Помнить

      Лодка мягко ткнулась носом в причал, и Элой первой спрыгнула на доски, протянув руку Бете. Альва ждала их на берегу. Когда Элой подошла ближе, её глаза, всегда полные искреннего интереса, на миг сузились, словно она уловила что-то, что еще не было произнесено. — Вы обе… Что-то изменилось. Бета бросила взгляд на Элой, и та слегка кивнула, разрешая ей сказать. — Альва… — Бэта выдохнула, будто решаясь. — У нас будет ребенок. Альва на секунду прикрыла рот рукой. Ее глаза блеснули, она шагнула ближе и заключила обеих в объятия. — Это… больше, чем просто новость.       Волны за спиной глухо перекатывались, и казалось, что весь этот крошечный остров на миг стал сердцем мира, где можно было просто стоять втроем и слушать, как море дышит.       Они втроем заняли небольшой дом у края деревни. Альва с утра уходила в хранилище знаний, возвращаясь с глазами, сияющими от найденных медицинских записей. Бета часами сидела рядом с ней, они переводили записи, спорили. На столах в их временной лаборатории лежали аккуратно рассортированные бумаги, вырезки, схемы — всё, что могло пригодиться в будущем. Иногда Альва читала вслух древние записи о рождении детей в старом мире, порой слишком подробные, а Бета возилась с инструментами, внося поправки в оборудование, которое должно было помочь при родах. Элой же все чаще уходила одна. Иногда ей казалось, что дни тянутся слишком медленно, словно само время стало вязким, как смола. Элой всё реже брала лук. Поначалу руки сами тянулись к оружию, привычка велела уходить в охоту, но теперь страх — новый — держал её возле дома. Она не собиралась рисковать.       Каждый вечер Элой ходила к краю острова, туда, где камни обрывались в море. Смотрела, как солнце тонет в море и вспоминала, как он умел быть рядом, не сковывая, и как будто видел в ней больше, чем она сама могла в себе разглядеть. И в такие моменты она ловила себя на том, что говорит вслух, тихо, почти шепотом: — Ты бы его любил…       Иногда по вечерам они ужинали вместе прямо у входа в дом, слушая море. Бета и Альва спорили о найденных записях, перебивая друг друга, а Элой почти не вмешивалась — больше слушала, чем говорила. И вдруг, в один из таких вечеров, когда разговор стих и остался только шум волн, она произнесла: — Он умел слушать, — неожиданно сказала Элой, глядя куда-то мимо. — Даже когда злился… всё равно слышал. Альва, подперев щеку рукой, мягко улыбнулась: — Это редкость. Особенно у воинов.       Элой чуть кивнула, но замолчала, и тишину заполнил шум моря. Через минуту она продолжила — как будто сама с собой: — И любил провоцировать, — Элой чуть усмехнулась. — Как будто проверял, когда я сорвусь. Кажется, ему нравилось, что у него не выходит. А потом слова иссякли. Они замолчали, и тишина снова заполнила всё вокруг. Так тянулись дни — длинные, вязкие, похожие друг на друга.       Недели, что она жила на острове, казались растянутыми до бесконечности. Этой тишиной Элой так и не научилась дышать. Впервые в жизни ей некуда было идти, не за кем гнаться, некого спасать. Ни охоты, ни миссий. Только море, один и тот же шум волн.       Её дни складывались в одинаковые круги: выйти к побережью, пройтись вдоль скал, сесть там, где ветер бьёт сильнее всего. Она слушала, как сердце стучит медленно, непривычно размеренно.       Она жила на острове уже долго, но всё это время обходила стороной убежище, где они с Гелисом укрылись всего на несколько дней, но тех дней оказалось достаточно, чтобы они врезались в память глубже любого шрама.       Каждый раз, когда Элой проходила по тропе к холму, сердце сжималось. Но теперь её ладонь сама легла на живот, и в этой новой тяжести она вдруг почувствовала решимость вернуться туда, где Гелис был жив, и казалось, ничто не сможет разрушить этот мир.       Она толкнула дверь, и та поддалась со знакомым скрипом. Внутри было темнее, чем снаружи, но свет пробивался сквозь узкие окна. Пыль лежала ровным слоем, а по углам висели паутины. Элой сделала несколько шагов, зажмурилась и глубоко вдохнула, пытаясь справиться с нахлынувшими чувствами. …Однажды утром всё было точно так же. Воспоминание стало осязаемым. На ней легкая туника, ткань колышется от сквозняка, волосы свободно падают на плечи. Она проснулась первой, и, стараясь не разбудить Гелиса, выскользнула из постели. Она идет к кувшину с водой босиком, стараясь ступать бесшумно. — Стой, — раздается за спиной низкий голос. Она не оборачивается. Сердце начинает биться чаще. Гелис подходит бесшумно, как хищник. Его рука касается её плеча, отводит волосы в сторону. Теплое дыхание у её шеи. Его губы медленно касаются кожи. Он прижимается ближе, ладонь обхватывает её талию, вторая скользит вверх по бедру. Медленно, мучительно медленно. Элой тихо, прерывисто вдыхает ртом. Она дрожит. От его дыхания на коже, от силы, с которой он держит её, от собственного желания. Она хочет, чтобы это не заканчивалось: поддаться порыву, заснуть, когда закончатся силы, чувствуя его рядом, проснуться в тех же руках — и снова, и снова, по кругу, пока не исчезнет мир. Открыла глаза — одна в пустом убежище. Тишина.       Мысли возвращались к Гелису слишком часто. Воспоминания приходили сами и вместе с ними накатывала и пустота. Она чувствовала себя потерянной, и ночами подолгу не могла уснуть, вглядывалась в темный потолок, ловила биение крови в висках, ждала, когда усталость победит. И в эту ночь все было так же, она ворочалась, закрывала глаза, снова открывала — и вдруг, в полусне, ощутила рядом тяжесть, знакомое тепло. Она знала это чувство. Он был здесь. Элой, не задумываясь, прижалась к нему, прячась лицом в его грудь. Тепло окутало её, унося страхи, и тревога растворилась, словно никогда не существовала. — Мне приснился кошмар… — прошептала она. — Это просто сон, — отозвался он и обнял её крепче.       В этом прикосновении было столько знакомой силы и защиты, что дыхание Элой стало ровным. Она лежала, не двигаясь, позволяя наваждению держать её, и впервые за долгое время чувствовала себя дома. Проснувшись на рассвете, она лежала одна. Занавески колыхались от ветра, снаружи шумели волны, а пустота рядом давила на грудь почти физически.       Элой долго смотрела в потолок, не шевелясь, пока слезы текли по ее вискам. И вдруг ощутила легкое, едва ощутимое движение внизу живота. Она задержала дыхание, прикладывая ладонь к себе, и с непониманием, с потрясением ощутила первое шевеление ребенка.