Глава 6. ДОПРОС ДУРСЛЕЙ.

❝ Адвокат бескорыстнее даже мышки — если мышка воровато грызёт чужой сыр, то адвокат честно питается только дырами в общественных законах❞

Стас Янковский.

      — Гарри, — доктор Уилсон говорил осторожно, выбирая слова, — нам нужно поговорить о твоих старых травмах. Переломах. Шрамах. — Он помолчал. — Мы знаем, что с тобой крайне плохо обращались. И я хочу, чтобы ты знал: это не твоя вина. Ничего из того, что с тобой делали — не твоя вина. Ты меня понимаешь?       Андрей смотрел на доктора и чувствовал странную смесь эмоций.       С одной стороны — это были не его травмы. Не его шрамы. Не его боль. Он не помнил, как их наносили. Не пережил этого опыта.       С другой стороны — это было его тело сейчас. Эти шрамы теперь были на его спине. Эти неправильно сросшиеся кости — в его руках и рёбрах. Эта боль, пусть и притуплённая анальгетиками — его боль.       И доктор, склонившийся над ним с таким состраданием в глазах, пытался помочь ребёнку, которого уже не было.       Потому что прежний Гарри Поттер умер.       А тот, кто сейчас смотрел на доктора Уилсона зелёными глазами измученного мальчишки, был Андреем Сергеевичем Кузнецовым — захватчиком чужого тела и самозванцем, не имеющим формального права на эту жизнь.       «Или имею? — мысль пришла внезапно, выверенная холодной юридической логикой. — Если мальчик биологически мёртв, если его сознание необратимо угасло и растворилось, тогда эта оболочка стала просто пустым сосудом. Тело умерло бы окончательно. А я... получается, я оформляю ему второй шанс. Даю этой биологической форме возможность существовать дальше».       Рационализация? Безусловно. Но здесь и сейчас Андрею была жизненно необходима именно она — чёткое логическое обоснование своего присутствия в этом мире.       — Я... понимаю, — тихо ответил он доктору.       — Хорошо. Очень хорошо, Гарри. — Доктор Уилсон улыбнулся тёплой, ободряющей улыбкой. — Сейчас нам нужно, чтобы ты отдохнул и набрался сил. Мы будем кормить тебя понемногу — твой желудок отвык от еды, поэтому сразу много кушать нельзя. Мы продолжим наблюдать за тобой. Будем давать лекарства. И очень скоро, я в этом уверен, тебе станет намного лучше.       — А... а потом? — спросил Андрей, и голос его — детский, тонкий голос — дрогнул. — Что будет потом?       Доктор Уилсон обменялся взглядом с медсестрой.       Андрей, имея многолетний опыт адвокатской деятельности, умел читать невербальные сигналы. И этот взгляд, казалось, говорил:       «Сложный вопрос. И на него нет хорошего ответа».       — Потом, — осторожно начал доктор, — тебя не отпустят назад в тот дом. Никогда. Полиция проведёт расследование. Социальные службы, думаю, найдут для тебя безопасное место. Возможно, это будет приёмная семья. Хорошая семья, которая будет заботиться о тебе. Или специальное учреждение для детей, пока не найдут постоянный дом.       Приёмная семья. Детский дом.       Перспектива, которая должна была бы пугать восьмилетнего ребёнка, осиротевшего и пережившего жестокое обращение.       Но Андрей не был восьмилетним ребёнком. Он был взрослым мужчиной в детском теле.       И для него главным вопросом было не «Где я буду жить?», а «Что, чёрт возьми, здесь вообще происходит?».       Почему он теперь здесь? Как это произошло? Что за механизм стоит за реинкарнацией? Есть ли другие случаи? Можно ли это повторить? Обратить?       И главное — зачем?       У Вселенной, Бога, кармы или чего бы то ни было, что управляет такими вещами, была причина отправить его сюда. В это тело. В это время. В эту ситуацию.       Какая?       — Гарри? — Доктор Уилсон нахмурился. — Ты меня слышишь? Тебе нехорошо?       Андрей моргнул и вернулся в настоящий момент.       — Нет. Просто... устал очень.       — А, да. Конечно, ты устал. — Доктор похлопал его по плечу. — Спи, Гарри. Отдыхай. Мы будем рядом. Мы позаботимся о тебе.       Медсестра Маргарет аккуратно подоткнула края одеяла, проверила дозаторы капельниц и отрегулировала подсветку на мониторе. Свет в палате приглушили до минимума.       Врачи вышли, их мягкие шаги затихли в коридоре реанимации.       Андрей остался один.       Один в маленьком, изломанном теле.       Один в чужой стране, в чужом времени, в чужой жизни.       Он посмотрел на свои руки — маленькие, детские руки с торчащими костяшками и тонкими пальцами. На запястьях виднелись тёмные полосы, (следы от верёвок или наручников?).       Медленно, преодолевая слабость и боль, он поднял правую руку к лицу. Коснулся пальцами лба.       Нащупал шрам.       Тонкий, рельефный, тёплый на ощупь. Необычной формы.       В форме молнии.       Откуда он это знал? Он же не видел своё отражение.       Не мог видеть собственный лоб.       Но знал. Просто знал, что шрам имеет форму молнии.       Как знал своё имя — Гарри Поттер.       Как знал, что ему семь или восемь лет.       Как знал... многое. Не воспоминания. Не опыт.       Просто... информация, которая как будто бы всегда была в его голове, просто он не обращал на неё внимания до этого момента.       «Остаточная нейронная память тела? — анализировал Андрей, глядя в полумрак. — Или издержки слияния с остатками чужого сознания?»       Он не знал.       Не знал многого.       Но одно знал точно: ему нужны ответы. И ему нужен план.       Андрей Сергеевич Кузнецов не привык плыть по течению, не привык быть пассивной жертвой обстоятельств.       Всю жизнь он контролировал ситуацию, планировал, выстраивал стратегии.       И сейчас, несмотря на весь абсурд происходящего, он должен был делать то же самое.       Анализировать. Планировать. Действовать.       «Шаг первый, — методично подумал он, глядя в темноту палаты. — Восстановиться физически. Это тело слишком слабое. Несколько лет недоедания, побоев, стресса — нужны недели, может быть, месяцы реабилитации»;       «Шаг второй: изучить ситуацию. Где я? Кто такой этот Гарри Поттер? Что за семья его мучила? Почему?»;       «Шаг третий: понять собственный правовой статус. Я — несовершеннолетний, жертва насилия, под опекой государства. Какие у меня права? Какие обязательства у государства передо мной? Как работает система защиты детей в Великобритании?»;       Даже оказавшись в теле ребёнка, в невозможной ситуации, он думал как юрист.       Потому что это было всё, что у него осталось. Его знания. Его опыт. Его способность анализировать, систематизировать, находить решения.       «Шаг четвёртый...»       Мысли начали путаться. Анальгетики и истощение брали своё. Тело требовало отдыха.       Андрей закрыл глаза.       Последней мыслью перед тем, как он провалился в сон, было:       «Я выживу. Я разберусь. Я найду ответы. И я не позволю этому телу страдать снова. Никогда».       Это было обещание.       Обещание умершего адвоката живому ребёнку, которым он теперь был.

⚖️ ─── ✧ ─── § ─── ✧ ─── ⚖️

      Полицейское управление графства Суррей, г. Гилфорд.       Комната для допросов.       Комната была маленькой, душной, лишённой окон и оборудованной лишь металлическим столом да тремя жёсткими стульями, привинченными к полу.       Вернон Дурсль сидел на одном из стульев, массивный, багровый и потный. Костюм — обычно безупречно отглаженный, предмет его гордости — был измят, галстук перекошен, рубашка расстёгнута у ворота. Он тяжело дышал, руки лежали на коленях, пальцы нервно сжимались и разжимались.       Петунья сидела рядом на диване, съёжившись, обхватив себя руками. Лицо было белее, чем больничная простыня.       Глаза красные, опухшие — то ли от слёз, то ли от бессонной ночи.       Она смотрела в пол и не поднимала взгляд.       Напротив них, по другую сторону стального стола, располагался мужчина лет сорока пяти — детектив-инспектор Роберт Грэм из отдела по расследованию преступлений против несовершеннолетних.       Невысокий, коренастый, с жёстким квадратным подбородком и пронзительными серыми глазами. На нём были тёмные брюки и белая рубашка с засученными рукавами; галстук ослаблен.       Рядом с инспектором молча стояла детектив-констебль Сара Митчелл — блондинка лет тридцати в строгом брючном костюме, опёршаяся плечом о стену.       Её холодный, немигающий взгляд был прикован к супругам Дурсль: так смотрят на раздавленных насекомых люди, повидавшие за годы службы слишком много мёртвых детей.       В центре стола мерно гудел двухкассетный магнитофон.       Грэм методично раскрыл картонную папку, достал блокнот и звонко щёлкнул колпачком ручки. В мёртвой тишине допросной этот звук разорвался подобно ружейному выстрелу. Вернон вздрогнул всем телом.       — Интервью проводится в полицейском управлении Гилфорда, — монотонно проговорил Грэм, глядя на вращающиеся кассеты магнитофона. — Время: двадцать два часа сорок минут. Допрос ведут детектив-инспектор Грэм и детектив-констебль Митчелл. Подозреваемые: Вернон и Петунья Дурсль. Перед началом записи подозреваемым было вновь предложено право на присутствие дежурного солиситора, от которого они добровольно отказались.       Грэм поднял тяжёлый взгляд на задержанных.       — Напоминаю, что вы находитесь под официальным предупреждением. Вы не обязаны ничего говорить, но то, что вы скажете, может быть использовано против вас в суде. Мистер и миссис Дурсль, я расследую обстоятельства причинения тяжкого вреда здоровью Гарри Джеймсу Поттеру, вашему племяннику. Вы понимаете, почему вы здесь?       Вернон открыл рот, судорожно глотнул воздух, снова открыл. Наконец из него вырвалось:       — Это... это был несчастный случай! Мальчишка... он сам пошёл играть на улицу. Вчера было жарко. Мы не знали, что он так долго торчит на солнце! Мы не виноваты.       Грэм сделал короткую пометку в блокноте, не меняясь в лице.       — Мистер Дурсль, во сколько Гарри вышел на улицу?       — Около... около десяти утра. Может, чуть позже.       — И во сколько вы обнаружили, что ему плохо?       Молчание. Гудение магнитофона казалось оглушительным.       — Мистер Дурсль, я задал вопрос под протокол.       — Около... — Вернон нервно облизнул пересохшие губы. — Около полудня. Или чуть позже.       — Около полудня, — эхом отозвался Грэм. — И какие действия вы предприняли, когда обнаружили ребёнка в таком состоянии?       — Мы... мы занесли его в дом. Уложили на диван. Дали попить. Положили влажную тряпку на голову.       — А скорую помощь вызвали?       Тишина. Инспектор медленно поднял глаза.       — Мистер Дурсль, бригада скорой помощи прибыла по вашему адресу в девятнадцать часов двадцать семь минут. Это спустя более чем семь с половиной часов после того, как мальчик, по вашей собственной версии, почувствовал себя плохо. Почему вы не позвонили в службу «999» сразу?       — Мы думали... — начала Петунья срывающимся шёпотом, но муж тут же перебил её:       — Мы думали, он просто перегрелся! Думали, отлежится, попьёт воды, и всё пройдёт! Мы не врачи, детектив! Мы простые налогоплательщики! Откуда нам было знать, что всё настолько серьёзно?!       Грэм рассматривал его долгие десять секунд. Затем невозмутимо перевернул страницу.       — Вы утверждаете, что не осознавали тяжести его состояния. Но вы находились с ним под одной крышей более семи часов. Скажите мне: мальчик был в сознании всё это время?       — Он... он лежал. Глаза были закрыты.       — То есть, он находился без сознания?       — Ну... может, он просто спал...       — Ребёнок, потерявший сознание на солнцепёке в летний день, лежит неподвижно семь часов, и вы искренне полагали, что он просто «спит»? — В голосе инспектора зазвенела режущая сталь. — Мистер Дурсль, вы отец. У вас есть родной сын, Дадли. Если бы ваш родной сын рухнул в обморок от теплового удара, вы бы тоже ждали семь часов, приложив к нему мокрую тряпку, прежде чем набрать номер врачей?       Вернон мгновенно побагровел:       — Это другое! Дадли — наш сын! А этот ненормальный... Гарри... он...       — Он ваш законный племянник, — оборвал его Грэм, чеканя каждое слово. — Ребёнок, переданный под вашу полную юридическую и моральную ответственность в ноябре восемьдесят первого года.       Он сделал запись и продолжил:       — Соседка, миссис Арабелла Фигг, дала официальные показания. Она обнаружила мальчика без сознания на вашем газоне около половины десятого утра. Она пыталась оказать ему первую помощь, но вы, мистер Дурсль, грубо отшвырнули её и приказали убраться. Вы заявили, что «разберётесь сами», и категорически запретили ей звонить медикам. Вы подтверждаете этот факт?       Петунья слабо кивнула, глядя в пол.       — Миссис Дурсль, для магнитофона требуется устный ответ.       — Да... — прошелестела она. — Миссис Фигг хотела помочь. Но Вернон... мы занесли его в дом.       — Значит, миссис Фигг нашла его в девять сорок пять. А скорая прибыла в девятнадцать двадцать семь. — Инспектор Грэм наклонился над столом. — Спустя почти десять часов. Девять часов и сорок две минуты, если быть точным. Ребёнок медленно умирал у вас на диване с температурой за сорок, но вы прогнали единственного свидетеля и чего-то ждали до самого вечера. Чего именно вы ждали, мистер Дурсль? Пока он перестанет дышать?       — Мы не хотели его смерти! — истошно взревел Вернон, вскакивая с привинченного стула. Наручники, пристёгнутые к кольцу на столешнице, звякнули. — Мы не убийцы! Это несчастный случай!       Констебль Митчелл мгновенно отделилась от стены, положив ладонь на дубинку, но Грэм остановил её коротким жестом. Он смотрел на беснующегося Дурсля тяжело и холодно.       — Сядьте на место, мистер Дурсль.              Вернон тяжело осел обратно. Его грудь ходила ходуном. Инспектор достал из папки несколько плотных листов, скреплённых печатью, и разложил их на столе так, чтобы Дурсли могли видеть текст.       — Перед вами официальное заключение судебно-медицинской экспертизы из Королевской больницы. Зачитываю для протокола. — Он взял первый лист: — «Множественные старые переломы костей, сросшиеся со смещением из-за отсутствия иммобилизации. Третье и четвёртое рёбра слева — давность травмы около двух лет. Пятое ребро справа — около года. Лучевая кость левого предплечья — около двух лет. Правая ключица — около шести месяцев».       Грэм вскинул глаза на супругов:       — Вы обращались к врачам по поводу этих травм?       Тишина.       — Мистер Дурсль?       — Он... он просто неуклюжий мальчишка! — в отчаянии пробормотал Вернон. — Постоянно падал с лестницы! Спотыкался! Мы не знали, что там переломы...       — Вы хотите убедить следствие, что сломанная ключица и четыре сломанных ребра за два года не стали для вас поводом показать ребёнка педиатру? — Ровный тон инспектора не изменился, но в нём клокотала едва сдерживаемая ярость.       — Мы... мы думали, это ушибы...       — Продолжаю, — безжалостно отрезал Грэм, беря следующий лист. — «Множественные рубцы на спине линейной формы, расположенные параллельно друг другу, различной степени давности. Морфология повреждений строго соответствует систематическим ударам ремнём или кабелем».       Он посмотрел прямо в глаза Петунье, затем Вернону.       — Вы пороли ребёнка ремнём до образования рубцов?       — Это было воспитание! — Вернон окончательно потерял контроль, лицо его пошло багровыми пятнами. — Он ненормальный! Огрызался! Портил нам жизнь! Я обязан был выбить из него дурь!       — Выбить дурь... — эхом повторил Грэм. — Оставление рваных шрамов на спине семилетнего мальчика вы называете воспитательными мерами?       Он подцепил пальцами третий лист.       — «Округлые келоидные рубцы диаметром пять-восемь миллиметров на тыльной стороне обеих кистей. Характер травм соответствует контактным ожогам от раскалённого металла или сигарет».       Сверля взглядом Петунью, детектив произнёс так тихо, что каждое слово ударило наотмашь:       — Вы прижигали ребёнку руки?       — Нет! — Петунья вскинула голову, её искажённое лицо залили слёзы. — Нет! Это ложь! Он... он сам обжигался! О плиту, когда жарил бекон... он всегда был таким неосторожным...       — Жарил бекон? — Впервые за весь допрос подала голос детектив Митчелл, и от её ледяного тона по спине пробегал мороз. — Восьмилетний ребёнок сам жарил бекон? Стоял у раскалённой плиты?       — Он просто помогал по хозяйству, — забормотала Петунья, снова пряча глаза. — Это нормально. Дети должны отрабатывать свой хлеб...       Грэм молча сделал пометку в блокноте. Затем взял последний лист экспертизы.       — «Тяжёлая белково-энергетическая недостаточность (алиментарная дистрофия). Вес пациента — восемнадцать килограммов. Физиологическая норма для данного возраста: двадцать пять — двадцать восемь килограммов. Выраженные признаки многолетнего голодания».       Он бросил лист поверх остальных.       — Вы морили опекаемого голодом?       — Мы его кормили! — взвизгнула Петунья. — Он ел каждый день за нашим столом!       — Мальчик весит на восемь килограммов меньше нормы, миссис Дурсль! Восемь килограммов! Это не «плохой аппетит». Это клиническое истощение. — Грэм угрожающе подался вперёд. — Каков был его рацион? И как часто вы лишали его пищи в качестве вашего «воспитания»?       Петунья открыла рот, хватая воздух как выброшенная на берег рыба, но не смогла выдавить ни звука.       Грэм ждал. Десять секунд. Двадцать. В комнате было слышно только сиплое сопение Вернона и вращение кассет в магнитофоне.       Инспектор откинулся на спинку стула.       — Перейдём к следующему пункту. Где спал ваш племянник? В доме четыре спальни. Одна хозяйская, гостевая и две комнаты отданы вашему сыну Дадли. Где спал Гарри?       Гробовое молчание.       — Мистер Дурсль, я жду ответа для протокола.       — В... в чулане, — прохрипел сломленный Вернон. — Под лестницей.       Ручка Грэма быстро заскользила по бумаге.       — В чулане для швабр. Как долго?       — С тех пор, как сестра подкинула его нам. С ноября восемьдесят первого.       — Восемь лет, — сухо констатировал детектив. — Габариты помещения?       — Метр на полтора...       — Окно? Отопление?       — Нет.       Грэм записывал каждое слово. Его лицо оставалось профессиональной маской, но пальцы сжимали пластиковый корпус ручки так сильно, что тот готов был треснуть.       — Вы запирали его там снаружи?       Пауза.       — Мистер Дурсль? Вы вешали замок на дверь чулана, когда внутри находился ребёнок?       — Иногда. В целях наказания...       — На какой срок?       — Час. Два. Иногда до самого вечера... — голос Вернона окончательно сел.       — «До вечера». Это сколько часов?       — Пять... может, шесть...       — Вы запирали малолетнего ребёнка в глухом, неотапливаемом чулане без света и вентиляции на шесть часов?       Ответа не последовало. Грэм закрыл блокнот.       Аккуратно собрал медицинские заключения обратно в папку и скрестил руки на столе.       — Мистер и миссис Дурсль. Вчера утром, после того как вы оставили истощённого ребёнка без помощи на десять часов, его сердце остановилось. Он пережил клиническую смерть в стенах Королевской больницы.       Петунья судорожно ахнула, закрыв рот ладонями.       Вернон побледнел так, что его лицо слилось по цвету с воротничком рубашки.       — Да, вам повезло, — беспощадно продолжил детектив. — Мальчик чудом выжил. Если бы он умер, прямо сейчас вам бы предъявляли обвинение в убийстве. А теперь слушайте меня внимательно. — Грэм протянул руку и с громким щелчком нажал кнопку «СТОП» на магнитофоне. Плёнка остановилась. — Допрос окончен.       Он встал, возвышаясь над съёжившимися супругами.       — Королевская прокурорская служба ещё решает, по какой статье квалифицировать ваши деяния: причинение тяжкого вреда здоровью или покушение на убийство. До предъявления официальных обвинений вы освобождаетесь под строгий полицейский залог. Констебль Митчелл сейчас вернёт ваши вещи и оформит документы об изъятии паспортов.       Грэм опёрся кулаками о стол, глядя на них сверху вниз с нескрываемым отвращением:       — Вам категорически запрещено покидать пределы графства Суррей. Вам запрещено приближаться к Королевской больнице Гилфорда ближе чем на пять миль. И если вы попытаетесь скрыться — я лично надену на вас наручники и брошу в камеру, из которой вы выйдете только в зал суда Олд-Бейли. Всё ясно?       Вернон судорожно закивал.       — Констебль, проводите их к выходу, — бросил инспектор и отвернулся.       Митчелл дёрнула супругов за плечи, заставляя подняться.       — На выход.       Через полчаса Вернон и Петунья стояли на высоких каменных ступенях Управления полиции графства Суррей. Июльская ночь дышала влажной прохладой, но Вернон по-прежнему обливался потом.       Мимо по освещённой фонарями улице изредка проезжали редкие автомобили. Свобода. Но это была иллюзия. Петунья тихо скулила, закрыв искажённое лицо трясущимися руками. Вернон невидящим взглядом смотрел в пустоту ночной улицы.       — Нам нужен адвокат, — глухо выдавил он пересохшим горлом. — Дорогой, сильный адвокат.       — Вернон... — Петунья вцепилась побелевшими пальцами в рукав его помятого пиджака. — Вернон, если нас посадят в тюрьму... о Господи, что будет с нашим Дадли?!       Но Вернон ничего не ответил. Потому что ответа у него не было. Впервые в своей жизни Вернон Дурсль — гордый директор буровой компании «Граннингс», респектабельный домовладелец с Тисовой улицы, непогрешимый столп британского общества и образцовый семьянин — стоял на пороге полицейского участка раздавленным в пыль. Его выстроенный, идеальный мир — мир абсолютной нормальности, строгого порядка и предсказуемости — летел в пропасть. И всё из-за этого проклятого мальчишки.