, ни советов. Конечно – откуда Квон Юлю было знать, куда Ки Хуна сошлют.               Он помнит, как минская армия расположилась в разоренном Пхеньяне, после первой победы над японцами. Квон Юль пришел к нему. Вроде бы пытался о чем-то поговорить, но Ки Хун не очень хорошо слушал. Он не злился на него, хотя тот даже извинился. Это уже не имеет никакого значения. Извинения не вернут Сан Ву.               И Квон Юль не спрашивал ничего, просто отдал командование, под которым Ки Хун остался в Пхеньяне. Вместе с другими ранеными солдатами он следил за минским провиантом, после чего его отправляли в другие точки – по следам японской армии. И теперь Ки Хун здесь…               - Ки Хун!               Голос донесся громче. Ки Хун не успевает обернуться, как за его плечо хватаются. На него таращится знакомое лицо – чуть припухшие щеки, широкий нос, блестящие глаза. Даже сквозь одежду на плече чувствуется, сколько старых мозолей на ладони.               - Чон Бэ?»               Имя разлетелось протяжным эхом. Была тьма, а в ней ничего: ни звука, ни воздуха, ни тепла. И какая-то неведомая сила выталкивает наружу, но тогда не появляется свет. Только возможность поперхнуться собственным дыханием.               Когда Ки Хун открыл глаза, он не узнал стен вокруг себя. Он лежал на мягком матрасе в одежде, мокрый от пота, а потолок плавал. Это был странный сон. В нем Ки Хун вышел на большую деревню, где люди, дома, лес вокруг – все было почти нереальным.  Познакомился с ее хозяином: бесцеремонным и очень громким мужчиной. А потом встретился с Дэ Хо. Который умер еще при Чинджу. И не могло быть такого, что он стоял на коленях и молил о прощении.               Горло пересохло. Ки Хун жмурится и зарывается рукой в волосы. Они явно короче и мягче, чем должны быть - их ведь состригала Джун Хи. Значит, это был не сон.               И появилось чувство, будто все события, все дни, весь путь, которые произошли до вчерашнего дня, начали утекать. Ни одно воспоминание не хотело проявляться полностью – лишь обрывочно и лихорадочно. Ки Хун пугается.               В дверь постучали. Так громко и резко, что казалось, пришли по чужую кровь. Ки Хун поднимается и подходит, но дверь уже открывают.               - О. Проснулся, - У Сок выглядел озадаченно. По-глупому. Словно никогда в жизни не понимал, что вокруг него происходит.               Ки Хун не успевает ответить, как тот проходит внутрь и не особо разглядывает наведенный уют. Только опускает голову и чешет затылок.               - Как себя чувствуешь? – У Сок не хотел смотреть в глаза. Разглядывал потолок, стены, окна, и его поведение отчего-то пугало.               - Нормально, - хрипло отвечает Ки Хун. Он все еще хочет пить.               - Славно, - безрадостно отвечают ему. У Сок проводит рукой по столу и убеждается, что на нем нет пыли. – Ты проспал больше двух суток и… Я уже испугался, что ты заболел.               Ки Хун не знает, что отвечать, но чувствует себя не совсем здорово. Как будто его ударили тупым предметом по затылку.               У Сок громко и глубоко вздыхает, и наконец оборачивается.               - Ладно. Я думаю, ты догадываешься, зачем я пришел.               Его голос стал… Никаким. Он не говорил с нотками дружелюбия и любви к людям как обычно, не было злости, разочарования или хотя бы серьезности. Этот тон никак нельзя считать.               У Сок оборачивается и еще раз глубоко вздыхает.               - После случившегося… Все начали донимать меня вопросами, а правильно ли я поступил, что разрешил тебе остаться. Признаться… я и сам задумался, - У Сок смотрит в глаза, и его лицо тоже ничего не выражает. Либо выражает слишком многое.               - Думаешь, мне лучше уйти? – глухо отзывается Ки Хун.               - Я такого не говорил, - теперь его голос стал немного серьезней. – Здесь еще не было таких случаев, чтобы из деревни кого-то прогоняли. Люди сами уходят, если захотят. И ни в ком я не ошибался, когда впускал их сюда. Никогда. И ведь знаешь… Почему я должен ошибиться сейчас?               У Сок вскидывает брови и многозначительно смотрит на Ки Хуна.               - То есть…               - Да.               - Почему?               Он смял губы и вздохнул, уставившись в потолок.               - Сам не знаю. О таком долго не задумываются. Просто предчувствие. А оно меня еще не подводило.                      У Сок улыбается и хлопает Ки Хуна по плечу.               - Сойдемся, что это первый и последний раз. Я не знаю, что там между вами произошло и знать не хочу. Но… Давай без глупостей. Договорились?               Ки Хун увел взгляд и нахмурился. Он не думал, что вообще собирался что-то решать. Но проблем он больше не доставит. Потому кивнул.               У Сок громко выдохнул и захлопнул за собой дверь. Снова Ки Хун наедине с тишиной. Стены вокруг стягивались, сужались. И чтобы окончательно не сойти с ума, он выходит на улицу.                       «Чон Бэ удивленно смотрел на него – еще раз убеждался не обознался ли. А после сильнее сжал руку на плече.               - Боги, ты жив оказывается!               Уголки губ чуть дрогнули в улыбке, но Ки Хун не может пошевелиться.               - Что ты здесь делаешь? – спрашивает он.               - Что я здесь делаю? Что ты здесь делаешь?! – Чон Бэ слегка пихает в плечо и хмурится. – Столько лет о тебе ни сном, ни духом! Где ты был?               Они смотрели друг на друга. Один ждал ответа, второй не понимал, что чувствовать. Чон Бэ ни капли не изменился. Такие люди как он вообще не могут меняться. Но Ки Хун не станет обманываться, что рад его видеть.               - Ну че встали! Идите!               Позади громыхнула повозка, которая не может объехать по узкой тропе. Ки Хун перехватывает Чон Бэ за плечо и ведет вперед.               - Это… долгая история, - мрачно отвечает он.               Лицо Чон Бэ так и осталось удивленно озадаченным.               - Да уж… Могу представить, раз ты оказался здесь. Но все-таки… Ты просто пропал из деревни. Мне говорили, что ты отшивался с каким-то монахом, а потом ушел в армию. Я это от твоей матери узнал. Почему мне не сказал?               - Как она там?               Чон Бэ уводит взгляд и становится понурым.               - Не знаю. Я… уже давно ее не видел.               Ки Хун решает не уточнять.               - А ты что здесь делаешь? Как же твоя ферма?               Чон Бэ виновато оглядывается по сторонам. Ки Хун с силой бьет его по плечу и хмурится.               - Запустил, что ли?               - Скажешь тоже… - Чон Бэ ежится и потирает плечо. – Отец бы меня проклял. Пришлось оставить, когда японцы прорвались в столицу.               Ки Хун встал на месте. А Чон Бэ продолжил идти.               - И где же ты был? – он нагоняет его.               - Бежал вместе с остальными дальше на восток. Монахи нас приняли… и какое-то время мы скрывались там. Я надеялся встретить тебя… но никто не знал твоего имени.               - А потом что? Как ты здесь оказался?               Чон Бэ чуть замялся.               - Давай, я позже тебе расскажу. Закончим работу здесь и обсудим.               Он бросает Ки Хуну через плечо легкую улыбку. А Ки Хун сразу перехватывает его за руку, уводит в сторону от дороги и прижимает спиной к дереву. Люди проходили мимо, изредка бросая взгляды. Чон Бэ испуганно вытаращил глаза – Ки Хун выглядел как никогда серьезным.               - Чон Бэ… - он понизил голос. – Если что-то произойдет… Если ты что-то заподозришь… Держись рядом со мной.               - Держаться… рядом? Не преувеличивай!               - Делай, как я говорю! – Ки Хун крепко хватается за его плечи и чуть трясет его. – Держись у меня за спиной, ясно?!               Чон Бэ озадаченно посмотрел на его руки, потом снова перевел взгляд на Ки Хуна.               - Хорошо, - так просто соглашается. – Как скажешь.               И начинает смеяться, похлопывая Ки Хуна по рукам. Теперь он хватается за его плечи, разворачивает к дороге и ведет вперед, стоя за спиной.               - Будем ходить вместе. Прямо как в детстве! Ты, помню, долго боялся стоять ко мне спиной, когда я тебя в озеро столкнул.               Ки Хун не понимает его веселья, потому только хмурится и идет дальше.»               Трава неприятно колола икры. Почему-то сразу захотелось уйти в лес - так хотя бы сохранялась иллюзия, что Ки Хун снова дома. Но ветер все равно был не тем – звучал, ощущался, даже пах по-другому. И снова Ки Хун думает о матери.               Сам того не осознавая, он вышел к журчащему роднику. Его вода была такая чистая, что, словно через стекло, отчетливо виднелись камни и травы на дне. Ки Хун заглянул в него и увидел свое отражение. Долго смотрел, но узнать лицо так и не смог. Со стороны донесся неестественный плеск.               В нескольких десятках шагов на берегу стоял человек и неловко пытался зачерпнуть ведром из родника воду. Почему-то девушка не могла полностью наклониться или хотя бы сесть на колени, и вода выплескивалась, стоило только поднять ведро. Она устала, выпрямилась и болезненно чуть согнула спину назад. Тогда Ки Хун разглядел большой округлый живот и признал Джун Хи.               Она выдувала воздух через рот и гладила его. Потом ухватилась за ведро покрепче и приготовилась снова наклониться.               - Я помогу вам.               Джун Хи вскрикивает и почти роняет ведро в родник, но Ки Хун успевает его поймать. Она сделала несколько шагов назад, хватаясь за живот двумя руками.               - Одного ведра хватит? Может, принести еще? – обеспокоенно говорит Ки Хун.               - Не надо!               Джун Хи быстро подходит и вырывает ведро из рук, словно его хотели украсть. Она снова отступает и смотрит на Ки Хуна широко распахнутыми глазами.               - Я сама, - чуть спокойнее произносит она.               - Но ведро будет тяжелым с водой. Вам же нельзя надрываться. Давайте я помогу.               - Я сказала, не надо. Я попрошу помочь кого-то другого. Уйдите, пожалуйста.               Ки Хун в недоумении. Он переводит взгляд из стороны в сторону, но все равно не понимает.               - Я… вас чем-то обидел?               - Нет. Просто… уйдите…               - Давайте, я хотя бы позову У Сока.               - От У Сока мне тоже ничего не нужно. Я просто не хочу, чтобы вы стояли рядом со мной.               Ки Хун чуть отшагнул назад.               - Джун Хи, если… Если я что-то сделал не так… Мне правда очень жаль. Я не желаю вам зла, честно.               Джун Хи прижала ведро к себе, и смотрела так жалобно на Ки Хуна, будто была готова вот-вот разрыдаться.               - Я вам верю, Ки Хун, - тихо произносит она.               Она опустила взгляд и начала кончиками пальцев поглаживать деревянные края ведра. А Ки Хун уже перестал пытаться что-то понять.               - Понимаете… Когда Дэ Хо появился в деревне, он был первым после У Сока, кто хорошо относился ко мне. С его приходом деревня оживилась. Он всегда был таким воспитанным, улыбчивым, никому не отказывал в помощи. А потом… Пришли вы.               Ки Хун вздыхает и роняет плечи.               - Я не знаю, что между вами произошло. Дэ Хо ничего мне не рассказал. Но он… так плакал… и дрожал. И вправду верил, что вы тогда убьете его.               Ки Хун крепко сжимает кулаки, но лицо не меняет. А Джун Хи только сильнее прижимает к себе ведро.               - Я не злюсь на вас. Честное слово, - она поднимает блестящие глаза и говорит так ласково, что Ки Хун теряется. - Думаю, вы успели очень многое пережить. И… я могу вас понять - сама знаю, что такое старые обиды.               Ее рука соскальзывает вниз и гладит живот.               - Но это не дает вам права решать, кому жить, - голос стал тверже. - И на месте У Сока… я бы не стала рисковать. Я желаю вам счастья, но прошу вас, Ки Хун… Не обращайтесь больше ко мне.               Джун Хи разворачивается и шагает прочь, так и не наполнив ведро водой. А Ки Хун долго смотрел ей вслед – стоял, даже когда она уже ушла. Родник продолжал журчать под ногами, и последнее, что хотелось, взглянуть на того незнакомца в отражении.                       «Чон Бэ не замолкал ни на секунду. Все болтал и болтал о том, как было поначалу непривычно в армии. Он успел много где побывать после возвращения Пхеньяна и удивительно, что только сейчас они пересеклись с Ки Хуном. Такая хитрость судьбы.               - … ну и все. В итоге я был прав, когда мы пересчитывали мешки. А всем лишь бы со мной поспорить, - может показаться, что его рассказ подходит к концу, но нет – Чон Бэ только разгоняется для следующего. – Эй. Ты меня слушаешь?               Он ударяет лопатой по лопате Ки Хуна. Тот поднимает взгляд с кучи гравия и перестает хмуриться.               - Да. Слушаю, - хрипло отвечает и возвращается к работе.               Чон Бэ уложил подбородок под руки, на край рукояти и внимательно наблюдал за Ки Хуном. Тот вообще не менялся в лице.               - М-да-а… Ты прямо как Сан Ву.               Лопата замирает на половине лезвия в гравии.               - Ну я… В смысле, что такой же серьезный и неразговорчивый, - виновато оправдывается Чон Бэ.               - Я понял, - Ки Хун продолжает копать.               Чон Бэ еще немного смотрел на него и в итоге решил вернуться к работе.               - Не знаешь, кстати, как он там? – невзначай бросает он.               Ки Хун копает усерднее, надеясь, что шуршание гравия заглушит голос Чон Бэ.               - Прямо интересно, пережил ли он Хансон. Хотя, я даже не сомневаюсь, что пережил. С такой головой, как у Сан Ву не пропадешь. Что думаешь?               Ки Хун вонзает лопату в кучу. Громко и показательно, что Чон Бэ замер.               - Ты чего?               - Бочка… заполнилась.               Чон Бэ оглядывается – действительно. Он откладывает лопату и уже было схватился за ее края, но Ки Хун обогнал его.               - Я сам.               Чон Бэ только вылупился, так и стоя на месте. Ки Хун натуго закрыл бочку, опрокинул ее и покатил к куче таких же.               Высокие стены крепости, а за ними безустанная река Намган. На камнях еще остались потемневшие от огня выемки, трещины, расколы. Но они остались непоколебимы, в отличие от стен Пхеньяна и Чхунджу.               Ки Хун хмуро закатывает бочку к другим. Люди вокруг него работали, копали, дробили, чинили, и эти звуки стали невыносимее залпа артиллерии. У каждого есть свои причины находиться здесь, но в отличие от других, Ки Хун не будет внушать себе, что тоже вносит вклад в войну. Будь здесь Сан Ву, он бы также считал, что не они стали причиной победы. За что тогда были все эти смерти?               Бочка стукнулась боком о другие и встала на место. Может, за приходом в Чинджу была более простая и обнадеживающая задача. Чем не работа, восстановить крепость после вторжения японцев?               В любом случае, завтрашний день покажет. Ки Хун еще раз оглядывает эти стены и разворачивается. Люди вокруг так и продолжают работать – по одиночке, в группах – но отчего-то Ки Хун зацепляется взглядом именно за этого парня. Он высыпает гравий из мешка под самое основание стены, где земля была рыхлее – настолько, что голыми руками можно сделать подкоп. После чего парень страдальчески запрокидывает голову, оглядывается по сторонам и небрежно втаптывает ногой гравий. Вместо того, чтобы нормально его утрамбовать.               - Ты идешь, Ки Хун?               Чон Бэ окликает его, но ответа не следует. Ки Хун так и продолжает смотреть на парня, ждет, когда тот возьмется за инструменты и сделает работу как надо. Но тот лишь закидывает пустой мешок в пустую бочку и готовится уйти.               - Ты что делаешь? – Ки Хун успевает перехватить его за предплечье и развернуть лицом к себе.               Парень вздрагивает и немедленно вырывает руку.               - Работаю… как бы. Тебе что-то нужно?               - Я все видел, - Ки Хун указывает на землю – туда, где небрежно втоптали гравий. – Утрамбуй нормально.               Парень глубоко вздыхает, поджимает губы и растирает рукой шею.               - Слушай… Все равно сюда ляжет второй слой. Какая разница?               - Какая разница?! – Ки Хун сжимает челюсть и делает шаг вперед, но позади его хватают за плечо.               - Да брось, Ки Хун, - Чон Бэ разговаривает легко и навеселе. – Сейчас придут другие, увидят это и переделают.               - А если нет?! – Ки Хун так резко оборачивается, что Чон Бэ вздрагивает. Потом снова обращается к парню. – Уложи как следует.               Парень начинает хмуриться.               - Успокойся, а… Тебе вот больше всех надо. Подумаешь, одна маленькая ямка. Крепость же от этого не рухнет.               - А нахер ты вообще тогда сюда пришел? – уже цедит Ки Хун и подходит еще ближе. – Работать? Или отлынивать?               - Я здесь уже был. И поверь… Я видел, что пережили эти стены. В отличие от тебя, я работаю с самого рассвета. Один маленький участок – что от него убудет?               Ки Хун глубоко задышал и сжимал кулаки до хруста. Парень посчитал, что тому нечего сказать и разворачивается. Но Ки Хун сразу хватает его за руку.               - Ки Хун, что ты… - только успевает проговорить Чон Бэ.               Парень не успел прийти в себя, как его руку выворачивают в обратную сторону и заводят за спину. Он шипит от боли. Ки Хун ведет его к стене и валит на колени так, чтобы тот отчетливо видел основание и землю под ней.               - Смотри! Внимательно смотри! – Ки Хун кричит почти в ухо и крепче сжимает руку.               - С ума сошел? – Чон Бэ только тянется к нему, чтобы оттащить от бедного парня.               - Закрой рот! – но Ки Хун быстро пригвождает его взглядом на место.               Свободной рукой он без труда зарывает ладонь под гравий и так же вынимает. Рука немного обелилась от пыли.               - Видишь?! Голыми руками! Как просто проходит, да?!               Он чуть ли не тычет парня головой в землю, как нашкодившего котенка.               - Да я понял-понял… - в бессилии шипит он. – Отпусти!               - Стоять! – Ки Хун вытягивает руку парня из-за спины и насильно зарывает ее под гравий. – Чувствуешь? Ты чувствуешь, я спрашиваю?!               - Да! – ему больно, он пытается вытащить руку, но не получается.               - А теперь подумай, как просто будет сделать подкоп. Подумай, выстоят ли стены, если среди всех работающих, такие же как ты начнут засыпать гравий как попало. Одна щель и противник уже внутри. Быстро взял инструменты и утрамбовал как следует!               Ки Хун выпрямляется и с силой пихает парня. Тот сразу поднимается на ноги и бежит в сторону, растирая больную кисть. Ки Хун следит за ним, после чего уходит копать дальше. А Чон Бэ так и остается на месте, не до конца осознавая, свидетелем чего стал. А когда люди вокруг устремили в их сторону взгляды, почувствовал, как горло свело от стыда.»               Такого щебета птиц Ки Хун еще никогда не слышал. Это был даже не щебет, а громкий боевой клич. Вдалеке то и дело мелькал громоздкий силуэт, и когда Ки Хун вышел на склон, на голубом небе показались широкие крылья орлана. Его крик разлетался эхом о холодные горы.               В который раз ветка цеплялась за края одежды, больно колола или царапала. Ки Хун спотыкался, соскальзывал и неумышленно бродил кругами. Он уходил все дальше в лес, надеясь увидеть, услышать, почувствовать что-то, что он давно упустил.               И вот он скатывается вниз к массивным дубам. Когда ноги встают на землю, Ки Хун понимает, что земля слишком вязкая и мягкая. Он ступил прямо в грязь.               - Черт… - шипит Ки Хун и принимается шаркать подошвой по камням.               Мысли вообще не укладываются. Грязь скользит выше по обуви и оттереть ее никак не получается. Ки Хун только устало запрокидывает голову вверх и тяжело вздыхает. Заслуженно – спорить не будет.               - Боги!       Ки Хун вскрикивает и дергается назад, когда замечает тихонько сидящего под деревом Али.       Он долго смотрел на Ки Хуна, когда тот спустился со склона. Но подать голос не решился – то ли потому что не знал, как, то ли потому что стеснялся. В пальцах он продолжал осторожно сжимать нежные лилии, хотя сам напугался крика Ки Хуна.       - Почему ты так далеко от деревни? Что ты делаешь?       Али растерянно увел взгляд и чуть выставил руки, открывая вид на колени, которые были усыпаны разными цветами.       - Понятно, - Ки Хун со вздохом садится под соседнее дерево. Али так и продолжает испуганно таращиться на него. – Почему цветы? Али прохлопал глазами.       - Я имею в виду… Ты их для себя собираешь? Или делаешь с ними что-то?       Али так и смотрел на него, увел глаза сначала в одну сторону, потом в другую.       - Ты вообще понимаешь меня?       Али поджал губы, чуть сморщился и покачал ладонью в стороны. Ки Хун глубоко вздохнул.       - Понятно.       Ки Хун отвернулся к лесу и слушал стрекотание насекомых. Али был рядом: боялся лишний раз пошевелиться, посмотреть и продолжить свое рукоделие. А все равно чувство, будто он не здесь. Не в этом мире точно.       - Джун Хи боится меня…       Али поднимает на него взгляд. Ки Хун еще раз вздыхает, зарывается пальцами в затылок и горько усмехается.       - Я не виню ее. Честно сказать… я бы и сам себя побаивался. Но я не лгал, что не желаю ей зла, - Ки Хун оглядывается на Али. – Тоже боишься меня?       Молчание – само собой разумеющееся. Ки Хун посчитал, что тот не понял его, но после Али покачал головой. Может быть и понял – хотя бы отчасти. Ки Хун слегка улыбнулся.       - Да… У Сок не ошибался, когда говорил, что ты хороший парень, - и улыбка быстро исчезает. Ки Хун снова отвернулся к лесу. – Может… он ошибся во мне… и не стоило ему давать второй шанс.       Али чуть склонил голову в бок, внимательно слушая.       - Я не знаю, что тогда руководило мной, - Ки Хун выставил перед собой ладони и смотрел на них. – И я не знаю… хотел ли я его тогда прикончить. Но я не сделал этого. Я смотрел на Дэ Хо и сразу вспомнил одного человека… Он тоже… В смысле… Я встретился с ним после войны и…       Ки Хун в бессилии жмурится и роняет вздох. После чего прижимает колени к груди и обнимает их.       - Снова я задумываюсь, правильно ли я поступил. Может… влепишь мне палкой?       Он поворачивает голову к Али, и тот либо не понял слов, либо не понял просьбы. Ки Хун тихо смеется.       - Ю Джон бы влепил. Причем, как следует. И еще бы бестолочью назвал.       Ки Хун бросил последний смешок, а после улыбка начала соскальзывать. Али отложил лилию на землю.       - Как думаешь… в чем бы он больше разочаровался? В том, что я снова вернулся, с чего начал… Или, что вообще задумываюсь об этом.       На последней фразе Ки Хун прячет лицо в коленях. Ветер обдал холодом его одеяния, а Али так и продолжил смотреть.       Спустя время молчания, рядом донесся странный шелест. Плеча робко касаются – Али широко улыбается и осторожно приближается. Он вытягивает руку Ки Хуна, после чего начинает на ней что-то завязывать. На коже ощущалось легкое покалывание, и когда Али закончил, вокруг кисти показался аккуратный цветочный браслет. Нежные ромашки переплетались стеблями с одуванчиками. Ки Хун поднял кисть, чтобы как следует рассмотреть, и только тогда слабо ухмыльнулся. А Али все также неловко улыбался.       Он продолжал уходить все дальше от деревни. В этих местах уже не должны бродить люди. И когда Ки Хун остался наедине с лесом, он остановился на поляне с огромными камнями. Напоминает место, где он повстречал Ю Джона.               Он садится на землю, принимает позу лотоса, и перед тем как погрузиться в себя, делает глубокий вдох и закрывает глаза.               «Ближе к вечеру люди собрались около мешков и бочек с песком. Из него должны были сделать материал для починки стен – замазать все трещины, выемки и расколы. Но в итоге большую часть времени потратили на пересчет инструментов, грунтовки и прочих вещей, прибывших с севера. Потому реставрацию стен оставили на следующий день.               Перед отбоем всем выдали пайки с рисом и капустой. Люди поедали его, смеялись, громко болтали. Будто бы они самые обычные работники в самых обычных условиях жизни.               Чон Бэ уселся на землю, рядом с Ки Хуном. Его совсем не вымотала работа – в любом случае, на ферме ему приходилось вкалывать куда больше. Он вскрывает паек и улыбается.               - О! У меня мама точно также готовила! - Чон Бэ вдыхает аромат еще горячей капусты. – А тебе чего положили?               То же самое. Может, Чон Бэ был в частях, в которых работникам выдавали разные пайки, но это что-то из ряда небылиц. Ки Хун даже не смотрит на него, так и продолжает глядеть куда-то вперед.       - Ты что, не голодный? – Чон Бэ сгребает в ложку немного риса и протягивает ее к лицу Ки Хуна. – Дружище, надо поесть. Война войной, а обед по расписанию. Думать можно и работая челюстью. Скажи «а».       И продолжает тыкать ложкой в щеку. Рис высыпается, а Ки Хун даже лица не отводит – так и продолжает смотреть вперед.       Наконец Чон Бэ опускает ложку.       - Что с тобой?       Он прослеживает его взгляд. Ки Хун смотрел на группу парней впереди, чьи голоса были громче всех. Их лиц не разглядеть, они смеялись, и только сейчас до Чон Бэ доходят их разговоры.       - Потом еще одна! И еще! Ха-ха-ха! Самое главное было зарядить японцу в голову. Такие огромные булыжники, какие мы бросали на них, ломали шеи сразу, - парень раскидывает руки в сторону и смеется. – Вот видите ту часть стены? – он указывает вверх, на восток. Все в группе прослеживают за его рукой. – Оттуда прекрасно видно равнину по ту сторону. И прямо там мы смотрели, как выжившие солдаты уносили ноги подальше от Чинджу.       Люди вокруг парня восторженно вскрикнули и вскоре залились смехом. Чон Бэ перевел взгляд на Ки Хуна, который так и не изменился в лице. Смотрел так, будто ребята разговаривали о чем-то непристойном.       - Да ладно тебе. Пусть парни отдохнут, что такого? – Чон Бэ растягивает веселую улыбку и снова пихает Ки Хуна в плечо. – И правильно они все рассказывают. После захвата Пхеньяна эта японская падаль наконец-то получила по заслугам! Разве ты не рад?       - Чон Бэ.       Ки Хун медленно поворачивает к нему голову. Его взгляд был туманным и мрачным, по которому не понять, сколько эти глаза успели повидать. Чон Бэ на мгновение позабыл, что до этого жевал рис.               - Я был в Пхеньяне. И я видел… на что эта японская падаль способна. Я сражался вместе с людьми, которые говорили, как ты. Сейчас этих людей нет. Бравада не спасла их от меча.               Это, наверное, самые мрачные слова, которые Чон Бэ когда-либо слышал в своей жизни. От растерянности он даже икнул.               - То есть… Уже знаешь, как сражаться с японцами?               И вновь задвигал челюстями. Только тогда лицо Ки Хуна стало попроще.               - Я просто к тому, что раз уж ты бывалый, то нам точно нечего бояться. Я, конечно, не сторонник, что японцы наведаются сюда снова. Но зато точно знаю, что в случае чего, ты разберешься, что к чему, - как ни в чем не бывало Чон Бэ ковыряется в своей чашке. – Давай, поешь и расслабься. Все равно война уже заканчивается.               И заключает все ложкой риса. Снова донесся смех. Солнце уже почти спряталось за стенами крепости Чинджу. Люди вокруг продолжают общаться, вспоминать друзей, рассказывать о доме. И Ки Хун никогда бы не подумал, что именно так и выглядит конец войны. Что вот, он снова на краю Чосона, вдалеке от дома, а полтора года уже пролетели. В это невозможно так просто поверить.               - Я… тут подслушал. Извините.               Голос доносится позади. Его владелец спешно, но неуверенно выходит вперед. Перед тем как показаться, малец с нервной улыбкой откланивается в знак уважения и принимается топтаться на месте. Длинные волосы собраны в пучок на затылке, руки по швам, а пальцы неуемно подергиваются.               - Я ведь… правильно услышал, что вы были в Пхеньяне?               Парень еще шире улыбнулся. Ки Хун смотрит на него исподлобья, когда Чон Бэ щурится.               - А ты еще кто? – немного возмущенно вбрасывает он.               Парень спохватился и еще раз откланялся.               - А… простите. Я Дэ Хо. К вашим услугам, - он пропускает нервный смешок и не спешит разогнуть спину. - «Дэ» значит большой, а «Хо» - тигр. Большой тигр.               Чон Бэ оглянулся на Ки Хуна и ухмыльнулся.               - Крутое имя. Дэ Хо, значит. Мы тебя знаем?               Дэ Хо подмял губы и немного запереживал, но улыбаться не перестал.               - Я работал у восточной части крепости сегодня днем. Когда этот господин приструнил того работника у стены, у меня прямо… Мурашки пробежали! Как вы его тогда, да?               Дэ Хо восторженно глядел на Ки Хуна и выпрямился окончательно.               - А сейчас, когда я услышал ваш разговор, мне стало ужас как интересно. Вы правда были в Пхеньяне?               Чон Бэ повернулся на Ки Хуна и тоже ждал ответа. Тот только сильнее нахмурился и уткнулся взглядом в землю.               - Да.               Дэ Хо чуть приоткрывает рот и выдыхает.               - Просто с ума сойти! Вы же, выходит… Вы самый настоящий солдат. Да?               Его голос стал громче.               - Вы тот самый герой Пхеньяна! – на его возгласы начали оборачиваться люди. – Вы же помогали в его возвращении, так? Как это было? Скольких японцев вы убили? О, вы были в ряду партизан? Помогали отвоевывать Хансон?               Ки Хун уже не смотрел на него – больше оглядывался на людей вокруг.               - Подожди-подожди, парень. Притормози, - спешит перебить его Чон Бэ. – Тебе вообще сколько лет? Как-то… слишком ты молодо выглядишь.               Его подозрительный взгляд смог утихомирить. Дэ Хо немного потоптался и потер шею.               - Шестнадцать, господин.               - Шестнадцать?! Твои родители в курсе, где ты?               - Конечно! Отец был рад отпустить меня сюда. Сказал, что так я только возмужаю.               Ки Хун стискивает челюсть и снова опускает взгляд.               - Моя деревня находится в самом сердце Тхэбэксана. Нам… повезло не видеть войны. Но я слышал столько историй с нее. Битвы в Пхеньяне, Хэнджу, Чинджу. Морские подвиги И Сун Сина. Я прямо… Это было… Нечто. Я все еще не могу поверить, что стою рядом с героем войны. Для меня это огромная честь!               Снова откланивается – уже только Ки Хуну. «Слышал только о победах»: про себя отмечает тот. Это уже и наивностью не назовешь.               - Я проделал огромный путь, когда узнал, что янбане набирают рабочих для отстройки крепостей. Конечно, я пришел сюда не из-за платы, не подумайте! Просто… В армию меня все равно бы не взяли.               Дэ Хо замолк и смущенно потер шею. Чон Бэ пока не определился, как ему воспринимать его слова – только еще раз оглядел парня с головы до ног. А Ки Хун прямо пронзает его взглядом, смотрит и без слов требует, чтобы он забрал свои слова обратно.               Внезапно Чон Бэ разразился хохотом. Так резко, что Ки Хун чуть вздрогнул. Он поднимается на ноги и обхватывает Дэ Хо за плечо.               - Молодец! Хвалю за боевой дух! – и похлопывает. А Дэ Хо смущенно шмыгает носом. – Сразу видно, ты трудолюбивый парень. Уважаю.               - Спасибо, господин.               - Меня зовут Чон Бэ. Это как… Значит «праведный вдвойне». Родители хотели, чтобы я таким стал.               Ки Хун хмыкает без улыбки.               - А этого ворчуна зовут Сон Ки Хун. Мой друг. Ты не подумай, что он такой серьезный. На деле он тот еще дуралей.               Дэ Хо в который раз откланивается, а Чон Бэ широко улыбается, глядя на Ки Хуна. Он ждал, что тот хотя бы усмехнется, разозлится, брякнет какую-нибудь глупость в ответ. Но Ки Хун лишь поднимается и строго уставляется на Дэ Хо.               - Помогать армии – не такое благородное дело, как ты думаешь. Лучше бы готовился сдавать экзамен кваго.               И уходит, провожаемый недоуменным взглядом двух пар глаз. Его миска так и осталась лежать на земле нетронутой.»               Что-то должно было всплыть. Ки Хун чувствовал, как мысли в голове двигались, словно черви, как воздух заполнял и вскоре покидал тело. А ничего так и не пришло. Ни покоя, ни ответов.               Зато теперь Ки Хун понял, почему лес вокруг так странно ощущается. Он звучит и выглядит как самый обычный лес, коих сотни, если не тысячи. Он полон жизни, но ничего, что близкое Ки Хуну здесь не обитает. Как будто он уже и не против поболтать с убитой горем вонгви или побегать за надоедливыми токкэби. Даже не верится, что об этом можно скучать в здравом уме. Пора возвращаться в деревню.               И стоило глазам открыться, как тело реагирует быстрее. Ки Хун вскрикивает и дергается назад, но только чуть погодя понимает, чего напугался.               Молодая девушка, возможно младше Ки Хуна, сидела так близко, словно все это время только и заглядывала ему в лицо. Но она никак не отреагировала на его испуг, так и продолжила сидеть со скучающим выражением. Ее волосы еле-еле касались концами плеч, из рукавов потрепанной рубашки показывались тонкие кисти. В целом очень миловидная, только вот этот взгляд…               Девушка точно не воевала – слишком спокойная. Смиренно спокойная. А такие на войне долго не живут. Ее взгляд Ки Хун не может сравнить ни с одним взглядом солдата. Эти глаза повидали что-то другое, какой-то иной ужас.               - Эй, ты. Кому это ты тут молишься? Будде? – она заговорила так, будто нет ничего на свете, что было бы ей так в тяготу.               - Что?               - Грехи замаливаешь? Хочешь попросить всевышнего дать тебе шанс на искупление?               Ки Хун чуть приоткрыл рот и тупо прохлопал глазами.               - Я не… Это не молитва.               Девушка медленно склонила голову в бок, как любопытный ребенок. Но ее лицо не изменилось ни на каплю.               - А что тогда?               - Просто… хотел помедитировать.               Она медленно моргнула. Еще раз. Затем еще. Словно вот-вот уснет.               - Ты что, монах?               - Нет.               - Тогда зачем тебе это? А. Если будешь совершать ритуалы, Будда пропустит тебя в рай, так ведь?               - Чего?               - Черт, тогда и я тоже помедитирую.               Она садится в позу лотоса, смыкает указательные и большие пальцы вместе и чуть поднимает подбородок, закрывая глаза. И начинает мычать.               - О-м-м-м. О великий Будда, сегодня я славно и слаженно потрудилась, проснувшись этим утром и умывшись в холодной воде. Молю тебя, чтобы после смерти моя душа непременно оказалась в раю. И во славу твою буду я…               - Прекрати!               Девушка открывает глаза, чуть склоняет подбородок и разжимает пальцы. Она сгибает колени к груди и упирается лицом о ладонь.               - Что?               - Зачем ты это делаешь?               - А зачем ты это делаешь?               Ки Хун хмурится и сильнее откидывает челюсть. Девушка продолжает смотреть на него, но совсем непонятно, ждет ли она ответа.               - Я просто… Это… Мне что, объяснить тебе, что такое медитация?!               - Мне и не надо. Можешь просто ответить, зачем.               Тишина. Ки Хуну нужно время, чтобы сложить мысли как можно проще. И только он готовится ответить, как его прерывают.               - Я знаю тебя.               - Знаешь?               - Да. Ты тот парень, который навел суматоху в деревне. О тебе только немой не мог говорить. Как же его звали… Дэ Хо, верно? Это ведь его ты хотел прикончить?               Глаз Ки Хуна задергался. Он нервно задышал и почувствовал, как напрягается все тело.               - И ты ушел подальше в лес, чтобы замолить свои греховные умыслы.               - Вовсе нет.               - Нет?               - Я не молился – никогда в жизни. Нет такого милосердного Бога, что простит мне мои грехи.               Снова зашелестела листва. Девушка все смотрела и смотрела, а сама не собиралась заговорить. Молчание затянулось, и Ки Хуну уже становилось неловко. Он поднялся на ноги, отряхнулся и обернулся.               - Я лучше пойду.               Не было вопросов, оклика или прощания. Он спускается по склону и думал, что никогда не встречал человека страннее. А потом услышал шуршание позади, оборачивается – девушка все также скучающе идет за ним.               - Что? Зачем ты идешь за мной?               - Я не иду за тобой. Нам просто в одну сторону.               Ки Хун выдыхает и продолжает путь, уже выходит на опушку и скоро должна появиться поляна, где он встретил Али. Он слышит, как шаги ускорились, а потом зазвучали близко, по правую руку. Девушка нагнала его и теперь идет вровень.               Ки Хун как можно непринужденнее вздыхает, стараясь внушить себе, что ее нет. Но все равно в мгновение он перевел на нее взгляд и заметил, что она смотрит прямо на него. Стало еще хуже.               - До деревни еще далеко, - легко тянет она, словно говорит сама с собой. – До самого конца будешь делать вид, что меня нет?               Ее голос веселый, но на лице нет и намека на улыбку.               - Чего ты хочешь?               - Поболтать.               - Я думал, ты меня презираешь.               - Почему?               Ки Хун резко оглядывается на нее. По ней вообще не считать, играется она или действительно не понимает.               - Неважно.               - Не хочешь спросить, давно ли я в деревне?               - Зачем?               - Не знаю. Все же эту ерунду спрашивают.               - Хорошо. Давно ты в деревне?               Девушка подняла взор к небу и прошлась языком по внутренней части щеки.               - Да почти с самого ее основания.               - И зачем ты уходишь так далеко?               - Скучно. В лесу я хотя бы могу на всяких животных посмотреть.               Внезапно девушка улыбнулась и легонько пихнула Ки Хуна в плечо. Тот обернулся на нее.               - Знал, что здесь водятся орланы?               Голос стал живее, пропитанным каким-то детским задором и любопытством. А глаза так и остались стеклянные.               - Да.               - А видел их гнезда?               - Нет.               - Я вчера нашла одно – у подножья горы, не очень высоко. Птенцы скоро должны вылупиться. Хочешь завтра покажу?               Неожиданно. Ки Хун решил, что будет лучше оставить предложение без ответа.               Поляна опустела. Али уже ушел, но на его месте остались лепестки цветов, с которыми он работал. Неумышленно Ки Хун поднял руку и посмотрел на браслет из ромашек и одуванчиков. Скоро он завянет.               - Я видела, как ты приходил в деревню с луком. Ты охотник?               Он помедлил с ответом, вспоминая все эпизоды с охотой за свой путь. Его имя и это слово вообще не должны стоять в одном предложении.               - Нет. Солдат.               - Хорошо стреляешь?               - Вполне.               - А меня научишь?               Ки Хун резко повернулся на нее и смотрел как на умалишенную. Помнится, Ю Джон рассказывал о человеке, состоящем из хаоса – выглядел ли он также? А девушка смотрела на него то ли удивленно, то ли с любопытством, но ответа явно ждала. Ки Хун даже притормозил.               - Зачем тебе обучаться стрельбе?               - Не знаю. Всегда хотела.               - А зачем мне обучать тебя стрельбе?               Девушка поворачивает голову в сторону и снова проводит языком по внутренней части щеки.               - А тебе интересней бесцельно ходить по лесу и молиться своему Будде?               - Да не молился я! Что ты вообще ко мне пристала?!               - Сначала поиздеваться.               - А сейчас?!               - С тобой весело.               Это поставило Ки Хуна в тупик.               - Как насчет завтра? В полдень.               И он снова взбодрился.               - Что?               - Встретимся у торговой улицы.               Она шагает к развилке, даже не обернувшись на прощание. Все это время ей нужно было вообще в другую сторону. Ки Хун мог только проводить ее недоуменным взглядом и чуть погодя вспомнить, что так и не узнал ее имени.               «Следующий день был суетливее предыдущего. Не укладывались цифры из отчетов по перевозке провизии с севера. Какие-то орудия потерялись по дороге, если их и вовсе удосужились отправить. Заметили это только сейчас, потому, офицеры были на взводе.               Насколько бы люди вокруг не были жизнерадостны и вдохновлены, обнадеживать себя было трудно. Еще труднее, когда восстанавливаешь вооружение после осады. Для чего? В угоду экономии? Ки Хун считал, что сегодняшний день уйдет исключительно на реставрацию стен, но сейчас он среди груды луков и мечей в компании с кузнецом. А офицеры не досчитались и злятся так, словно по дороге потеряли мешок золота, а не боеприпасы.               Чон Бэ валит кипу мечей на стол и связывает их веревкой.               - Что там? Сколько убытков? – спрашивает он и хрипит, стягивая рукояти потуже.               - Еще двенадцать мечей. Шесть из них можно отправить на переплавку, - задумчиво отвечает Ки Хун и откладывает целый клинок в сторону, к гурьбе поменьше. А сам тянется осмотреть другой.               Позади него кузнец сосредоточенно отбивал молотком по накаленному металлу. Рядом полыхала печь, готовая выплюнуть еще одну смесь.               Чон Бэ устало выдыхает и трет вспотевший лоб. Позади кто-то торопился, и вскоре прибегает Дэ Хо. Он тащит огромную связку копий прямо на своей спине и вываливает ее на землю.               - Представляете, валялась среди бочек с грунтом! – задыхается он. – Я уже доложил командующим, что нашел ее. Сказали тоже проверить.               Чон Бэ присвистывает и чешет затылок. Эта связка лежала среди десятков таких же связок орудий, которые еще не успели осмотреть.               - Да уж. Работы на два дня, если не больше. Ки Хун! Ты уже закончил с этой партией?               - Нет.               - Давай я тогда отнесу эти и помогу тебе. А то мы тут до ночи проторчим.               Он забрасывает связку мечей себе на плечо, после чего озадаченно смотрит на другую у себя под ногами. Дэ Хо спохватывается и берет ее вместо него. Чон Бэ одобряюще хлопнул его по плечу, и они зашагали к улице.               Ки Хун крутил в пальцах лезвие и смотрел, как солнечный свет переливается в его металле. За столько часов он успел пропустить через свои руки десятки орудий и никогда бы не подумал, что они могут казаться красивыми. Да, в битвах ему приходилось пользоваться каждым, но тогда и мысли не могло возникнуть рассмотреть их. И все равно, чем больше он глядит на вооружение вокруг себя, тем чаще возвращается к сомнениям. Зачем из Санджу отправили такое количество?               Он откладывает надломленный клинок в отдельную кучу и готовится приступить к новой партии. Но замирает, когда видит двух офицеров в стороне от башни из бочек. Их голос не перебил даже звук ударов по металлу.               - …на переговоры. Мы пока не можем быть уверены.               - Почему тогда не отправить армию Мин дальше на юг?               - Я не знаю. Стоящие выше не ответили.               - Разве японцы не должны были покинуть Чосон?       - Я сказал, я не знаю. Еще раз проверь вооружение. Нужно подготовиться, на случай атаки.               Клинок выпадает из рук и со звоном ударяется о стол. Почему Ки Хун вспомнил Пхеньян? Почему он видит ту же картину, что и там? Почему он не дышит?               Дальше разговора не слышно. То ли мир вокруг стал громче, то ли в ушах из ниоткуда встал протяжный звон. Ки Хун закрывает их, чтобы почувствовать, что он все еще ощущает землю под ногами. Хотелось бить себя по голове и спросить, а чему он так поражается, если подозревал все с самого начала. Или может, хотелось ударить за то, что позволил себе потерять бдительность.               Ки Хун жмурится и звон в ушах прерывает оглушительный грохот. Тело дернулось. Он оглядывается и видит, как работники бросают инструменты и бегут на звук. Даже кузнец откладывает молот. Ки Хун опускает руки и позволяет себе задышать. Грохот донесся со стороны западных стен.               Рабочие столпились вокруг гигантской кучи балок и шумели. С виду она была в порядке. Многие вокруг так же недоумевали, и Ки Хун замечает в толпе Чон Бэ и Дэ Хо.               - Придурок! Ты что сделал?! – кричат за спинами людей.               - Что случилось? – Чон Бэ быстро оглядывается на Ки Хуна и снова старается разглядеть переполох.               - Да черт его знает. Что-то со знаменем случилось. Может, уронили.               - Всем разойтись!       Толпу расталкивают двое вооруженных воинов, и шум вокруг немного притих. Когда люди отошли в сторону, только тогда Ки Хун смог разглядеть. На земле сидел растерянный парень, над которым с яростно пылающими глазами стоял другой. А между ними красный рулон, чей конец разорван вдоль.       - Что произошло?       - Этот придурок порвал знамя командующего Ким Си Мина! – парень презренно указывает пальцем на другого. – Нам приказали отложить его во время работ, а он нормально его не замотал и краем зацепился за балку! Поднялся гомон. Люди возмущенно переговаривались, кричали, кто-то пытался защитить бедного парня. С кем не бывает – но со знаменем самого героя крепости не бывает.               - Ну дела, - протянул Чон Бэ, чеша затылок.               Воины приказали развернуть знамя на земле. Оно было из тонкого шелка. Такой материал наобум не починишь. На красной ткани расчерчивались белые облака, которых затмевала черная фигура дракона. И всю композицию изощренно портила пропоротая полоса.               Воины задумались, что можно предпринять, пока некоторые из толпы уже готовились разорвать парня на куски. Такая неосторожность была для них сравнима с плевком в лицо. И пока все не вышло из-под контроля, воины старались приструнить толпу. Но выходило это через раз.               - Жаль парня. Что, прям совсем не починить? – произносит Чон Бэ.               - Думаю, что можно. Но сейчас уже ничего не сделать, - смиренно отвечает Ки Хун.               Дэ Хо в стороне глубоко вздыхает и проводит ладонями по лицу.               - Вообще… Я… могу его починить, - еле-еле выдавливает из себя он.               Ки Хун и Чон Бэ оборачиваются на него.               - Ты умеешь шить? – удивленно спрашивает Чон Бэ.               - Я в-вырос в окружении четырех старших сестер, и и-иногда я помогал им… вышивать.               Дэ Хо просто готов сгореть от стыда, пока Чон Бэ пристально смотрит на него. Ки Хун вскидывает брови и понимающе кивает. А Чон Бэ все молчит и молчит. Он резко хватает Дэ Хо за руку, так, что тот дернулся от испуга, и поднимает ее наверх.               - Эй, там! Дэ Хо может починить знамя!               Все оглядываются, и Дэ Хо под пристальными взглядами уж очень походил на напуганного котенка. Зависла странная тишина. Воины нахмурились. Один из них подзывает жестом Дэ Хо к себе, и тот на дрожащих ногах шагает вперед. Чон Бэ хлопает его по плечу и сжимает за него кулаки.               День был просто сумасшедший. Как Чон Бэ и предсказывал, они не успели полностью проверить вооружение. Даже в четыре руки. Даже когда в помощь выделили еще работников. Дэ Хо тоже хотел помочь, но был занят починкой знамени. В итоге так его зашил, что там и не осталось намека на разрыв, за что, конечно, получил благодарность. И никто из рабочих даже не думал смеяться.               В казармах все валились от усталости. Когда наступила ночь, Ки Хуну поначалу было тяжело уснуть под храп Чон Бэ. Но с какой-то попытки это удалось и лучше бы он дальше лежал, смотря в каменный потолок.               Ему снилась крепость Чинджу и красное знамя Ким Си Мина. Оно беспокойно трепалось под буйным ветром. Ки Хун стоял перед стенами в полном одиночестве с надломленным клинком в руках. Прямо на его глазах стены вокруг обрушились в песок, поднимая плотную пыль. Этот грохот походил на звук поваленных балок. И в пыли показалась тысяча знакомых, и в то же время таких чужих силуэтов, которые уже скандировали что-то на незнакомом языке.               Ки Хун подрывается с места и задыхается. По виску катится холодная капля пота. Люди вокруг спали – мирным и спокойным сном. Только Чон Бэ дернулся от звука и хрюкнул, переставая храпеть. Ки Хун резко поднимается с кровати и выходит на улицу, чтобы убедиться, что стены все еще стоят.               Ночь была прохладной и тихой. Ки Хун сел на задней части казарм и смотрел, как полыхают редкие огни прямо на верхушках стен крепости. Красиво. И совсем не хотелось, чтобы они погасли.               Он услышал шаркающие шаги за спиной и даже не сомневался, кто это мог быть. Чон Бэ со вздохом садится рядом и также наблюдает за огнями.               - Кошмар приснился?               Ки Хун не отвечает. А Чон Бэ все продолжает заглядывать ему в лицо, надеясь увидеть хоть одну знакомую эмоцию. Он глубоко вздыхает.               - Прости меня.               - За что?               Чон Бэ закрывает глаза и чешет лоб.               - Помнишь, ты тогда, еще очень давно, поругался с матерью. Намного сильнее чем обычно. Я видел тебя, когда ты выходил из дома, злой, как демон. И я ведь тогда думал остановить и спросить, что случилось. … Но не остановил, - он сгибает колени и упирается в них локтями. – А потом я тебя не видел. Каждый день я спрашивал себя, как бы все сложилось, если бы тогда я поговорил с тобой. А теперь ты здесь. Со всем… вот этим.               Он неопределенно указывает ладонью на Ки Хуна и сцепляет руки вместе.               - Ты не виноват, Чон Бэ. Не думаю, что ты тогда мог что-то сделать.               Даже если бы остановил, даже если бы поговорил, Ки Хун все равно бы не дал заднюю. Чон Бэ не того нрава, чтобы уметь переубеждать людей. Другое дело Сан Ву…               - Одного понять не могу, зачем ты ушел в гарнизон? – словно отчитывая произносит он. - После Пхеньяна ты ведь мог пойти на восток или остаться в городе. Зажить мирно, как и до армии. На твоем месте я оставил бы все в прошлом и начал новую жизнь.               Ки Хун поворачивает на него голову. Как всегда, Чон Бэ прост как соль – этого у него не отнять. И жизнь он проживает также просто, под стать своему нраву.               - Если бы… я умер у тебя на руках…, и ты… выжил в битве… Как бы себя чувствовал?               И казалось по лицу Чон Бэ, что он на мгновение представил, а потом испугался своих мыслей. Потому только выпрямился и потер рукой глаза.               - Ну не говори ты так. Сейчас же не будет никаких битв. Нам не придется сражаться.               Ки Хун отворачивается. Он устал все это слушать. Обнадеженные слова воодушевленных людей, которые верят, что такая страшная война может так просто закончиться. Странные разговоры офицеров о туманном будущем. Даже собственную тревогу, что вопит при виде любого подозрительного раскола или неправильно лежащего меча.               Чон Бэ пододвигается чуть ближе и немного наклоняется, чтобы слова точно дошли до Ки Хуна.               - Эй… А помнишь соседского вола? Когда сосед пришел к нам и сказал, что заплатит, если мы проследим за ним. Мы еще встали до восхода солнца, чтобы начать работу пораньше.               - Да, - хрипло отзывается Ки Хун и так же продолжает смотреть вперед.               - А помнишь, как этот вол сорвался с плуга? Как ошпаренный мычал и скакал по полю, после чего выбежал в лес. Я тогда так перепугался и закричал, что он убегает. А ты спал. Заснул прямо под деревом. И ведь тогда я хотел тебя… прямо стукнуть по голове! И тут же разбудить. А знаешь, почему не разбудил?               - Ну?               - Ты крепко спал и разговаривал во сне. «Мама, я голоден, дай мне еды». Повторял и повторял, а потом… расплакался прямо во сне.               Все. Чон Бэ сложил руки и чуть откинул спину. А Ки Хун медленно поворачивает голову. Ему отвечают самой серьезной физиономией на свете. Они смотрели друг на друга, и за все время молчания Ки Хун успел раза три убедиться, что его друг не лишился разума.               - Я… расплакался во сне?               Чон Бэ быстро кивает, словно уже издевается.               - И просил еды?               Снова кивает. Еще добавляет это «угу».               - И поэтому ты остался со мной?               - Да. Увидел тебя тогда и подумал: «Ох, гляньте на этого несчастного бедолагу. Если узнает, что мы проглядели вола, будет плакать горькими слезами.»               Ки Хун понять не может, почему Чон Бэ говорит это так, словно «чистая правда, смирись».       - И в тот миг я понял, что лучше получу наказание, но не стану заставлять тебя плакать!               - Да ну тебя! Ты это все придумал!               - Н-е-е-т! Клянусь твоей мамой!               - Почему это моей мамой? Своей клянись!               - Неважно, чья мать, это правда. Отец постоянно меня наказывал, потому что я прикрывал тебя.               - Да ты вечно винишь меня в своих проблемах! – уже возмущается Ки Хун. – За то, что отец наказывал. И за то, что про ферму забыл. И за то, что долги у соседей набрал!               - Ну, долги набрал не я, а мой отец. А вот выплатить их я вполне мог, но ты постоянно отвлекал меня от дел.               - Да это ты меня больше отвлекал! – переходит на крик. – Я бы давно выучил ханчу, если бы ты не звал меня на всякие глупые проделки!               Чон Бэ срывается на улыбку и пытается попросить Ки Хуна говорить тише. Но тот уже взвинтился и принялся его толкать в грудь.               - Это я тебя постоянно прикрывал! Это из-за тебя меня постоянно наказывали, ясно?!               Чон Бэ не выдерживает и начинает смеяться.               - Все-все. Тише. Тише, - Ки Хун недоуменно смотрит, как он закрывает рукой глаза и продолжает хихикать. – Вот теперь, я тебя узнаю, Сон Ки Хун!               И вот сейчас дошло – как подло и мерзопакостно Ки Хуна подловили.               - Да ну тебя, - с выдохом произносит тот и отворачивается.               - А то был сам не свой.               Его смех не утихает, а Ки Хун возвращает себе прежнее выражение лица, словно ничего не было.       Вскоре Чон Бэ успокаивается и вместе с ним глядит на стены.               - Эй, Ки Хун.               Он больше не хочет отвечать.       - Давай, когда уйдем отсюда, напьемся до беспамятства. М?               Чон Бэ играючи толкает его в плечо, а Ки Хун молчит. Кажется, он обиделся.               - Только ты угощаешь.               Конечно, нет – это же Ки Хун. Чон Бэ чешет лоб и глубоко вздыхает, роняя руку.               - Люди действительно никогда не меняются, да? Ты самый большой скряга во всем Сонхва-Ри.               Ки Хун смотрит на него и не знает, как реагировать.               - Таких больше нет, - заключает Чон Бэ.               И это становится последней каплей. Наконец Ки Хун прыскает и тихо смеется. Чон Бэ за ним. Все как в старые добрые времена.»               Закат позолотил скаты крыш. Деревня так и осталась до головокружения суетливой, энергичной и живой. Только при приближении вечера начала затихать. И при виде Ки Хуна.               Он сидел в последних лучах солнца, на крыльце никому не принадлежащего дома. Глаза уткнулись в землю, лишь бы не видеть лица людей вокруг. Но Ки Хун все равно чувствовал их взгляды, слышал их шаги, разбирал перешептывания. И не мог избавиться от липкого чувства, что все всегда смотрят только на него.               Перед глазами появляются ноги. Две пары ног. Ки Хун поднимает голову и поначалу слепнет от света солнца. Однако сразу же различает наглую рожу.               - Э-э-эй, дружище! Слышали про твои подвиги! Молодцом, что еще сказать, - на плече Нам Гю свисала тяжелая, забитая до отказа сумка. На другом мертвая туша серой ласки.               Мин Су стоял позади с такими же испуганными глазами. Он походил на ребенка во взрослом разговоре.               Ки Хун снова опустил взгляд, надеясь, что Нам Гю поймет, что не намерен ему отвечать. Но это же Нам Гю.               - Я удивлен, как ты вообще остался в деревне. Думал, тебя уже гнали взашей. К тебе староста, что ли, не приходил? Или здесь какая-то особая мания на умалишенных?               Нам Гю сел рядом и вытянулся поближе, чтобы заглянуть в глаза. Но Ки Хун был уверен, что если посмотрит на него, то прикончит на месте.               - Смотри, что выловил. Сегодня охота особенно удалась, - он снимает с себя шкурку ласки и вытягивает ее в полный рост на руках. – Ну? Как тебе?               Нам Гю чуть ли не тычет ее дохлой мордой в лицо Ки Хуна. Но тот лишь сдержанно отмахивается.               - Здесь дичи водится больше, чем в любом другом лесу. Прямо мечта любого охотника. Да уж. Как хорошо, что меня отсюда не хотят прогнать. Было бы жаль терять такую кладезь наживы.               Ки Хун сжимает кулаки, а Нам Гю валится на его плечо.               - Знаешь, мне даже тебя немного жаль. Местечко и вправду хорошее. Вряд ли где-то еще водятся пацаны, которым так и хочется свернуть шею, правда?               Деревяшки под ними заскрипели. Мин Су так и продолжает смотреть во все глаза на Ки Хуна, а Нам Гю уже расходится.               - За что ты его так, кстати? Не то, чтобы мне было жаль парня, просто интересно. Тоже твою карту хотел украсть? Или ты снова, как последний растяпа, бросил свои вещи, а пацан решил их прикарманить? Или он…               Ки Хун подрывается с места и дергает рукой, чтобы ухватиться за ворот Нам Гю. Но тот мгновенно подскакивает на ноги и отшатывается назад.               - Ой-ой-ой, какие мы нервные! – он поправляет сумку на плече, но улыбаться не перестает. – А что ты мне сделаешь? А? Придушишь меня? Или… как ты там говорил… Опробуешь на мне свою меткость?               Ки Хун глубоко дышит и надеется, что жар его дыхания сожжет Нам Гю дотла. Дальше он бессилен.               Нам Гю смеется и откидывает голову назад.               - Ну и рожа! Чего встал? Давай! Хотя бы ударь меня!               Ки Хун так и стоит, не может сделать и шагу. Нельзя – он обещал.       Нам Гю высокомерно оглядывает его с ног до головы и усмехается.               - Шел бы ты отсюда. Такое место явно не по тебе.               После чего решает, что и так достаточно потратил своего драгоценного времени. Ки Хун прожигает его спину вслед и не сразу замечает, как Мин Су задержался. Но стоило встретиться с его взглядом, так сразу поспешил за Нам Гю. Ки Хун стоял, и теперь не осталось никаких сомнений, что все окружающие люди смотрели только на него.               Сумерки сгущались. Тишина воцарилась над деревней. Ки Хун на еле плетущихся ногах все-таки дошел до дома. Даже дверь не хотелось открывать – просто провалиться сквозь нее и упасть на деревянный пол.               Только рука касается ручки, как со стороны донесся лай. Ки Хун оглядывается и видит деревенского безымянного пса. Его шерсть выглядит намного лучше, чем при первой их встрече. Он стоял поодаль от крыльца и легонько махал хвостом.               Пес еще раз гавкнул, тогда Ки Хун опускается на колено и подзывает его к себе. Пес не двигается, даже хвост опустил. Он ни с того, ни с сего начал скулить и крадучись уходит в сторону. И затем скрывается в ночной улице, так и оставив Ки Хуна сидеть на колене.               «- Построиться!               Небо затмевают грозные тучи, в которых уже искрится молния. Вот-вот громыхнет гром.               Солдаты и рабочие выстроились на стенах крепости Чинджу. Перед взором раскрылась равнина, снова омертвевшая и потухшая. И за ее горизонтом армия из десятков тысяч чужаков.               Ки Хун крепко вцепился в древко лука. Не все в строю дрожали от ужаса – кто-то продолжал верить в неприступность стен крепости. И даже Ки Хун верит, ведь сейчас он здесь – на своем месте.               Чон Бэ держался рядом, как и обещал. Но дергающиеся пальцы рук выдавали его беспокойство. А в стороне стоял Дэ Хо, дрожащий как осиновый лист.               - Всем приготовиться!               Голос солдата янбана проносится через длинный строй вдоль стены. Стрелы натягиваются на луки. Армия ближе, и уже доносится их боевой вопль.               Но даже издалека Ки Хун замечает что-то неладное. Вместе со стрелками и пехотинцами двигалось нечто инородное, что нельзя было не определить, ни толком разглядеть. Странные коробки на колесах, катились вслед солдатам, и под их облепленными невесть чем крышами совсем не разглядеть содержимое.               - Огонь!               Ближе к крепости подобрались стрелки. Донесся залп, и начался обстрел по верхним частям стен. При каждом повторном выстреле Чон Бэ вздрагивал, но продолжал вместе с другими рабочими обкидывать японцев бочками с маслом. Те разбивались о скалистые холмы и расплескивали жирную смесь.               Аркебузы плевались металлом, и вскоре те безрезультатно заряжали по камням стен. Один выстрел попал, куда надо. Солдат рядом с Дэ Хо вскрикивает от пронзающей боли и падает вперед, по ту сторону крепости.               Наконец полетели факела. Их пламя касается пропитанной маслом земли и вспыхивает. Вся равнина освещается, японцы вопят от боли, но выстрелы не прекращаются. Тогда Ки Хун выпускает стрелу и попадает в горло одного из стрелков.               - Левый ряд! Начать обстрел по пехотинцам!               Каждый раз, когда лучники мешкали, промахивались, скрывались от повторного залпа, пехотная сила продвигалась ближе к стенам. Вместе с воинами бежали японцы, вооруженные инструментами. Они хотят разобрать основание стены.               И сколько бы Ки Хун не обстреливал японских стрелков, все равно ряды терпели потери. Дэ Хо не глядя бросал булыжники, стараясь не покидать укрытие. Чон Бэ безустанно закидывал бочки с маслом, за которыми немедленно летели факела. Огонь распалился сильнее, и это задерживало всю армию. Пока ближе не подкатили странные коробки.               Они двигались медленнее любого воина в армии. Колеса крутились и миновали даже самые каменистые участки. И тогда на крыши коробок закинули факел. Он глухо ударился, немного опалил пламенем верхушку и упал на землю. А огонь сразу затух. Только сейчас Ки Хун смог разглядеть, что крыши коробок японцы облепили сырой кожей.               - Оставьте бочки! Обкидывайте повозки булыжниками!               - Бросайте бочки под основание!               - Открыть огонь по повозкам!               - Лучники! Обстреливать стрелков.               Четыре команды прозвучали почти одновременно. Люди растерялись. Одно мгновение лучники замерли, бочки и факела перестали кидать, вместе с булыжниками. И это мгновение стоило жизни пятерых человек.       Чон Бэ безоговорочно слушается одного из приказов и начинает забрасывать булыжники. Те звонко ударяются о коробки и раскалываются. Но повозки так и продолжают двигаться.               Японские стрелки продолжали обстрел, пока лучники наверху пытались пробить конструкции наверху. Стрелы ломались, их осколки крошились на землю. Одну из повозок удалось забросать булыжниками настолько, чтобы сильнее замедлить. Но Ки Хун не может тратить стрелы, потому продолжает держать в фокусе японцев с аркебузами.               - Боеприпасы на исходе, командир! – кричит рабочий.               - Хватайте камни и бочки! – сразу отдают приказ.               - Подождите! Стойте!               Один из воинов оставляет булыжник и старается протиснуться через ряды.               - Я знаю, где еще остались боеприпасы, командир! Повозку у западной части стен не успели протащить во время работ! Там остались мешки со стрелами! Разрешите взять еще одного человека, чтобы доставить их!               - Нужен еще один доброволец!               - Я пойду! – сразу же отзывается Ки Хун.               И только делает шаг, как за его предплечье хватаются. Цепко, испуганно, будто он последняя надежда. Ки Хун оглядывается и видит дрожащего Дэ Хо.               - Можно я? Пожалуйста, господин. Прошу вас.               Нет времени мешкать. Ки Хун кивает, и Дэ Хо подскакивает, протискиваясь через ряды к рабочему.               - Быстрее! Я знаю, где можно пройти! – тот сразу хватает его за плечо и уводит к спуску.               Японцы не отступают. Пехота уже подошла вплотную к стенам, начиная разбирать камни. Сверху на них посыпались булыжники и масло с факелами. Это задержало, но уже подходили другие.               Некоторые лучники не могут пробить японские доспехи. Даже у Ки Хуна получалось через раз. Ружья продолжали плеваться и попадать в рабочих и солдат.               Выстрел за выстрелом, и вскоре Ки Хун осознает, что стрел совсем не осталось. Тогда он помогает Чон Бэ забрасывать камни, что не позволяло повозкам приблизиться к стенам.                       Дэ Хо задыхался и уже сам перестал понимать, от бега или от ужаса. По другую сторону стен, внутри крепости, командиры готовили людей на защиту, когда услышали донос, что японцы уже близко.               Рабочий минует толпы людей, торопящихся занять позиции. И Дэ Хо старается поспевать за ним. Они выбегают на пустую площадь, где работник спешит к основанию стены и садится на колени. Он принимается копать голыми руками.               - Что встал?! Помогай!               И Дэ Хо слушается. Гравий на этом участке было очень легко откапывать, ведь нормально грунтовку здесь не утрамбовали. Рабочий это знал, потому что сам работал в этой части.               Подкоп стал шире, и этого достаточно, чтобы пролезть через него. Дэ Хо и рабочий оказываются на равнине, где с правой стороны во всю полыхала битва.               Дэ Хо замер при виде японских солдат. Они были так близко, но никто не смотрел в их сторону. Было так неправильно – находиться в пылу сражения, и в то же время где-то далеко.               Рабочий замечает повозку. Она должна была находиться выше по склону, но свалилась и сейчас лежала в нескольких шагах.               Внутри находились мешки с грунтовкой, гравием, строительными материалами. И боеприпасами. Всего два мешка, один из которых рабочий заваливает себе на спину.               Дэ Хо хватается за другой и только готовится бежать сломя голову к стене, как со стороны битвы возгорается пламя. Так яростно, так неутолимо, что, словно, могло осветить всю равнину. Свет от огня падает на рабочего. Не проходит и мгновения, как доносится японские слова, а затем выстрел.               Дэ Хо оглушает. Снаряд взорвался совсем близко. И только открывает глаза, как улавливает каждый миг. Как падает мешок. Как солдат качается на ногах. Как по его шее водопадом стекает кровь. Как ошметки мяса соскальзывали с его плеч. И как его тело застывает на ногах, с вышибленной наполовину головой.               Вскоре тело рабочего падает прямо на Дэ Хо. Кровь брызжет ему на лицо из разорванной половины головы. И он может отчетливо видеть, как сосуды в черепушке дергаются в последних конвульсиях. Дэ Хо ползет назад и все еще не может оторвать взгляда.               Мгновение. Одно. Тысяча. В пламенном треске, ударах камней, с верхушек стен доносятся крики людей. Людей, которые все еще ждут боеприпасы.               Дэ Хо еле хватается за мешок и поднимается на ноги. Силами разума, духа, доблести, от которой остались лишь ошметки, он заставляет себя сделать несколько шагов. Но снова взрывается выстрел. Где-то далеко, а чувствуется, что так близко. Дэ Хо замер. Его сердце замерло тоже. Он смотрит на свои руки, что крепко сжимают мешок с боеприпасами. Потом смотрит на тело рабочего, так и продолжающего истекать кровью. И будто для одного шага не нужно было столько времени думать. Дэ Хо бросает мешок с боеприпасами на землю.               - Командир, пехота пробралась ближе к стенам!               - Масло закончилось, командир!               - Где боеприпасы?!               Ки Хун выбрасывает сломанную пополам стрелу, так и не сумевши ей выстрелить. Хотя бы так, хотя бы еще одного японца.               Булыжники тоже на исходе, а врагов будто стало еще больше. Командиры на грани срыва продолжают отдавать невозможные приказы, и паника поднялась, когда один из рабочих видит, что японцы уже пробираются внутрь крепости.               Люди помчались в разные стороны, вдоль стен. Кто-то прыгал вниз, не взирая на высоту. Но японцы уже нагнали их – поднялись на верхушки стен и окружили. Дальше Ки Хун не очень разбирал, что происходило. Были крики, взрывы ружей, мольбы о пощаде. Тогда он хватает Чон Бэ за руку и пробирается через толпу.               По людям открыли огонь, а на кого не хватило выстрела резали тяжелыми мечами. Ки Хун расталкивал каждого на своем пути и ни в какую не разжимал руку Чон Бэ. Вот и спуск со стены, забитая японскими солдатами. В их сторону уже навели ружье, и тогда Ки Хун валит Чон Бэ на спину. Промах.               В запасе были считанные секунды, за которые Ки Хун разглядел подъемные доски у стен. Высота большая, но шанс есть.               - Прыгай, Чон Бэ!               Чон Бэ без лишних раздумий слушается. Он приземляется и старается удержать равновесие, но за ним прыгает Ки Хун и доски начали раскачиваться на веревках.               - Еще раз! – чуть ли не в самое ухо вопит Ки Хун.               - Сейчас, - Чон Бэ еще не до конца восстановил равновесие, но времени на это нет. Ки Хун сам сталкивает его вниз, следуя за ним. И на месте, где они стояли прилетает снаряд, пробивающий доски насквозь.               Они свалились на каменные ступеньки. Чон Бэ прокатился по ним вниз, а Ки Хун ударился о перила. Вот теперь японское войско так близко, что только протяни руку.               Оно мчалось на людей, вооруженных копьями, палками, клинками и рассекало каждого, кто попадался им по пути. Многие тут же поддались в побег, но оставались смельчаки, чью грудь немедленно пробивал снаряд аркебузы.               Ки Хун хватает Чон Бэ и бежит вглубь крепости. Он сам не понимал, куда именно, но лишь бы подальше от японцев. Они следовали за толпой, и в итоге это привело их в тупик. К стенам.               Ки Хун и Чон Бэ оглядываются, но не видят ничего, кроме перепуганного народа. И сквозь их крики, рыдания и вопли отчетливо слышится:       - Nihon no eikō to idai-sa no tame ni!       И Ки Хун успевает – успевает увидеть лицо Чон Бэ, обернувшегося на него с глазами, полными ужаса.       - Ки Хун, - произносит он, перед тем, как выстрел разорвал его голову на куски.       Как свиней в загоне японцы обстреливали уже сдавшийся народ. Но Ки Хун уже не слышал ни криков, ни выстрелов. Даже разглядеть что-то не удавалось.       Он надеялся, что умер. Что настал момент, когда поражение наконец забрало его с собой. Но Ки Хун чувствует только, что задыхается.       Он сбрасывает с себя холодное тело и видит измазанные кровью ладони. Кровь была везде – на земле, на лице, в легких. А вокруг тишина, какая была в его сне, и гора бездыханных трупов. Холод. Липкость. Серое небо.       Ки Хун прикладывает дрожащие ладони к сердцу. Оно бешено колотится в груди, перепуганное, что все еще продолжает биться. И не было смысла ждать, когда кто-то подаст голос, выйдет из-за угла, окликнет. Все, кто мог это сделать лежали здесь и свисали со стен неприступной крепости.       Ки Хун никогда так не кричал. Даже когда держал в руках леденеющее тело Сан Ву. Он драл горло своим воплем, надеясь, что кто-то там, наверху, услышит их. Это был единственный момент в его жизни, когда он молился. Богам, демонам, кому угодно, лишь бы все оказалось страшным сном.»