Вернутся к фанфику
Глава 14. Клён
22 марта 2026, 15:46Так в ордене Юньмэн Цзян появился пленник, который содержался в заброшенной части Пристани Лотоса, униженной амбициями четы Вэнь. Несмотря на общую разруху, некоторые дома сохранились неплохо — в одном из таких и поселился пленник по фамилии Вэй.
Своё пристанище он ласково называл хижиной. Внутри она была обставлена так же безобразно, как пещера Фумо, но имела все необходимые элементы быта, за которыми оставалось разве что своевременно ухаживать. Сидеть в хижине Вэй Усянь не любил: мёртвая тишина пустого дома заставляла его чувствовать, как покойники сверлят спину взглядом.
Он бродил между беседками, которые от времени и отсутствия заботы начали гнить основаниями и покрылись зеленью, скрипел старыми мостами и заботливо смахивал пыль с перил, переживая за одежды местных дев, хоть это место не скоро примет молодых красавиц. Выжженое пятно посреди цветущего города, гордого настолько, словно больше ничто и никогда не сможет сломить его. Пятно, покрытое сажей, трещинами, зарослями, кое-где кровью, смрадящее сыростью и прибившимися к берегу водорослями, умирающее в пренебрежении. Пятно, заменившее Цзян Чэну сердце.
Плотью Цзян Чэна Вэй Усянь считал старый рыжий клён — единственное выжившее дерево. Глубокие морщины или, может, шрамы ствола были равнодушны к любой погоде. Кора была твёрдой, словно нефрит, и всё-таки клён вызывал какую-то жалость. Он был слишком тяжёл и огромен, чтобы пересадить его в другое место — клён выжил благодаря этому, но остался совершенно один.
Скоро Вэй Усяню стало нездоровиться, и он подолгу оставался в хижине, пока вовсе не перестал покидать её.
Этот милый мальчик, Лань Сычжуй, освободил его и приказал бежать. Как жаль: Лань Сычжуй не верил, что Лань Ванцзы погиб из-за Вэй Усяня! И, вытаскивая ни на что неспособное тело Вэй Усяня из комнаты для наказанных, он искренне надеялся на восторжествование справедливости, хотя сам же препятствовал этому! Он будет несчастен всю свою жизнь, то есть повторит судьбу Вэй Усяня, чего тот старался не допускать.
Лань Ванцзы… Вэнь Нин… Шицзе… Цзинь Цзысюань…
Вэй Усянь убивал всех, кто знал его, но он этого не хотел!
— Я пошлю к тебе врачевательницу завтра. Ты очень плох, — сказал как-то Цзян Чэн. Он иногда заходил к Вэй Усяню.
— И что же ты ей скажешь насчёт безобразного молодого человека, который живёт в заброшенной части Пристани Лотоса?
«Безобразный» было сказано мягко. Вэй Усянь стал страдать частым кровотечением изо всех цицяо, исхудал и от бессилия перестал ухаживать за собой: волосы спутались, бледное лицо покрылось отмирающими сухими комочками кожи, под глазами опухли тяжёлые синяки, больше напоминавшие сумки наперевес, и только губы сияли красным, потому что в них то и дело впивались зубы или ногти.
Вэй Усянь стал похож на место, в котором жил.
— Пришлось сказать, что ты бродячий заклинатель, старый друг Не Хуайсана, заплутавший в юньмэнских лесах и сошедший с ума после встречи с Призрачным Генералом. — Цзян Чэн пнул вазу вина и с удивлением заметил, что она полная. — Тактично попросил молчать о встрече с тобой.
— Иначе убьёшь?
— Иначе убью.
— Почему это ты принимаешь старых друзей Не Хуайсана?
— Ты про себя спрашиваешь? Знаешь ли…
— Не увиливай от ответа. Ты прекрасно понял, что я имел в виду, — перебил Вэй Усянь с угрозой в голосе и уставился на Цзян Чэна, как будто хмурый взгляд двух трясущихся глаз мог придать ему требующий вид.
— Ты находился в уединении. — Крайне мило со стороны Цзян Чэна не упоминать, с кем Вэй Усянь был в уединении. — А потому многое не знаешь о политической ситуации в заклинательском мире. Не Хуайсан удостоился чести стать Верховным Заклинателем, и теперь каждый стремится ему угодить.
— Ты продолжаешь придумывать небылицы! — Вэй Усянь помотал головой. — И я не о том, что Не Хуайсан не мог занять этот пост. Что-то я не припомню, чтобы ты набивался в друзья к прошлому Верховному Заклинателю!
— К чему ты ведёшь, Вэй Усянь? Говори прямо, если есть, что сказать! — не выдержал Цзян Чэн, и тогда подозрение укрепилось в Вэй Усяне. — Это хорошее объяснение для девки со знаниями об иглах и травах, о большем не смей меня спрашивать, если не хочешь пожалеть!
— А если до Верховного Заклинателя дойдёт слух, что ты используешь его имя для удовлетворения своих корыстных целей, неужели он не призовёт тебя к ответу? — не унимался Вэй Усянь. — Помнится, вы и в юности-то не были особенно близки, а в качестве подушек для впитывания слёз выступали Лань Сичэнь и Цзинь Гуанъяо.
— Ты смог раскрыть тайну величайшего обманщика, предыдущего Верховного Заклинателя, Цзинь Гуанъяо, этого хитрого сына шлюхи, а теперь не можешь понять того, что Не Хуайсан всего лишь играл роль?! — Цзян Чэн кричал так громко, что у Вэй Усяня начала болеть голова. — У него не было настоящих друзей долгие годы! А после тех событий он потерял даже Лань Сичэня, которому лицо Не Хуайсана служит живым напоминанием!
Тогда Вэй Усянь вскочил на ноги и, опершись руками на стол, приблизил облупившееся лицо к Цзян Чэну, которому даже захотелось отпрянуть от отвращения.
— Как ты за него переживаешь! То есть ты — его настоящий друг?
— А что, если так?! — Цзян Чэн тоже приблизился к Вэй Усяню, чтобы не показывать своего внезапного страха перед ним. — Неужели я не способен быть хорошим другом и верным товарищем?! Ты это хочешь сказать, Вэй Усянь?
— Я хотел сказать, что это… — «Низко с твоей стороны», — пронеслось в голове Вэй Усяня, но, к счастью, не сорвалось с языка.
Вэй Усяню вдруг стало стыдно. Ведь, в конце концов, это он вышел замуж за Лань Ванцзы, когда его сердце принадлежало другому мужчине. Неужели Цзян Чэн не имел права на короткую интрижку, неужели не мог заполнить пустоту внутри какой-нибудь фальшивой любовной историей? Ведь она была фальшивая! Вэй Усянь мечтал о том, чтобы это была лишь игра или его собственная выдумка.
— Договаривай!
— Уходи, — ответил Вэй Усянь после недолгого молчания. — Я устал и несу всякую чушь.
— И в твоём воспалённом мозгу бывают проблески истины! — сплюнул Цзян Чэн и немедленно вышел.
Следующим утром Цзян Чэн получил короткий, но обстоятельный доклад врачевательницы о состоянии бродячего заклинателя, старого друга Не Хуайсана. По её словам, мужчина страдал от стремительно развившегося нервного расстройства, которое вызывает кровотечение и слабость. Конечно, рекомендациями стали покой и лечебные травы, способствующие очищению разума, а также полный запрет на любое упоминание Призрачного Генерала, хотя дева отметила, что даочжан не проявлял видимого беспокойства, когда она заговорила о той встрече.
— Эффект будет тот же, если девчонка просто станет срывать листья с деревьев по пути сюда и плевать на них на пороге, — сказал Вэй Усянь, который к советам врачевательницы был настроен скептически. — Если кто и способен спасти меня, то это Старейшина Илин… Но он мёртв, а был бы жив, я бы предпочёл плюнуть ему в лицо и сдохнуть!
— Путь тьмы оскверняет не только тело, но и душу. — Цзян Чэн скорее подумал вслух, чем ответил Вэй Усяню. — Не ты ли утверждал, что готов заплатить любую цену?
Цзян Чэн бросил на Вэй Усяня взгляд исподлобья. Он винил его, но не мог не сожалеть.
Они молчали, пока Вэй Усянь не произнёс:
— Меня обязательно рано или поздно настигнет казнь, но неужели ты думаешь, что и тебе удастся избежать последствий?
— Я всё решил в ту ночь, когда предложил тебе вернуться в Юньмэн Цзян. Пусть ты мне никто, и я ничем тебе не обязан…
Цзян Чэн замолчал, не зная, как закончить фразу.
Но ты дорог мне?
Но я хочу, чтобы ты жил?
Но мне страшно потерять тебя снова?
Но я люблю тебя, люблю тебя, Вэй Усянь?
— …будет позором отказаться от собственных слов, — сообразил он, но Вэй Усянь уже не сводил с него глаз.
«Цзыдянь» слабо просиял непривычным слабо-розовым цветом.
Вэй Усянь укусил себя за нижнюю губу и отвёл взгляд, вспомнив, как Цзян Чэн рыдал, спрашивая, почему он предал своё обещание стать Героем Юньмэна вместе с ним. Что, если бы Вэй Усянь до последнего держал слово?
— Помнишь, что я спросил, когда мы встретились впервые с того дня, как я ушёл в уединение?
— Нет, — соврал Цзян Чэн. — Если бы я держал в голове всю ту чушь, которая вываливается из твоего грязного рта, мне бы не удалось сохранить ясность рассудка.
Вэй Усянь усмехнулся.
Цзян Чэн позабыл о том, что произошло на горе ***.
— Раз ты так легко всё отпускаешь, то скажи: как думаешь, у нас могло получиться иначе?
С треском лопнула нитка, которую Цзян Чэн всё время их разговора теребил на газовой накидке. Дрянь. Не годится даже для половой тряпки. Кто поставил в Юньмэн такую паршивую ткань?! Сестра из любого материала могла сделать идеальные одежды, но лучшим её творением, была, безусловно, шубка с узором в виде источника среди персиковых деревьев. Цзян Чэн широко улыбнулся, а потом вспомнил, что так и не ответил на вопрос Вэй Усяня, который с интересом рассматривал выражение его лица.
— Почему я больше не видел ту шубку, которую приготовила для меня сестра к празднику Новой Весны?
Вэй Усянь удивился вопросу, который, казалось бы, не имеет ничего общего с тем, о чём они говорили.
— О какой шубке речь, Цзян Чэн? Шицзе занималась только вышивкой на более податливых тканях, говорила, что для большего ей недостаёт опыта, хотя, я считаю, она просто недооценивала себя… Шицзе только хотела начать заниматься шубками.
— Ты сам говорил, что она поранила свои пальцы, пока занималась узором! Тебе смешно выставлять меня дураком?
В глазах Цзян Чэна сверкнуло нечто, что чуть не уничтожило Вэй Усяня там, на ***, когда Цзян Чэн кричал о том, чего не было на самом деле.
Тогда Вэй Усянь тактично, с изучающим видом протянул:
— Должно быть, шубку предали огню адепты ордена Цишань Вэнь…
— Моли о прощении, Вэй Усянь, ты позволил себе забыть о том, что сестра и ради тебя стирала пальцы в кровь!
— Сегодня нам больше не о чем говорить. Достаточно, — ответил Вэй Усянь извиняющимся голосом.
В свою очередь Цзян Чэн, который терпеть не мог этого человека, но любил его меньше, чем племянника, и больше, чем самого себя, бросил на прощание:
— Бесстыдник!
После этого разговора Вэй Усяню стало хуже. Он лежал сутками, поднимаясь лишь для того, чтобы справить нужду.
Цзян Чэн стал приходить каждый день. Он громко бранился, требуя сейчас же прекратить демонстрацию глубокого страдания. Сыпались оскорбления, свободно и естественно, как снег зимой; Вэй Усянь не обращал на них внимания, догадываясь о своём дурном внешнем виде и запахе.
Однажды Цзян Чэн насильно стащил с Вэй Усяня одежды и кинул его в наполненную водой деревянную бочку. Вэй Усянь отмалчивался около получаса, и после первой же жалобы на то, что вода становится холодной, Цзян Чэн принялся за унизительную процедуру вычёсывания запутавшихся волос, которые прежде хорошенько вымыл.
— Твой хвост теперь всё равно что жалкие волосинки речного гуля, — пробурчал Цзян Чэн, снимая с пальцев отвратительные колтуны.
— А моё лицо? — откликнулся Вэй Усянь с ленивой улыбкой. Принятие ванны пошло ему на пользу.
— Тебе лучше не знать.
На следующий день Цзян Чэн пришёл с маленькой баночкой. Он молча уселся перед Вэй Усянем в позу лотоса, смахнул с его лба волосы не спрашивая разрешения и, сняв крышку, опустил пальцы внутрь. По запаху Вэй Усянь догадался, что это крем, и не смог сдержать короткого смешка, представляя, как Цзян Чэн с непроницаемым выражением лица выбирал его под удивлёнными взглядами местных красавиц.
— Ничего увеселительного в составе нет, — буркнул Цзян Чэн, догадываясь, о чём подумал Вэй Усянь.
— Таким же пользовалась шицзе. — Вэй Усянь был благодарен, а потому решил не смущать Цзян Чэна и перевести тему. — От её кожи всегда пахло тёплым воском, маслом абрикоса и женьшенем…
— Сестра была красива сама по себе. Не надейся, что эта баночка избавит тебя от уродства.
— Стало быть, чудесный эффект обеспечит прикосновение твоих пальцев.
Цзян Чэн как раз собирался нанести первый слой, когда услышал эти слова. Он замер. Хотелось отвести взгляд, но это означало выдать своё смущение. Рука повисла над довольным лицом Вэй Усяня; Цзян Чэн не понимал, что делать: безучастно размазать крем по коже или уйти…
— Не забывай, что разговариваешь с Главой ордена, — только и смог сказать он, а потом опустил ладонь на щеку Вэй Усяня.
Вэй Усянь прикрыл глаза, стараясь вспомнить, как в юношестве они гладили лица друг друга без всякого повода.
— Прекрати это.
— Что?
— Не улыбайся. Завтра же начинай ухаживать за собой сам. То, что я делаю, в обязанности Главы ордена не входит.
— Раз Вы так честны и законопослушны, Глава Цзян, то пора отказаться содержать пленника, совершившего преступление против человечества, за счёт казны ордена.
Цзян Чэн закрыл баночку и поставил её рядом с Вэй Усянем.
— За твою голову мне щедро заплатят. — Он поднялся на ноги. Вэй Усянь резко очутился в теле Цзяо-Цзяо, над которой гремел властный голос Мадам Юй: «Я — сверху, ты — снизу». — Однако пёс может быть спокоен: хозяин не беден и не скуп.
Одной шуткой Вэй Усянь потерял связь с человеком, которого удалось ввести в краску самым простым заигрыванием, на которое он был способен. Он молча ждал, что будет дальше… Но Цзян Чэн просто ушёл.
Вэй Усянь ожидал увидеть его на следующий день, но Цзян Чэн не явился. Вместо него пришла врачевательница, чтобы справиться о здоровье уважаемого даочжана.
— Ты очень красивая, мэй-мэй, — неожиданно сказал он вместо ответа на какой-то её вопрос.
— Спасибо, молодой господин, — тихо ответила девушка, стараясь скрыть смущение. Она служила среди юношей, а потому нечасто слышала такие слова. — Однако улучшился ли Ваш сон после отвара, который я приносила? Вы ведь принимали его?
— Разумеется, — соврал он. — Скажи, Глава ордена чувствует себя хорошо?
Вопрос прозвучал как-то неуместно, а потому Вэй Усянь поспешил добавить:
— Я очень благодарен Главе Цзян за тёплый приём и заботу и не могу не заметить, что сам он немало пострадал.
Девушке было неловко оставить даочжана без ответа, ведь он сделал ей комплимент, но и сплетничать о состоянии Главы Цзян она не спешила:
— Глава Цзян лишился нескольких пальцев, глаза, а также перенёс множественные повреждения костей и рваные раны, в том числе в области головы. — Девушка аккуратно называла те факты, которые были заметны невооружённым взглядом. — Раз Вы близкий друг Верховного Заклинателя, то можете знать и то, что Глава Не крайне обеспокоен проявившимся у Главы Цзян… нервным… расстройством… Верховный Заклинатель направлял к Главе Цзян лучших врачевателей и даже приезжал для личной беседы, однако, если я правильно понимаю, ничего не добился…
— Приезжал для личной беседы, — повторил Вэй Усянь и прикусил нижнюю губу. — Красавица, всё это мне известно. Не-сюн навещал меня, но нам не хватило времени.
— Нэйли в Главе Цзян сильна, его выносливости могут позавидовать даже Бессмертные. Однако… — Врачевательница бросила на Вэй Усяня взгляд исподлобья, желая ещё раз убедиться в том, что этому человеку можно доверять. Он дал ей время, и девушка, успокоившись, продолжила: — Циркуляция ци в теле Главы Цзян стала опасно нестабильной из-за повреждения управляющего канала.
Мёртвая улыбка застыла на губах Вэй Усяня. Нужно было выразить сочувствие, но не слишком глубокое: ведь он, в конце концов, друг Не Хуайсана, а не Цзян Чэна.
— Но Глава Цзян один из лучших заклинателей своего поколения. Вы же не хотите сказать, что он обречён? — Вэй Усянь специально выбрал довольно жёсткую формулировку, чтобы получить желаемый ответ.
— Что Вы такое говорите! — воскликнула девушка. Вэй Усянь прищурился, готовый обманываться. — Глава Цзян поступил мудро, когда отказался от охоты на Старейшину Илин. Если они больше не пересекутся, здоровью Главы Цзян больше ничего не будет угрожать.
Вэй Усянь ответил не сразу.
— Надеюсь, Вэй Усянь уже мёртв.
Вечером того же дня стал накрапывать дождик. Цзян Чэн решил не брать с собой зонт, хоть грозовое небо и намекало, что ливень может разразиться в любую минуту.
От порывистого ветра беспокойно стучались друг о друга старые доски, отбившиеся от общей конструкции, и шумели листья старого клёна.
Он забрался в беседку, стоявшую прямо напротив этого рыжего памятника, а потому не знал, что хижина пленника пуста.
Цзян Чэн старательно пытался разуметь, почему тогда, на празднике Новой Весны, Вэй Усянь послушался матушку и больше не лепил такие отвратительные пельмени; как получилось, что Цзинь Цзысюань присутствовал во время лепки, а Цзинь Лин уже уверенно ходил на собственных ножках; и, конечно, почему Вэй Усянь принёс с собой «Суйбянь». Ветка клёна хлестнула по крыше беседки, в которой сидел Цзян Чэн. Он не обращал внимания на скрежет сверху, глубоко погрузившись в раздумья, но и клён не унимался, снова и снова раздавая пощёчины старым доскам, пока одна в конечном итоге не отлетела. Цзян Чэн взглянул на клён и неожиданно для самого себя пожелал, чтобы гвозди в его гроб вбили именно под этим клёном.
Кто-то сел рядом. С крыши полились множественные струи усиливающегося дождя; отскакивая от перил, они брызгали мужчинам на колени.
— Я думал, ты пришёл ко мне, — сказал Вэй Усянь немного расстроенно.
— Не хочу тебя видеть.
Облачком пара задрожал тихий, сбивчивый выдох. Вэй Усянь смотрел вперёд, на листья клёна, пустыми глазами, брови его были приподняты слегка вопросительно, а нижняя губа глупо висела, приоткрыв зубы.
— Нам с тобой… — как-то отрешённо, протягивая каждое слово, как в песне, продолжил он. — Пора… Поставить… Точку.
Дождь затих ровно на одно мгновение, но этого хватило, чтобы Вэй Усянь услышал, как нервно сглотнул Цзян Чэн. Голова упала чуть набок, и он решился сказать:
— Мне надоела недосказанность. Я собирался уйти сегодня, чтобы больше не тревожить тебя.
На Цзян Чэна он при этом не смотрел.
— И почему ты всё ещё здесь?
Цзян Чэн тоже не смотрел на него.
— Я уже бежал от тебя однажды.
— Дерьмовая идея, — просто ответил Цзян Чэн.
— Дерьмовая, — улыбнулся Вэй Усянь, который в последний раз слышал от Цзян Чэна слово «дерьмо», когда им было по шестнадцать.
Чувствуя грядущий разговор, Цзян Чэн поспешил отдалиться от Вэй Усяня. Он встал и прошёл вперёд. Металлические протезы глухо стукнулись о перила, когда он сложил руки перед собой. Будет гроза.
— Я много раз спрашивал у тебя, могло ли у нас получиться иначе. Пусть ты отказываешься говорить со мной, ответ мне известен, Цзян Чэн.
Цзян Чэн ничего не ответил. Вэй Усянь поднялся на ноги, считая, что о таком нельзя говорить сидя, но держался на расстоянии.
— Ты считаешь, что вереница событий прошлого — это непреложность жизненного закона, необходимость; что моя душа и моё сердце были созданы для того, чтобы любить Лань Ванцзы, как листья клёна созданы упасть в воду. Ты считаешь, что я не жалею о пройденном пути, и прошлое больше не имеет для меня значения.
Сердце Вэй Усяня пустилось в бешеный галоп, и, стараясь отвлечься от тревоги, он мысленно порадовался тому, что дар красноречия не оставил его в момент, когда каждое слово на вес золота.
— Но я не верю в то, что судьба уготована всем нам заранее! — выпалил Вэй Усянь. — Кто эта бестолочь, что пишет такие гнусные судьбы?! Я — творец своей собственной истории, и… — Голос резко сорвался на сип, и следующие слова вырвались из трясущейся от рыданий груди: — О Небеса, мне так жаль!
Вэй Усянь схватился за сердце. Оно замерло и сжалось в комок, потом лопнуло с ощутимым треском и вдруг стало таким тяжёлым, что он едва удержался на ногах. Взревел раскат грома, и Цзян Чэн бросился к Вэй Усяню, словно хотел укрыть его от удара молнии; они сплелись в объятиях так крепко, точно от этого зависела сама жизнь! Когда им наконец удалось оторваться друг от друга, дыхание было неспокойным, как после поцелуя.
По щекам Вэй Усяня текли горячие слёзы, а горло дрожало от удушающих спазмов. Он стоял на полусогнутых ногах, вцепившись в рукава Цзян Чэна, который придерживал его за запястья. Они смотрели друг на друга ошарашенными глазами, не в силах поверить в то, что произошло. С неба снова ударила молния, и Вэй Усянь напряг неверные руки, чтобы добраться лицом до лица Цзян Чэна, и их губы наконец слились в поцелуе.
Если Вэй Усянь оставался недвижим, страшась спугнуть призрак их близости, то Цзян Чэн совершенно обеспамятел. Он впивался в его губы жадным, рваным поцелуем, тут же отстранялся, будто не веря, что это происходит наяву, и, шумно втянув воздух приоткрытым ртом, снова накрывал его губы, почти грубо сжимая их своими. Вэй Усянь чувствовал, как мелко трясутся пальцы, сжимающие его шею, слышал, как дыхание Цзян Чэна со свистом вырывается наружу, чтобы через мгновение прерваться новым поцелуем, а лёгкие в чужом теле становятся неспособны не то что на вдох, но даже на выдох.
Носок сапога с неслышным стуком опустился в нескольких цунях от пятки другой ноги, и Вэй Усянь робко перенёс вес на всю стопу, до конца не решаясь отойти от Цзян Чэна, и тогда последний только крепче прижал Вэй Усяня к себе. Их тела соприкоснулись даже в самых интимных местах, кто-то тихо промычал, и от захлестнувшего возбуждения устоять на месте было уже невозможно — из беседки мужчин вымыло волной какой-то неведомой страсти, которая понесла их к озеру под ледяным ливнем. Они кружили у беседок, не отрываясь друг от друга, и не прервали поцелуй даже тот момент, когда падали с пристани в воду.
Мокрые волосы спутались, превратив одно из самых нежных взаимодействий двух молодых людей в бесконечные попытки убрать мешающие пряди с лица. Ткань одежд стала тяжёлой, и Цзян Чэн поспешил избавиться сначала от накидки, а потом и от верхнего халата, с чем ему помог Вэй Усянь, легко скинувший с себя ханьфу. Вскоре куда-то на пристань улетели нижние рубашки. Друг к другу прижались втянувшиеся от холода и волнения животы.
— Сейчас?! — громко спросил Вэй Усянь, чтобы Цзян Чэн точно услышал. Шум дождя закладывал уши.
— Да! — прокричал в ответ Цзян Чэн.
Даже разбитые тяжёлыми каплями лотосы не могли доказать, что Глава Цзян стал запятнан грехом мужелюбства: ливень сделал обнажённые тела незаметными на фоне озера.
< … >
Мужчины застыли, держа ладони на щеках друг у друга. В паху перестало неприятно тянуть, и теперь снизу по телу разливалось тепло. Вэй Усянь примкнул лбом ко лбу Цзян Чэна; они пытались отдышаться и наконец вспомнили, как же им холодно. Тяжёлые капли разбивались об озеро. Стоял такой шум, что было невозможно услышать даже собственный голос. — Мне тоже жаль, — тихо признался Цзян Чэн. — Что? — И я люблю тебя, Вэй Усянь.< … >
Беспрерывный стук деревянных мечей отдавал головной болью. Цзян Чэн то и дело бегал глазами по тренировочному полю, бессознательно подыскивая место, в котором можно спрятаться от этого звука. Стояла жара. Вечером снова будет дождь, подумал он. Дождь… От воспоминаний, которые теперь навечно будут связаны с дождём, в паху вдруг стало тесно. Цзян Чэн устыдился своей мальчишеской реакции, но сделать с собой ничего не мог. Это был первый секс в его жизни, и, о Небеса, как же ему хотелось больше. Сложив ладони на бока, Цзян Чэн медленно ходил вдоль ровных шеренг, иногда останавливаясь, чтобы поправить чью-нибудь позу, как следует разместить в чужой руке меч или просто бросить грозный взгляд, если юноши занимались несерьёзно. Ничто в его поведении не выдавало внезапной эрекции, но он чувствовал себя предателем, бродя среди мальчишек, которые равнялись на Главу Цзян во всём и даже не догадывались, что вчера их образцовый учитель позволил другому мужчине сделать с собой. — Так не пойдёт, — громко объявил Цзян Чэн, остановившись где-то посередине тренировочного поля. Его голос звучал грубо и хрипло: он здорово нахватался холодного воздуха вчерашним вечером. Ученики тут же замерли и хорошенько напрягли слух. Цзян Чэн получил достаточный опыт, когда воспитывал Цзинь Лина, а потому его можно было считать неплохим учителем, хоть и строгим. — Все вы забываете о совершенствовании тела, когда покидаете это поле. Есть соображения, на каком основании я делаю такой вывод? Говори, — обратился он к краснолицему юноше. Тот предположил: — Мы недостаточно быстры? И вслед полились пыхтящие голоса: — Мышцы не соответствуют возрасту? — Не хватает ловкости! — Держимся неуверенно! Цзян Чэн молча протянул руку всё к тому же краснолицему юноше, и тот, поняв просьбу без слов, передал Главе деревянный меч. — Забери у меня этот меч, — приказал Цзян Чэн и вытянул руку, сжимавшую рукоять. Через несколько минут ситуация была такова, что сразу несколько юношей надрывались в попытках выдернуть меч у Цзян Чэна. — Довольно. Сколько раз я повторял, что в любую свободную минуту нужно тренировать хват? Вы сдохнете в первые же часы боя, потому что не сможете выдержать вес собственного оружия! Юноши виновато потупили взгляд. Они были в том возрасте, когда после тренировок хочется веселиться, а не развивать навыки… — Тех, кто не усилит хват к следующей тренировке, заставлю работать над этим, засунув руку в собачью пасть! Поручив следить за продолжением тренировки слугам, Цзян Чэн хотел покинуть поле, как вдруг заметил среди бойцов подозрительно знакомое лицо. Он стремительно подошёл к паре сражающихся на деревянных мечах и увёл одного из адептов с арены, схватив того за рукав. — Ты потерял остатки здравого разума! — прошипел он, вжав Вэй Усяня в стену за какой-то колонной. В это время суток здесь никого быть не должно. — Что прикажешь мне делать, если кто-нибудь тебя узнает? — Я был мёртв дольше, чем живут многие из твоих учеников, — заметил Вэй Усянь с весёлой улыбкой. Где он взял эти одежды? Какой-то юноша сегодня остался без тренировочного костюма. — Как я тебе? Выгляжу моложе? — Выглядишь глупо. Взрослые мужчины это не носят. — Знаешь, что ещё делают взрослые мужчины? Вэй Усянь очаровательно похлопал ресницами, склонив голову в бок. От одной мысли о том, что ещё могут делать взрослые мужчины, Цзян Чэн перестал совладать с собой. С подбородка Вэй Усяня упала капелька пота, и Цзян Чэн проводил её взглядом. Так вышло, что взгляд, как и капелька, упал на ключицы. — Слушай, я тоже не совсем выдерживаю вес твоего оружия. Может, потренируемся? — не унимался Вэй Усянь. Цзян Чэн тут же порозовел, и на щеках стала видна желтоватая пыль. — Не говори так больше, — ответил Цзян Чэн сдавленным голосом. — Отнеси эти одежды туда, откуда взял, и возвращайся к себе. У меня есть дела. Цзян Чэн развернулся и пошёл прочь, и Вэй Усянь расстроенно бросил ему в спину: — Какие могут быть дела, когда Вы так напряжены, Глава Цзян? — Закрой рот! Конечно, относить одежды Вэй Усянь не стал. Вместо этого он решил проследить за обременённым какими-то делами Цзян Чэном, и вскоре обнаружил, что тот медитировал в своих покоях, беспокойно вздрагивая плечами. Как же это было забавно! Несокрушимый Саньду Шэншоу прятался в собственной цзинши для того, чтобы справиться с возбуждением. Неужели Не Хуайсан не рассказал ему, как можно сделать это более эффективно? Точно. Не Хуайсан. Вэй Усянь вдруг помрачнел и снова взглянул на Цзян Чэна. Неужели между ними действительно что-то было? — Солдат, — раздался голос сзади. Вэй Усянь развернулся не задумываясь и увидел перед собой одного из слуг, охраняющих покои Глав Цзян. — Что ты здесь делаешь? — Глава Цзян просил к вечеру обеспечить его рогатыми подушечками, — с непроницаемым выражением лица ответил он. Слуга нахмурился, голова его резко качнулась, а рот открылся и тут же закрылся. Стараясь скрыть свою робость, он уточнил: — В каком количестве? — Чем больше, тем лучше, господин, — улыбнулся Вэй Усянь. — Откуда мне знать? Вэй Усянь вернулся ко входу в покои Главы Цзян ещё до наступления темноты и, заняв удобную для наблюдения позицию, стал ждать. Через какое-то время несколько мужчин зашли в цзинши с обьёмными мешками и сразу же вышли, обсуждая возможный интерес Главы ордена к куртизанкам. И совсем скоро в покои вернулся сам Цзян Чэн, но не провёл там и минуты. Он вылетел, как ошпаренный, и стал метать грозный взгляд в разные стороны, словно искал жертву. Вэй Усянь не выдержал и громко прыснул со смеху. — Немедленно встань передо мной, бездельник! — прошипел Цзян Чэн сквозь зубы. Вэй Усянь вывалился из своего укрытия, держась за живот, и скоро оказался в покоях Главы Цзян, почему-то на полу — он так смеялся, что ничего не понял. Должно быть, Цзян Чэн швырнул его внутрь, чтобы не привлекать внимание. — Что за дурацкая забава! Глупость! Ребячество! Цзян Чэн прошёл мимо Вэй Усяня, беспорядочно размахивая руками. — О, Глава Цзян предпочитает другие позы? Что ж, мне ничего не стоит попросить слуг принести подушки разных форм, — невозмутимо ответил Вэй Усянь и, поднявшись на ноги, уже приблизился к порогу, когда Цзян Чэн схватил его за руку. — Ты!… Ты-ы!… — Он прямо задыхался от возмущения и не мог подобрать нужных слов. — Тебя так легко смутить, А-Чэн, — сказал Вэй Усянь искренне. Выражение его лица как-то подобрело. Цзян Чэн не ожидал таких резких изменений, а потому совершенно не сопротивлялся, когда Вэй Усянь обхватил его запястье и, приподняв, прислонил к своей груди. — Чувствуешь, как бьётся? Я тебя хочу. Не стыдись этого. Цзян Чэн резко отвернулся и впечатал взгляд куда-то в стену — только бы не видеть этих наглых глаз. Язык прилип к нёбу, как от жажды. Вэй Усянь с удовольствием наблюдал, какими острыми вдруг стали черты его лица, особенно угол между челюстью и шеей. Кожа там наверняка тонкая — одно только прикосновение языком может свести Цзян Чэна с ума. Вэй Усянь приблизился к нему ровно на один шаг и нежным движением заправил седую прядку за ухо, как бы нечаянно проведя пальцем по контуру губ. Цзян Чэн приоткрыл рот и постарался тихо выдохнуть; щёки вспыхнули алым, а в паху разлился знакомый по вчерашнему вечеру жар, тягучий и унизительный. Как же он был слаб! Это он, Вэй Усянь, привык к такому! Как мужчина может не устыдиться желанию взять другого мужчину? И всё же прямо сейчас больше всего на свете Цзян Чэн мечтал о том, чтобы Вэй Усянь встал на колени и… — Уходи, у меня есть дела, — вымученно потребовал он одновременно с выдохом. — Это просто невыносимо, — буркнул Вэй Усянь и прильнул к Цзян Чэну. Он резко пригвоздил его к стене, поймав губы в долгий, требовательный поцелуй, вжимающий шею Цзян Чэна в плечи. Вэй Усянь ловко отбросил полу длинной накидки коленом и упёрся им в напряжённую мышцу чужого бедра. Ладонь ловко скользнула под ткань штанов и сомкнулась у самого основания разбухшего члена. Цзян Чэн глухо простонал — прямо в приоткрытый рот Вэй Усяня — и вцепился обеими руками в его запястье. Он дёрнул вверх, словно пытаясь убрать руку, но пальцы только крепче сжались на тёплой коже, чем выдали его истинное желание. — Скажи, что хочешь меня, — приказал Вэй Усянь на ухо Цзян Чэну и сдавил его член пальцами. — Скажи, что хочешь меня, и я исполню любое твоё желание. Цзян Чэн дышал через рот и ничего не мог из себя выдавить, но таз непроизвольно двинулся вперёд и назад, требуя наконец продолжить ласки. — А-Чэн, этого не стоит стесняться, — терпеливо продолжил Вэй Усянь. — Ты весь дрожишь, я могу помочь с этим. Просто скажи, что… — Я хочу тебя! — выпалил Цзян Чэн. — Сделай своим поганым ртом хоть что-нибудь полезное! От неожиданности Вэй Усянь даже отпрянул. Тогда он увидел влажные глаза Цзян Чэна: всё то, что не могло выйти наружу в течение двадцати лет и не успело за вчерашний вечер, хотело вылиться одной волной сегодня. Как же бедняге было тяжело сдерживать своё желание! Тогда Вэй Усянь не медлил больше ни секунды. Он упал на колени, оттянул край штанов и взял головку в рот, слабо надавив губами. Из груди Цзян Чэна вырвался тонкий стон, совсем как у юной девы. И как его горло было способно на такой звук? Вэй Усянь плавно перекатывал язык по головке, особенно уделяя внимание ложбинке посередине кончиком языка. Не без удовлетворения он заметил, что член Цзян Чэна уже начал выделять естественную смазку, то есть действия Вэй Усяня наверняка были ему приятны. Понимая, что вынести вид снизу шансов нет, Цзян Чэн откинул голову назад; по ногам пробежала позорная дрожь, а гордая осанка превратилась в согнутую спину. Да, он хотел Вэй Усяня. Он хотел тепло не только его рта, но и… Цзян Чэн снова протяжно простонал, потому что Вэй Усянь наконец-то взял его член до основания и, втянув щёки, стал двигать головой взад и вперёд, буквально вытягивая цзин из Цзян Чэна. Если тот поначалу просто трясся, то теперь время от времени судорожно дёргался, не в силах совладать с собственным телом. Тогда руки Вэй Усяня обвели сначала икры, затем бёдра и, протиснувшись под ткань, нашли упругие ягодицы. Мягкой кожи на них совсем не оказалось, и, поняв, что ухватиться не за что, Вэй Усянь просто надавил на них так, чтобы член сам проник в его горло ещё глубже. С выдвинутым вперёд тазом Цзян Чэн больше не мог полноценно опираться на стену и был вынужден схватиться за полку стоящего поблизости стеллажа, откуда тут же упали и разбились несколько чаш, и вместе со звоном осколков на щёки Вэй Усяня брызнула тёплая сперма. Блестящая от пота грудь — Вэй Усянь даже не заметил, как Цзян Чэн распахнул одежды — вздымалась часто и рывками, а хриплое дыхание смешалось со стоном. — Глава Цзян явно не успел насладиться сполна. Я прав? — улыбнулся Вэй Усянь. Поднявшись, он пошатнулся. Ноги затекли, но Вэй Усянь был доволен. — Идём. — Цзян Чэн схватил Вэй Усяня за предплечье и повёл за собой, к постели. — Я хочу тебя снова. — Что-что? Цзян Чэн рванул его за руку и резким толчком в спину швырнул на кровать. Вэй Усянь коротко ахнул и тут же утонул лицом в пышных одеялах. Он хотел приподняться и обвинить Цзян Чэна в лишней грубости, но тяжёлая ладонь уже припечатала его живот к жёсткому матрасу. Оголённые ноги тут же покрылись гусиной кожей: Цзян Чэн с треском стянул штаны с Вэй Усяня. — Цзян… — «Чэн» сорвалось на восторженный стон: чужая ладонь сжалась на члене и резко потянула его вниз. На покрывало упало несколько выдавленных полупрозрачных капель. — Где ты… Ох! Он почувствовал холод металла на коже, и вдруг одна из его ягодиц отодвинулась под давлением пальцев Цзян Чэна. Вэй Усянь попытался приподняться на локтях, чтобы посмотреть назад, но Цзян Чэн притянул его таз к себе — оставалось только смирно лежать. Вдруг Вэй Усянь почувствовал, как внутри него оказалось что-то мокрое и горячее. Это был язык! Вэй Усянь глухо простонал в рогатую подушку и вцепился в неё пальцами. Колени сами собой стиснули крепкую шею Цзян Чэна, но тому, казалось, удушение пришлось по нраву. Он вылизывал Вэй Усяня как-то дразняще, время от времени вводя язык в розоватое колечко, словно и сам не знал, что делать — просто наслаждался своим положением. Свободная рука не забывала ласкать напряжённый член, и Вэй Усянь не знал, что доведёт его раньше. Оргазм накрыл внезапно. Вэй Усянь издал нечто похожее на крик удовольствия и выгнулся в спине, но Цзян Чэн почти не заметил этого: не хватало воздуха. Когда Вэй Усянь смог разлепить веки, то обнаружил себя уткнувшимся щекой в мокрое от пота и слюны одеяло. Надо собрать мысли в кучу… Тело ломило от неудобной позы, но сил пошевелиться не было — он смог только перевернуться на спину и приподнять голову, чтобы увидеть Цзян Чэна. Тот сидел рядом, вытирая рот тыльной стороной ладони и тяжело дыша. — У тебя… у тебя ведь нет смазки? — Как ты сам думаешь? — Проклятье… Вэй Усянь взглянул на окно. Уже начинало темнеть, и ему вдруг стало холодно. — Я могу прийти завтра? — осторожно поинтересовался он. — Нет, — ответил Цзян Чэн не задумываясь. — Оставайся здесь.< … >
Они не успели провести вместе и трёх ночей, как вдруг Цзян Чэна свалило тяжёлой простудой. Лоб пылал жаром круглые сутки, он не мог спать и просто дрожал от озноба столько часов, сколько могло выдержать его тело, а потом погружался в недолгое забытье. Тупая боль проникла даже в кости и полностью лишила Цзян Чэна способности думать. Пусть он строго запретил говорить о своей болезни вне резиденции четы Цзян, вскоре слух разлетелся по всей Пристани Лотоса. Все от мала до велика с особой тревогой шушукались о том, что Глава Цзян совершенно ослаб, раз его одолела обыкновенная простуда. По прошествии двух недель поднялась самая настоящая паника. Изо всех щелей доносились слова проклятья в сторону Старейшины Илин, который лишил Саньду Шэншоу последних сил, и народ часто собирался для того, чтобы направить Небесам молитву о здоровье и благополучии их правителя. Тогда же в Юньмэн прибыл Цзинь Лин, чтобы временно исполнять обязанности Главы ордена. Люди с большим интересом заглядывали ему в лицо, силясь догадаться, о чём же он думает… Самые смелые простаки утверждали, что Глава Цзян уже мёртв. — Здравствуй, дядя, — сказал Цзинь Лин ровным голосом и поклонился, как положено. Всем своим видом он показывал, что совершенно не переживает из-за происходящего, но когда Цзян Чэн собрался приподняться, чтобы не беседовать лёжа, тут же растерял всё своё бесстрастие и бросился к дяде, чтобы остановить его. — Тебе нужен покой, прошу, оставь формальности. Держа Цзян Чэна за плечи, Цзинь Лин аккуратно присел на край кровати. Он стал носить тонкие косы, которые уходили в высокий хвост. В те, что начинались от ушей, были вплетены золотые ленты. Тонкие брови больше не придавали лицу выражение постоянного удивления, а выразительно изгибались над тёмными миндалевидными глазами, с небольшой претензией смещаясь к переносице. Полностью сошла детская припухлость, подбородок заострился. Схожесть с Молодой Госпожой теперь заключалась лишь в его характере — Цзинь Лин больше не был мальчиком, не был даже подростком… Цзян Чэн долго рассматривал его, и сердце болезненно сжималось при осознании, что этот красивый и талантливый юноша, его родная кровь, полностью готов к управлению орденом. Двумя орденами, если Цзян Чэн умрёт. — Как твоё здоровье, дядя? Тебе ведь уже лучше? — спросил Цзинь Лин. Непрерывный взгляд дяди слегка озадачил его. — Да, — прохрипел Цзян Чэн. Он стыдился своего состояния, а потому поспешил перевести тему: — Ты прибыл один? — Нет, дядя, я приехал вместе с Лань Сычжуем. Цзян Чэн напрягся: — Зачем он здесь? — Мы… Мы охотились вместе, когда я получил известие о… о том, что необходим ордену на некоторое время. Лань Сычжуй пробудет здесь до завтрашнего вечера: нас пришлось проделать большой путь. — Ясно, — ответил Цзян Чэн и лениво перевёл взгляд на окно. — Будь осторожен с ним. Цзинь Лин вопросительно посмотрел на дядю. — Ты присоединился к охоте на Вэй Усяня, — пояснил тот. Горло с трудом пропустило огромный ком. Цзинь Лин сжал челюсть, приготовившись к брани. — Да… — Ступая по выбранному пути, не посрами честь своей матери. Она была проницательна и умна. Цзинь Лину не нравилось, что дядя заговорил о покойниках, однако больше всего он был удивлён тому, что дядя спокойно принял его решение. — Конечно!… — ответил Цзинь Лин. — Если… Если вы поймаете Вэй Усяня… Голова вдруг разразилась жуткой болью, словно на ней рывком затянули кожаный пояс. Цзян Чэн резко присел и прислонил к носу указательный палец. — Дядя, не вставай! Цзинь Лин снова схватил его за плечи и попытался уложить, но ничего не вышло. Цзян Чэн убрал руку от лица и положил её на плечо Цзинь Лина, так, словно то, что он хотел сказать, было крайне важно. Тогда же, минуя алый отпечаток, из носа потекла толстая струйка крови, которая тут же испачкала постельное бельё. — Дядя… — Если вы поймаете Вэй Усяня, приведи его ко мне, Цзин Лин, — почти умоляюще заговорил Цзян Чэн. Он спешил. — Если поймёшь, что это невозможно, убей его сам. Ты понял, что я сказал? Ты понял?! Не позволяй никому другому сделать это! — Дядя, клянусь, я… — Молчи! — Крови было так много, что зубы Цзян Чэна тоже стали красными. Он выглядел пугающе. — Покажи Лань Сычжую… покажи ему… заброшенную… Цзян Чэн схватился за затылок. Испорченная ци заметалась в теле, ища выход. Было такое чувство, словно по венам перекатываются мелкие шипованные шарики. От страха Цзинь Лин потерял дар речи. Он выдернул руку из мёртвой хватки Цзян Чэна и вылетел из цзинши, а потом заорал во всё горло: — Врачевателя сюда! Срочно!< … >
Когда Цзян Чэн очнулся, Вэй Усянь был рядом. Он забрался к нему в постель и положил голову Цзян Чэна себе на грудь. — Разве Главе ордена можно спать так долго? — нежно спросил Вэй Усянь, когда понял, что Цзян Чэн проснулся. — А-Чэн… Как ты? — Возвращайся к себе, Вэй Усянь, срочно. — Что? — улыбнулся Вэй Усянь. — Меня никто не заметил, не переживай попусту. — Нет… Лань Сычжуй… Если Цзинь Лин ушёл не так давно… — Я здесь меньше часа. Залез сразу после того, как он ушёл, — подсказал Вэй Усянь. — Лань Сычжуй находится в заброшенной части Пристани Лотоса. Вэй Усянь не помнил, как прощался с Цзян Чэном. Нужно было спешить. Он бежал по людным улицам, скрывая лицо в глубоком капюшоне: на обход не было времени. Если Цзян Чэн сказал, что Лань Сычжуй пришёл туда сегодня, значит, это их последняя возможность увидеться. Добравшись до заброшенной части Пристани Лотоса, Вэй Усянь стал осторожно искать двух молодых людей. Послышался голос Цзинь Лина: — Я решительно не понимаю, зачем дядя попросил показать тебе это место… Не могу поверить, что и у тебя нет никаких соображений. — Должно быть, Глава Цзян находился в состоянии бреда, — предположил Лань Сычжуй. Он не хотел звучать грубо и всё же сказал, как есть. Цзинь Лин зашёл в ближайшую беседку и упал на скамью. Поставив локти на колени, он отчаянно упал лицом в раскрытые ладони и замер. Рука Лань Сычжуя опустилась на его бедро. Не жалея белых одежд, он присел перед Цзинь Лином на корточки. — Закрой своё сердце для ранней печали, А-Лин. — Брови Вэй Усяня удивлённо взметнулись вверх. А-Лин? — Ты должен верить в лучшее и молиться. Твой дядя поправится. — Как такое вообще могло произойти! — воскликнул Цзинь Лин. — Даже самые слабые заклинатели забывают, что такое простуда, после шестнадцати лет… — Я хочу остаться в Юньмэне до выздоровления Главы Цзян. — Не стоит. — Ты изведёшь себя, А-Лин, и я лишусь спокойствия вместе с тобой. «В каких отношениях находятся эти двое?» — подумал Вэй Усянь. Впрочем, нужно было торопиться. Задерживаться здесь они не станут. Вэй Усянь пробрался к старому клёну и сорвал один лист. Он провёл по нему пальцами. По жилкам пробежался слабый красный свет. Вэй Усянь неслышно дунул на ладонь, и лист полетел вперёд, как по ветру. Единственное, что выдавало неестественность этого полёта, — слишком уж прямая траектория. Лист приземлился на кисть Лань Сычжуя, и тот сразу же обернулся на клён, за которым увидел немую фигуру Вэй Усяня. Его рот открылся и тут же закрылся. — А-Лин, отдохни немного, — сказал Лань Сычжуй, и Цзинь Лин уснул. — Прости. Лань Сычжуй аккуратно уложил Цзинь Лина на скамью и поспешил найти Вэй Усяня: действие заклинания, благодаря которому Цзинь Лина одолел сон, было недолгим. — Учитель Вэй! Учитель Вэй! Пока Лань Сычжуй звал Вэй Усяня, он больше походил на А-Юаня, хотя теперь это был не мальчик и даже не юноша — мужчина. Он стал носить длинные передние пряди, какие были у Лань Ванцзы до супружества, а также перестал собирать волосы в хвост. — Я думал, что больше никогда не увижу Вас! Так вот почему Глава ордена Цзян приказал Цзинь Лину привести меня сюда… — Лань Сычжуй нахмурился, словно о чём-то догадавшись. — Неужели… — Цзян Чэн приютил меня, — подтвердил Вэй Усянь. — Я… Я желаю Главе Цзян скорейшего выздоровления… — искренне сказал Лань Сычжуй, взволнованный неожиданностью ситуации. — А Вы… Учитель Вэй, Вы здоровы? — Я потерял много сил во время того заклинания, — честно ответил Вэй Усянь. — Однако Цзян Чэн позаботился обо мне, и теперь мне лучше. — Путь тьмы оскверняет не только тело, но и душу… — протянул Лань Сычжуй и опустил взгляд. Его влажные ресницы заблестели, совсем как у Лань Ванцзы. — Лань Сычжуй, позволь мне быть с тобой честным, — начал Вэй Усянь. — Я долго представлял нашу с тобой встречу и не раз репетировал речь, однако теперь в мыслях лишь пустота… — Учитель Вэй, я никогда не поверю, что Ханьгуан-цзюнь погиб из-за Вас, — поспешил сказать Лань Сычжуй, прекрасно понимая, что гложет Учителя. — Ханьгуан-цзюнь был… был готов отдать свою жизнь за любого из вас. Я верю в это искренне, клянусь Вам. — Почему ты говоришь «за любого из вас»? — Я перенял это у Цзэу-цзюня. — Но Лань Сичэнь ненавидит меня. — Да, — честно ответил Лань Сычжуй. — В ордене не принято говорить об этом, ведь Цзэу-цзюнь — Первый Нефрит ордена Гусу Лань, Глава ордена Гусу Лань и просто образцовый адепт… И всё-таки в его сердце теперь живёт ненависть. Одна половина адептов выражает молчаливое согласие, другая полностью разделяет это чувство. Случившееся с Ханьгуан-цзюнем… висит над Облачными Глубинами чёрной, тяжёлой тучей. Мы никогда не оправимся от этой потери и нескоро исцелим наши сердца. — Прости меня, Лань Сычжуй. О, прости меня… В глазах Вэй Усяня встали слёзы. Как же он был виноват перед Лань Сычжуем, перед всем орденом Гусу Лань… — Учитель Вэй, — сказал Лань Сычжуй спустя какое-то время. Горло пережало спазмами, он старался не плакать. — Вы ошибочно полагаете, что я присоединился к одной из этих групп. Ханьгуан-цзюнь научил меня безусловной любви к Вам. Прошу… Просто не забывайте о нём, как он не забывал о Вас. Острый укол совести заставил Вэй Усяня начать сомневаться в правильности решения остаться в Юньмэне с Цзян Чэном. Он поморщился, стараясь отогнать постыдное воспоминание об их последнем сексе с ним. Ещё не успел закончиться траур, а Вэй Усянь уже лёг в постель с другим мужчиной! Он больше не мог смотреть Лань Сычжую в глаза. — Было бы правильнее отправить меня к нему… — тихо произнёс Вэй Усянь. — Ведь мы вместе встали на тропу самосовершенствования. — Не говорите так. Некоторое время им пришлось стоять молча, пока Вэй Усянь, сжав длинный рукав Лань Сычжуя, не начал говорить: — Лань Сычжуй, у меня есть просьба. — Просите что угодно, учитель Вэй. — Если Лань Сичэнь когда-нибудь узнает о том, что Цзян Чэн спас меня, убеди его оставить это в тайне.< … >
Грудь Цзян Чэна много вздымалась в такт его ровному дыханию. Он симулировал сон, лёжа в объятиях Вэй Усяня. От его руки, лежавшей между ними, слабо пахло апельсинами: выкрал несколько плодов по дороге. Вэй Усянь тяжко вздохнул, а потом прислонился губами к горячему лбу Цзян Чэна. Глаза он не закрывал, тупо глядя вперёд. Лань Ванцзы погиб ради этого. Ради того, чтобы Вэй Усянь мог обнимать Цзян Чэна, целовать его, улыбаться ему, заниматься с ним любовью. Когда кровь покидала тело, понимал ли Лань Ванцзы, что сердце его супруга принадлежит другому мужчине? Жалел ли он о своём выборе? Проклинал ли Вэй Усяня? Если нет… Что за жизнь — самозабвенно отдаться такому эгоисту… — Сейчас выпрыгнет из груди. — Что? Вэй Усянь отстранился и посмотрел на Цзян Чэна. Он был сонный и уставший. — Хочу сказать, то, о чём ты думаешь, заставляет тебя переживать. — Я чувствую, что не заслужил того, что имею сейчас, — честно признался Вэй Усянь. Цзян Чэн не хотел слышать этого. — Лань Ванцзы отдал жизнь за то, чтобы у тебя был выбор. Твоё счастье делает его жертву осмысленной, — просто объяснил он. — Но разве я не обманывал его? — Скажи, Вэй Усянь: ты вышел замуж за Лань Ванцзы, потому что хотел сделать ему больно? — Нет… Я думал, что так правильно. Я пытался забыть. — Поиск истинного пути всегда искренен. — Вэй Усянь был уверен, что Цзян Чэн процитировал какого-то государя, но не мог вспомнить, какого. — Ты дал Лань Ванцзы ту любовь, на которую был способен, пусть твоё сердце не принадлежало ему всецело. Но морального баланса не существует, Вэй Усянь. У Цзян Чэна снова пошла кровь носом. Вэй Усянь бережно прислонил к нему белый платок, а потом сказал виноватым голосом: — Прости, что говорю это, когда ты… — Нет, — перебил Цзян Чэн. — Мы достаточно молчали. Говори обо всём, что приходит тебе в голову. Лицо Вэй Усяня тут же разгладилось, а губ коснулась лёгкая полуулыбка. — Ты только выздоравливай, А-Чэн, — ласковым, надтреснутым голосом попросил он.< … >
На поправку Цзян Чэн пошёл только через месяц. Случай такой тяжёлой простуды у заклинателя высокого уровня заинтересовал врачевателей со всего заклинательского мира, и несмотря на сопротивление самого Цзян Чэна, вскоре в его цзинши собрался целый консилиум самых ценных представителей древнекитайской медицины. Совместными стараниями им удалось поставить Главу Цзян на ноги. Ему рекомендовали временно отказаться от трат духовной энергии, однако с тем же успехом можно было попросить перестать быть заклинателем. Цзян Чэн чувствовал себя шестнадцатилетним мальчишкой, который лишился Золотого Ядра, и, стараясь избежать этого противного ощущения, совершенно не скупился во время тренировок и вскоре стал страдать частыми головными болями и носовым кровотечением, но по крайней мере больше не мучился от лихорадки. Каждое утро, сразу после пробуждения, он первым делом вызывал «Цзыдянь», убеждаясь в том, что духовные силы ещё не покинули его. Вэй Усянь теперь часто ночевал с Цзян Чэном, и, просыпаясь от тихого треска, вспоминал слова врачевательницы: «Если они больше не пересекутся, здоровью Главы Цзян больше ничего не будет угрожать». Однако, замечая, что Вэй Усянь больше не спит, Цзян Чэн тут же возвращался в постель и устраивался у него на груди, как большая, но ласковая кошка. Под тяжестью его тела к Вэй Усяню возвращалась вера в то, что Цзян Чэн здоров и силён, как раньше, и он спокойно засыпал. Они стали часто выбираться в лес и проводили там долгие часы: охотились под солнцепёком, купались в тёплой заводи, а после, мокрые и пахнущие тиной, занимались любовью в высокой траве. Перед тем, как уйти, мужчины задерживались на узком пологом склоне, с которого открывался вид на Пристань Лотоса. Вэй Усянь ложился на колени Цзян Чэна, закрывал глаза, и тогда разговор завязывался сам собой. — Когда уедет Цзинь Лин? Неужели в Ланьлине совершенно нечем заняться? — спросил Вэй, не открывая глаз. — Дела ордена Ланьлин Цзинь меня совершенно не интересуют. Если Цзинь Лин накопит проблемы, то будет решать их самостоятельно. — Благо, поддержку ему оказывает сам Верховный Заклинатель. Сказав это, Вэй Усянь приоткрыл один глаз и бросил на Цзян Чэна быстрый взгляд. Он давно искал возможность поговорить о Не Хуайсане и наконец-то смог удачно вплести эту нить в их беседу. — Не Хуайсан заботится о нём, как о собственном сыне, — продолжил Вэй Усянь, потому что Цзян Чэн хранил молчание. — А-Чэн, мне любопытно. Расскажи, как у них вышло сблизиться. — Молодому Главе ордена нужно иметь хорошие связи в заклинательском мире, а Цзинь Лин вовсе не глуп. Я учил его тому, что выгода — лучший повод для дружбы. Ответ Цзян Чэна совершенно не устроил Вэй Усяня. Пришлось надавить: — И всё-таки ты упоминал, что сам поддерживаешь контакты с Не-сюном. — Что с того? Вэй Усянь прикусил внутреннюю сторону губы. Если между этими двумя действительно что-то было, то закончилось некрасиво и, скорее всего, по вине Цзян Чэна: тяжёлый характер Главы Цзян дано вынести не каждому. И всё же что-то подмывало Вэй Усяня думать, что Цзян Чэн обманывает самого себя, отказываясь верить в серьёзность чувств к Не Хуайсану. В груди разрасталось глухое раздражение. — Пора уходить. В резиденцию четы Цзян они возвращались молча. Цзян Чэн хотел сказать или сделать что-нибудь утешительное, но ему решительно не хватало опыта. Он просто надеялся, что Вэй Усянь сам забудет о своих переживаниях. — Довольно, Цзян Чэн! — воскликнул Вэй Усянь. Он сидел на кровати в позе лотоса, наблюдая за тем, как Цзян Чэн полирует свой «Саньду». — Скажи прямо: было у вас что-то или нет? — Как ты смеешь спрашивать меня о таком? Цзян Чэн даже не обернулся. — Да или нет? — С каких пор тебя так сильно волнует моё прошлое, Вэй Усянь? Бессовестный, — тихо добавил он. Быстрым шагом Вэй Усянь подошёл к Цзян Чэну и, положив руку ему на плечо, повернул на себя. Сердце стучалось быстро-быстро. — Что ты хочешь этим сказать? Цзян Чэн нехотя поднялся и встал напротив Вэй Усяня. Смерив того недобрым взглядом, он скрепил пальцы в замок за спиной и проговорил: — Хочу сказать, что тебе не было до меня дела, ведь в юности ты был борец за справедливость. Теперь, будь добр, не требуй от меня отчётов. — Ты… — прошипел Вэй Усянь сквозь зубы, а потом шумно втянул воздух через нос. Как бы Вэй Усянь ни хотел прибегать к этому, оставалось лишь одно: — Твоя ци приходит в движение благодаря моему Золотому Ядру. В то время я сделал максимум возможного для тебя! — И ты смеешь меня этим упрекать? Давняя, горькая обида пережала горло тяжёлым комом, сделав голос Цзян Чэна низким и грубым. Дыхание стало неровным, и плечи его вздымались вверх-вниз, как у испуганного мальчишки. — Разумеется, нет! Но ведь я лишил себя счастливого будущего, лишь бы оно было у тебя… И тогда Цзян Чэн выпалил: — Я тоже! В день, когда мы бежали от преследования приспешников из ордена Вэнь, я лишился Золотого Ядра, защищая тебя! На лоб Цзян Чэна упала седая прядка. Когда он нервно мотал головой, та судорожно тряслась, словно хотела спрыгнуть с его лица. Повисла мёртвая тишина. — Что… что ты сказал? Золотое Ядро… Если Вэй Усянь отдал его Цзян Чэну, то не мог прийти на тот праздник Новой Весны с «Суйбянем». Если Вэй Усянь отдал его Цзян Чэну, то на том празднике Новой Весны не могли присутствовать сестра, матушка, отец и Цзинь Цзысюань. Этого праздника Новой Весны попросту не было! Рваные раны на голове Цзян Чэна зашивали самые искусные врачевательницы Облачных Глубин, используя специальные нити, которые рассасывались сами собой. Он часто раздражался из-за ощущения стянутости, но ни разу не страдал от боли; теперь же казалось, словно швы разошлись, а в обрывках ткани кто-то ковырялся тонкими иглами. К лицу резко прилила кровь, стало жарко, но почему-то перестала болеть голова — впервые за долгое время. Тогда же Цзян Чэн понял, что ему тяжело стоять. Рот Вэй Усяня открывался и закрывался, но Цзян Чэн ничего не слышал. Он бегал глазами по этому страшному помещению и думал о том, что ночью слуги запустят красивые фейерверки, и в общей суете нельзя забыть пожелать матушке добрых снов. Резко зажгло язык, Цзян Чэн закашлялся и согнулся от приступа тошноты. Будь проклят пёс Вэй Усянь с его пельменями! Где я? Цзян Чэн выхаркал сгусток крови, но тошнота не прошла. Взрывались фейерверки. Так громко, словно залпы проделывали дыры не в небе, а в его черепе. Он встал на колени и оперся руками о пол, чувствуя, что его вот-вот вывернет. Кто-то тормошил его за плечи. Это, наверное, Вэй Усянь хочет дать платок. Они целовались, и Цзян Чэн переволновался. Как же тошнит. Нельзя испачкать шубку, которую расшила сестра. Одной рукой Цзян Чэн начал гладить собственную шею, пытаясь найти воротник шубки. Он наткнулся на чью-то ладонь, а потом увидел перед собой красивое лицо Вэй Усяня. — Где моя кровь? — спросил он, сдерживая позыв к рвоте. — Что? — Вэй Усянь стоял на коленях перед Цзян Чэном, придерживая того за плечи. — Ты меня слышишь? Что с тобой? Тебя тошнит? — Конечно, тошнит, приготовленная тобой еда может убить! — Я ничего не готовил! — простонал Вэй Усянь. — Что ты сказал про Золотое Ядро? — Золотое… А… Кровь хлынула изо всех цицяо. Плечи провалились, высвободив согнутую спину. Цзян Чэн что-то прошептал и прижал ладонь к затылку — срединной части управляющего канала, — а после, потеряв силы, грузно свалился на бок и больше ни на что не реагировал. — Цзян Чэн! — заорал Вэй Усянь. Он лёг грудью на пол, чтобы заглянуть ему в лицо, и вымазал щеку в крови. — Прости меня, Цзян Чэн, прости меня, приди в себя, прошу. О, что мне делать, Цзян Чэн… Как же так… Вэй Усянь выпрямился и с отсутствующим выражением лица прислонил ладонь к губам. Язык обжёгся о металлический привкус крови. — Я позову на помощь, Цзян Чэн, подожди немного! Вэй Усянь вскочил на ноги и за считанные секунды преодолел расстояние до двери. Едва не выбив её, он вылетел в коридор и больно столкнулся с кем-то лоб в лоб. — Прошу прощения! — протараторил он и приподнялся на руках. Немного кружилась голова. — Главе Цзян срочно нужна по… — Лучше не двигайся. Вэй Усянь нервно сглотнул. На нежную кожу шеи давило тонкое лезвие изысканного кинжала. — Цзинь… Лин…Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!