Страшный чёрный пёс

      Дорога до дома выдалась спокойной: на обоз никто не напал, ни одно колесо не отвалилось на ходу, не пала ни одна лошадь, и даже на привалах им попадались исключительно воспитанные волки, смотревшие на них из леса голодными глазами, но так и не решавшиеся выйти к огню. Когда на горизонте замаячил Верхний замок, а никакой неприятности так и не случилось, Ян расслабился окончательно.       Хотя мог бы и догадаться: с его-то удачей неприятность просто-напросто обогнала их неторопливую процессию и теперь ждала прямиком за родными воротами.       Невнятный гомон и бабьи причитания, которым пан легкомысленно не придал значения, были слышны ещё на подъезде к мосту. Неладное он заподозрил, когда — первый из всего обоза — проезжал мимо дозорных у ворот: стоило ему приблизиться к ним на своей кобыле, оба вытянулись в струнку и быстро переглянулись. Из седла Ян вылезал уже нахмуренный, не отводя взгляда от столпившихся у ристалища слуг. Слышались чьи-то всхлипы, стражники и батраки гудели, как растревоженный дураком улей, кто-то охал и ахал.       — Что происходит? — громко спросил пан Ратае и, на ходу отряхивая пурпуэн, направился к ристалищу. — Чего столпились?       Стоявшие с краю стражники обернулись и тут же согнулись в поклонах; со всех сторон шёпотом посыпалось «пан». Ян только отмахнулся, проталкиваясь к центру толпы. Стоило ему увидеть, что там, — и сердце его сжалось, а затылок мгновенно онемел от страха.       Потому что у самой ограды ристалища, всхлипывая в объятиях какой-то кухарки, навзрыд плакала Бранка — нянька его трёхлетнего сына. Самого Гинце нигде видно не было.       Через силу облизнув разом пересохшие губы, Ян опустился перед Бранкой на корточки.       — Что случилось? — твёрдо, не позволяя голосу дрогнуть, спросил он. Нянька замотала головой, не отнимая ладоней от лица. Не узнала по голосу… настолько расстроена и напугана? У Яна похолодели пальцы.       — Бранка, — встряхнула её кухарка, — это пан Птачек!       Нянька вскинула голову, и с её распухшего от слёз лица на Яна уставились зарёванные, мокрые глаза.       — Пан Ян, я ж на минуточку всего… на полминутки отвернулась… — Бранка икнула и залилась слезами ещё горше прежнего.       Ян уже был готов вцепиться ей в плечи и совершенно не по-пански начать трясти, когда хмурая кухарка вздохнула и заговорила вместо Бранки, продолжая поглаживать её по волосам:       — Бранка привела паныча на прогулку, показать рыцарей. Отвлеклась, чтобы достать ему из корзинки слив, а он в это время возьми да найди на скамье оставленный Якубом кинжал…       Яну стало дурно.       — Так?.. — выдохнул он, поощряя кухарку продолжать.       — Паныч за рукоятку потянул, не удержал, кинжал и соскользнул. — Кухарка, глядя на побледневшее лицо Яна, торопливо добавила: — Паныча не задел почти, ножку оцарапал только! Паныч больше испугался — и в рёв.       — Так и было, пан Ян, — прогудел над плечом Птачека Бернард. — Понятное дело, что если дурной воздух попадёт, так и царапины хватит, но ей-богу, там крови даже с полнапёрстка не накапало.       Ян, не зная, что и думать, молча взял протянутый ему Бернардом кинжал. Чистый, блестящий, со скачущим по кромке солнечным зайчиком — и одним-единственным, едва заметным бурым пятнышком у самого острия.       Облегчение — жуткое, дрожью отдающее в колени — почти сразу смешалось с недоумением; брови сами собой нахмурились.       — Не понимаю, — пальцем стирая пятнышко с лезвия, сказал Ян. — Если дело кончилось одной царапиной, чего слёзы лить?       — Так Индржих, пан Ян! — влез над другим плечом стражник Матей.       Сердце снова ухнуло куда-то вниз, в живот.       — Что «Индржих»?.. — тихо спросил Птачек.       — Так это он её до слёз довёл!       Ян осоловело захлопал глазами. Когда к нему вернулся дар речи, неверяще уточнил:       — Кто довёл, Индро?       — Выскочил с ристалища, чуть ограду не снёс, — ворчливо сказала кухарка. — Вырвал паныча у Бранки с рук да как рявкнет: ты, мол, курва криворукая!       Бранка зарыдала вдвое громче. Ян тряхнул головой, уверенный, что ему послышалось.       — Курва криво… Это Индро так её назвал?!       — Как бес в него вселился, пан! — наябедничал Матей. — Аж перекосило всего.       — На Бранку нарычал, Якубу велел на глаза ему не попадаться, чуть голову ему не отвернул — хорошо, руки панычем заняты были, — недовольно кивнул Бернард. — Напугал тут всех до мокрых лыток и унёсся в Нижний замок пешком, даже о лошади своей не вспомнил.       Ян со вздохом поднялся с корточек. То ли смеяться хотелось, то ли выругаться в голос. Устало потирая переносицу, он оглянулся на ворота, где Гануш как раз помогал спуститься с повозки недоумевающей и явно встревоженной Йитке.       — Объясни пани Йитке и дядюшке, что произошло, — попросил он Бернарда, уже делая шаг к своей кобыле. — Не пугай только, лучше успокой. Я поеду в замок, проведаю Гинце… и с Индро парой слов перекинусь.       Одобрительного кивка сотника Ян уже не видел: пришпорив лошадь, он быстрым шагом направил её к Пиркштайну. ***             В замке Ян быстро поднялся к покоям Гинце и Бранки, легонько постучал в дверь. Не получив ответа, заглянул внутрь: пусто. Ян рассеянно прошёлся по комнате, цепляя взглядом валяющиеся на лавке маленькие деревянные мечи, заправленную овечьей шкурой и явно нетронутую кровать, выструганных рукой Индржиха ольховых птичек…       — Ну и куда ты его утащил?.. — прошептал Ян, оглаживая пальцами деревянное крылышко.       Немного подумав, он вышел из комнаты, притворил за собой дверь и направился к покоям Индржиха. Куда ж ещё его верный и порой чрезмерно заботливый друг мог унести своего драгоценного щенка, как не к себе в логово?..       Едва приоткрыв — на сей раз без стука — дверь в комнаты Индржиха, он понял, что угадал: из-за задвинутого полога кровати доносился тихий голос Индржиха. Низкий, даже грубый, но полный нежной ласки — и потому напоминавший хриплое мурлыканье.       Ян бесшумно закрыл за собой дверь и медленно подошёл к пологу. Прислушался.       — …спит малыш, и пчёлка спит, за медком во сне летит. Спят и липка, и цветы — засыпай скорей и ты.       Индржих не пел — Ян знал, что он не умеет. Вернее, конечно, он мог, если в дело вступала половецкая горилка… но всё-таки орать пьяную чушь на весь лес, на ходу выдумывая слова, и по-настоящему кому-то петь — это разные вещи. Сейчас Индржих просто тихо, убаюкивающе бормотал слова колыбельной, чуть затягивая на концах строчки.       Улыбнувшись, Ян отодвинул полог.       Гинце спал: как настоящий паныч, раскинулся посреди слишком большой для него кровати, по самый нос укутавшись в лёгкое покрывало. Умостившийся с краю Индржих лежал рядышком на боку: закрывая его собой от любого, кто подойдёт со стороны двери, и ласково гладя по золотистым волосам. Тут же уловив за спиной движение, он резко обернулся — да с таким взъярённым выражением лица, что даже Яну невольно захотелось попятиться, не приближаться к мирно сопящему Гинце. Он, естественно, подавил это недостойное желание и едва слышно усмехнулся:       — Тихо-тихо, я пришёл с добрыми намерениями.       Лицо Индржиха тут же просветлело, разгладилось, помолодев на добрый десяток лет.       — Ян, — одними губами прошептал он. Как умудрился — одному богу известно, потому что на этих самых губах при виде Яна, как и всегда, засияла широченная, совсем мальчишеская улыбка. Пан любил её без памяти, любовался ею каждый раз.       — Хоть меня-то пустишь? — улыбнувшись в ответ, шёпотом спросил Ян. Индржих с сомнением покосился на Гинце, но всё-таки кивнул:       — Только тихо, он совсем недавно уснул.       — Спасибо большое за разрешение, — фыркнул Ян. — Не то чтобы я спрашивал всерьёз, разумеется… но всё равно приятно.       Пока он обходил кровать и устраивался на боку по другую сторону от сына, Индржих вновь опустил голову на локоть и перевёл взгляд на торчащий из-под покрывала вздёрнутый носик будущего правителя Ратае.       — Хали, бели , в колыбели спят ребята, жеребята, и кукушки спят в петрушке, а пастушки-хохотушки все задуют в доме свечки — и пойдут купаться в речке…       — О, я вовремя, — поиграл бровями Ян, наконец улёгшийся под боком у Гинце, — пришёл на самом интересном месте.       Индржих молча возвёл взгляд к потолку.       Беззвучно посмеиваясь, Ян тоже притронулся ко лбу сына, отвёл в сторону непослушный светлый вихор. Краснота от пролитых слёз и рёва во всё горло уже почти спала с лица Гинце, оставила в память о себе только чуть румяный кончик носа. Лоб был не горячий, обычный.       — Спит в кроватке маленький принц, — забормотал Индржих, легонько задевая пальцы Яна своими, — в гнёздышках спят детки птиц, под луной спят леса и поля, тихо-тихо спит вся земля. Хали, бели…       — Этой я не слышал, — прошептал Ян.       — Эту мне пела мама, — пожал плечом Индржих, не отводя взгляда от спящего Гинце. — Может, сама сочинила…       Ян прикусил кулак, сдерживая смех:       — «Маленький принц»? Да она намекала как могла, Индро.       — Иди ты, — беззлобно скривился Индржих. Вновь обратил взгляд на спящего паныча, удовлетворённо вздохнул. — Хали, бели, в тёплой постели засыпай, малыш. Коль не спишь — придёт страшный чёрный пёс… — Озорно ухмыльнувшись, Индржих добавил: — …из Скалицы. И откусит твой маленький нос.       Поглаживая Гинце по волосам, Ян безмолвно смотрел на Индржиха и слушал его голос. Голос, привыкший к ругани, стонам боли и порочного удовольствия — а сейчас плавный, нежный, как небо перед рассветом. Ян смотрел на его большие и сильные, загрубевшие от мозолей руки, касавшиеся лица Гинце с такой лаской, какой никогда не доставалось даже самому Яну. На лицо Индржиха, которое умело и скалиться, и темнеть от злости, но сейчас было светло и спокойно; в его грустные синие глаза, в которых сейчас не было ни единой тени, — только любовь.       Страшный чёрный пёс из погибшей Скалицы, клубочком свернувшийся вокруг беззащитного ребёнка и преданно охраняющий его сон.       И судя по всему — теряющий голову от любой, даже выдуманной угрозы.       Вздохнув, Ян тихо убрал руку с волос Гинце, потянулся через него, пальцами коснулся щеки Индржиха.       — Он давно уже спит, Индро, — мягко сказал пан. — Есть разговор.       — М-м? — прикрывая глаза под его прикосновением, протянул Индржих. Чуть повернул голову, оставил тёплый поцелуй на изнанке его ладони.       — Меня не было сколько, дней десять? А ты уже довёл до истерики его няньку?       — Но она…       — «Криворукая курва», наслышан, — со смешком кивнул Ян. Индржих под его ехидным взглядом потупил глаза, на миг прикрыл веки.       — Знаю, знаю, — помолчав, выдохнул наконец он. — Это я зря. Сгоряча. Просто…       Индржих не договорил, снова взглянул на безмятежное лицо Гинце.       — Я не знаю, как тебе объяснить, — прошептал он, кончиком пальца оглаживая лоб маленького паныча, тихо сопящий нос-пуговку, пухлую щёку с ещё заметными следами высохших слёз. — Когда он плачет, да ещё так испуганно, у меня как будто… Я как будто… Это как если бы ты плакал.       Заглядывая в смягчившееся лицо Яна, Индржих неуверенно протянул руку, коснулся под одним глазом, под другим, погладил кожу, будто собирая невидимые слёзы пальцами.       — Невыносимо совершенно, — прошептал Индржих.       Ян понимающе кивнул. Опустив голову, аккуратно отодвинул покрывало, обнажая ножку Гинце. Под неодобрительным — но, разумеется, молчаливым — взглядом Индржиха чуть приспустил пахнущую травами повязку над его коленкой.       И правда царапина.       Вернув повязку на место, Ян тоже улёгся на локоть — отражая позу Индржиха с другой стороны кровати. Свободную руку положил на мерно вздымающийся живот Гинце, рассеянно ловя ладонью его спокойное дыхание.       — И всё-таки держи себя в руках, — серьёзно глядя Индржиху в глаза, попросил он. — Бранка там сидит рыдает, её всем двором утешают. Йитку наверняка напугали до полусмерти тоже…       — Я постараюсь, Ян. Перед Бранкой извинюсь, принесу ей цветов, ткань на платье — что захочет.       Ладонь Индржиха накрыла его лежащую на Гинце ладонь. Пальцы Индржиха переплелись с пальцами Яна — жестом медленным, родным до щемящей боли где-то под сердцем.       — Но ты меня тоже пойми, — тихо продолжил Индржих, — своих детей у меня никогда не будет. Только твои.       Ян на мгновение сжал его пальцы крепче.       — Я постараюсь, Индро, — эхом отозвался он.       Не до конца задвинутый полог мягко покачивался на сквозняке, тянувшемся из-под двери в приоткрытое окно. Ян лежал рядом с сыном, обнимая его одной рукой, и чувствовал надёжное, ровное тепло от чужой руки, обнимавшей Гинце с другой стороны. Совсем легонько поглаживал пальцы Индржиха, смотрел, как его веки устало опускаются. Молчал, не тревожил его сон ни словом, ни жестом.       Их с Гинце защитнику нужно было отдохнуть.