Часть 4

      — Доброе утро, кент… хотя для утра уже поздновато, пожалуй. Тогда с пробуждением?              Оророн открывает глаза, когда голос, доносящийся откуда-то сверху, словно парализует его сознание, из-за чего он поначалу не понимает, где находится и кто к нему обращается. Яркий солнечный свет, хлынувший потоком, ослепляет его, заставив инстинктивно зажмуриться.              Когда он наконец решается приоткрыть глаза обратно, то осознает, что лежит в родной постели, но даже она кажется ему сейчас незнакомой. Его взгляд, еще не сфокусировавшийся после яркого света, бесцельно скользит по собственным худым коленям, укрытым тонким одеялом, и сквозь его сетчатую ткань проглядываются мелкие пушинки, застрявшие в волокнах.              Рука, зажатая под подушкой, немеет от долгой неподвижности, и Оророн слегка шевелит пальцами, которые затекли настолько, что едва слушаются его. С трудом восстановив чувствительность, он проводит по рельефному рубцу из ниток, ощущая каждый выпуклый след кончиками онемевших пальцев. Подушку будто выпотрошили, а потом заново зашили, и по незамысловатым, но крепким стежкам Оророн узнает почерк Ифы.              То, что это было его лицо, темное и мутное из-за бьющего в спину солнца, Оророн также понимает не по клубящемуся поблизости знакомому вкусу, сейчас такому же туманному, как все остальное, и не по воспоминаниям за последние несколько суток — пока еще неясным. Он цепляется за более косвенные признаки: игривое прозвище, шрамы на спине и потертую шляпу на макушке у силуэта, удаляющегося к кухонным ящикам.              — Я уже обедал — сейчас разогрею тебе все, подожди немного, — Ифа гремит ящиками, будто бы стараясь занять руки, нежели чем действительно что-то найти там, а потом прерывается и глубоко вдыхает. — Ладно… чего это я тороплюсь. Как ты себя чувствуешь, кент?              Он оборачивается в его сторону, и Оророн, все еще щурящийся из-за слишком яркого света и сильного головокружения, закрывает глаза. С такого расстояния ему слишком тяжело рассмотреть чужое лицо, — а сейчас это почему-то кажется очень важным, как будто от действия зависит его здравомыслие.              Его тело, все еще сонное и изнеженное, из-за чего до ужаса слабое, даже не слышит мягких шагов в свою сторону. Оророн осознает присутствие Ифы лишь тогда, когда ощущает теплое дыхание на своей шее. Это едва уловимое прикосновение воздуха заставляет его вздрогнуть, и в следующий момент он чувствует, как рядом с ним опускаются на корточки.              Глаза снова открываются — в этот раз Ифа оказывается так близко, что не рассмотреть его просто невозможно. Воздух вокруг словно сгущается, становясь плотным и тяжелым, а сердце начинает биться чаще, выдавая его волнение. Оророну сводит живот — то ли от голода, то ли от того, с каким сочувствием на него глядят светлые глаза, под которыми пролегают тени от усталости, и ему хочется протянуть руку — туда, где на щеках пробивается свежая щетина, сказать хоть что-то, но язык во рту кажется таким опухшим, словно его покусали муравьи.              Он волочет им, проводя по сухим щекам изнутри, и чувствует, как в горле будто бы распускаются колючие лианы, норовя то ли проползти глубже, то ли наоборот — наружу. Кашель вырывается из него первым звуком, и Ифа оголтело разворачивается на пятках, беря со стола полную флягу. Ямочки на пояснице мелькают над толстым ремнем брюк, словно бы подмигивая, когда он это делает, и Оророну хочется простонать.              Почему-то в голову не идет ничего: ни события из последних дней, ни то, какое сейчас время и день, и даже ни то, почему здесь Ифа. Он отдаленно помнит внешнюю жизнь до этого — тот же дом, неугомонную хрупкую фигурку, хлопочущую внутри — бабушку, а также то, как вибрировали горы под его стопами, когда он выходил на улицу.              В голове словно взрывается перезревший пламегранат, и Оророн давится водой, которая льется из фляги, заботливо подставленной Ифой к его губам. Его теплая рука придерживает Оророна за шею, и этот момент не хочется разрывать, даже когда влага начинает хлестать мимо рта.              Слабость — первое слово, которое приходит на ум так, что срывается с его губ хриплым и мокрым шепотом и рассеивается в тишине. Он все еще так слаб, что не может даже заговорить, и Ифа отпускает его голову обратно на подушку.              — Еще не накопил сил, да? — понимающе шепчет он, и Оророн кивает — он думает, что делает это, но тело, будто парализованное, не поддается, и удается лишь моргнуть глазами. Его пронизывает такая ужасающая паника, когда Ифа внезапно отходит, что Оророн слышит мычание будто со стороны — сам не веря, что это он издает такие жалобные звуки.              Как он может отпустить Ифу, когда его тепло, запах и душа приносят такой покой в его агонии? Это даже не укладывается в голове.              — Что, хочешь понежиться немного? — хмыкают со стороны, и Оророна в один миг накрывает чужое тело — горячее, тяжелое, пышущее жизнью, словно стекающее медовой пыльцой ему в ребра, насыщая его самого живительной силой. Слепящий свет из окна скрывается за чужими плечами — так хорошо, словно Оророна накрывает нагретый на солнце камень, и он — маленький и слабый, как какое-то насекомое, способный лишь слегка двигать лапками, — отдается этим ощущениям, доверяя себя в чужие руки.              Ифа говорит ему еще что-то, когда оставляет сухие, но мягкие поцелуи на груди и животе, а его рука делает между ног что-то такое, отчего становится очень сладко. В один момент Оророну оказывается даже мало — хочется погрузиться в этот теплый рот, пустить туда свои корни и слиться, и легкие поцелуи рядом с пупком только больше дразнят его, но сейчас он ничего не может сделать. Он сам — призрак живого существа, лишь безвольное тело, отданное судьбе на растерзание, но принятое в чужие заботливые объятия.              Оророн чувствует, как к нему немного возвращается жизнь, когда рука, немеющая до этого под подушкой, царапает дерево на кровати — от того, как его сжимают снизу, и как густо он выплескивается в чужую шершавую ладонь.              Отзывающиеся в туловище силы тянут его носом к месту за ухом Ифы, заставляя втянуть запах с его волос и солоноватой кожи, провести губами по шее, и из-за этого — захотеть собственнически прикусить это место. Когда Оророн оголяет клыки, то видит алеющий укус там же под ухом — он расцветает закатным пламенем, темнея мелкими крупицами — там, где уже побывали его острые резцы до этого. Его почти ошпаривает.              Язык действует быстрее запертого в желании разума, широко проходясь по голой шее, и Оророн прикусывает кожу чуть ниже, лишь слегка задевая раненый участок. Он ощущает — почти слышит, как кровь в чужих жилках переливается, когда Ифа путает в его волосах ладонь и шумно выдыхает, пытаясь то ли отодрать его лицо от своей шеи, то ли притянуть поближе во время укуса — словно позволяя себе забыться хотя бы на какое-то время. Разрешая подчинить себя.              Он выгибается под его касаниями, и на спине под плотной кожей бугрятся мышцы, когда Оророн чувствует кровавый вкус открывшейся ранки на языке. Ифа удивленно вскрикивает, и Оророна откидывают на подушку — даже немного грубо, а пальцы, вплетенные в волосы, также резко оттуда вылетают, случайно дернув у самого скальпа. Однако, Оророн не обращает внимание на боль и смотрит, как чужая ладонь накрывает место на шее, и пальцы проходятся по свежему укусу, после чего поправляют съехавшую набок шляпу.              Ифа стремительно поднимается с кровати — не шарахается от страха, но явно намеренно увеличивает дистанцию между ними. Он бегло вытирает руки ближайшим полотенцем и кидает его на кровать к ногам Оророна.              — Ну что, кент, теперь точно проснулся? Сам утрешься, значит, — хмыкает он, подкалывая, но в голосе и движениях чувствуется нервозность, и Оророн понимает, что спрятаться под одеялом привычным образом, притворяясь спящим, не получится. — Попробуй съесть завтрак, который я тебе скоро принесу. А не меня…              Он совсем тихо произносит последние слова, но теперь Оророн их слышит, — как и то, с каким жужжанием копошатся мысли в его голове, словно рой тли, когда щеки, кажется, совсем немного рдеют от человеческого стыда. Он залезает под одеяло и душит себя подушкой, выдаивая из организма остатки сонливости, но все же проваливаясь после этого в неглубокую дремоту, игнорируя липкую мокроту между ног.              

***

             Соблазнительный аромат свежей зелени и мяса, еще шкворчащего на сотейнике, вырывает Оророна из-под одеяла. Ифа молча обводит глазами нетронутое полотенце в чужих ногах, но ничего не говорит, когда перекладывает в деревянную миску еду, и Оророн, сначала лишь робко шевельнув ушами, все же охотно берет поданную ему посуду и бросается на еду.              Горячая лепешка, в которую он заворачивает все содержимое из фруктов, сочных кусочков мяса и яиц, оказывается самым вкусным, что он ел в последнее время, и Оророн чувствует, что не может остановиться, хотя блюдо и не блещет особой искусностью, выдавая в поваре практичного Ифу. Из слегка недожаренных яиц начинает течь ему прямо на пальцы, но он не останавливается, продолжая жадно глотать крупные куски и слизывая желток прямо с рук.              Ифа, сидящий рядом, лишь фыркает.              — Не забывай только жевать, — быстро произносит он перед тем, как вновь удалиться на улицу, после чего возвращается к Оророну с горячим горшочком, обернутым полотенцем. — Тут суп.              Конечно, одного импровизированного татако ему оказывается недостаточно, и он старается не выглядеть слишком жалко, когда кивает на второе, пряча грязный рот от Ифы. Горячий и душистый бульон, напитанный мясным дымком и копченым вкусом злакофрукта, оказывается внутри также быстро, как предыдущее блюдо, и Ифа понимает его без слов. Не прерывая чужой трапезы, он ловко достает из-за спины небольшую корзинку, до краев наполненную сочными фруктами и ягодами, еще влажными от недавно омывшей их воды, и капли, сверкающие на их поверхности в лучах света, выглядят как рассыпанные драгоценности.              Оророн лакомится десертом, уже не так жадно закидывая в рот плоды, когда наконец не находит лучшего решения, кроме как утереть рот брошенным в него до этого полотенцем.              — Оророн! — Ифа чуть ли не панически выхватывает у него тряпье и кидает то в угол — к свертку из грязных полотенец, который там лежал до этого. — Это… для другого!              Он надеется, что выглядит достаточно виновато, чтобы Ифа не подумал чего странного, когда очередная ягода пропадает у него за языком. Но, говоря честно, ему было совершенно без разницы, где побывало это полотенце до этого. Он был таким грязным, что сейчас его отмыла бы только бегущая нетерпеливым потоком речка, забирая с собой все пороки и горечь.              Ифа, будто читая его мысли, примирительно приподнимает перед собой руки.              — Ладно, все равно будешь купаться...              — Спасибо… большое, — первое, что произносит Оророн, предварительно прокашлявшись, так что звучит не вконец сипло, и Ифа будто забывает обо всем, о чем говорил до этого, облегченно выдохнув и смахнув невидимый пот со лба.              — Тьфу! Я уже заволновался, что ты разучился говорить, кент, — шутит он, и Оророн хмыкает в ответ, кидая в Ифу ягоду.              Та отскакивает от его голой груди, но он успевает схватить ее, невозмутимо отправляя плод в рот.              — Глупый Ифа, — слабо улыбается Оророн.              Ифа смеется — так искренне и облегченно, что Оророн невольно хихикает в кулак тоже, замечая, как на чужих губах блестит сок от съеденной ягоды.              Кажется, после такой сытной трапезы к нему окончательно возвращается жизнь, и он кубарем скатывается с кровати, когда Ифа зовет его на улицу, прихватывая с пола тряпки. Он отворачивается, когда дает Оророну время натянуть на голые ноги штаны.              То, каким сладким и долгожданным оказывается воздух на улице, нельзя было сравнить ни с одним десертом. Оророн стоит у самой двери на выходе и пытается надышаться — так, словно был разлучен с природой на долгие годы. Время суток оказывается именно таким, в какое он любил просыпаться больше всего — пассивно клонящимся к вечеру, еще светлым, но уже спрятавшим солнце за облаками.              Он чувствует, как ароматы улицы наполняют его легкие — от терпкого дыма тлеющих поленьев в костре до внезапных волн свежести, доносящихся издалека, и Ифа, будто бы прокоптившийся этим запахом из-за готовки, тянет его к себе.              Оророн смотрит, как он складывает в стоящий у двери мешок тряпки из дома.              — Ну что, искупаемся?              Оророн почти выпрыгивает из недавно натянутой на него одежды, когда слышит такой приятный слуху вопрос. Он представляет, как окунется в холодный ручей, смывая с себя все… что — все? — проносится у него в голове вопрос.              То, что к нему до сих пор не вернулась память, немного выбивает Оророна из колеи, но присутствие Ифы действует на него успокаивающе. Как и всегда, тот излучает безмятежное спокойствие, от которого на душе становится легче, и, наверное, все не так уж плохо, с надеждой думает Оророн.              — Еще спрашиваешь! — кивает он, выйдя из размышлений и нетерпеливо натянув стоящие на улице ботинки, и чуть ли не вприпрыжку бросается бежать с горы. Ифа лишь одергивает за резинку шляпу, когда следует за ним.              Мимо Оророна проносятся все красоты родного края, когда он, словно выпущенный из клетки завриан, бежит вперед, трогая траву под собой всеми конечностями и где-то слишком высоко прыгая, устремляясь вниз к ручью. Ифа за ним также резво следует, лишь немного замедляясь на прыжках и куда менее безрассудно слетая с каменных выступов, и только в этот момент Оророн осознает, что друг без своего верного спутника в виде Какуку. Вопрос о том, почему так, заталкивается поглубже в голову — все потом, — после того, как он в полную насладится свободой.              Рыжий песок под их ногами летит во все стороны, перекликаясь с такими же оранжевыми горами, а урчащие заврианы, копошащиеся в траве в отдалении, с любопытством вскидывают свои головы, когда их одиночество прерывает шумная пара.              Когда Оророн наконец оказывается у кромки воды, он довольно хмыкает, понимая, что опередил Ифу. Там, на мелководье, прячась от постепенно клонящегося за горизонт солнца, топчется длинношеий носорог, щипая с ивы листья, похожие на длинные пряди, а на противоположном берегу прохлаждаются капибары, практически лежа на воде.              Решив не беспокоить всю местную живность, Оророн аккуратно обходит животных, двигаясь по берегу в сторону течения — туда, где поглубже вода и поменьше местной фауны. Прозрачный поток весело журчит, перекатываясь через гладкие камни, и Оророн уже берется за пояс брюк, как вдруг примечает в воде движение.              То, что резвится у другой ивы — поменьше, пустившей корни прямо посреди источника, — и что он принимает поначалу за какие-то пузыри, оказывается слаймами. Полупрозрачные, своим размером не больше булыжников, лежащих на том же береге, существа, похожие на капли слизи, медленно покачиваются в потоке воды.              Монстры пока что его не замечают, и их всего двое — ничего опасного, но Оророн не взял с собой лук и стрелы, и поэтому цыкает. Это будет немного более долго — вот и все.              Глаз Бога, вынутый из пряжки на плаще, сейчас покоится на пояске его штанов, словно простое украшение, и Оророн чувствует тепло, исходящее от него, когда прицельно выпускает в сторону монстров сгусток искрящейся энергии.              Ток ударяет по пухлому боку одного из слаймов, оседая на поверхности воды — прямо там, где они разбухали от влаги, и монстры, тут же обращая внимание на нарушителя их спокойствия, бросаются в сторону Оророна. Он медленно пятится назад — те слишком примитивные для того, чтобы поспеть за ним, и ему хватит времени немного восстановить силы для новой вспышки электро.              Когда оба монстра оказываются на суше, в Оророна выплевывают мутный пузырь — такой же блестящий и скользкий, как их брюхо, и юноша лениво уклоняется. Без настоящего оружия эта битва кажется не то чтобы увлекательной — скорее утомительной.              Наконец почувствовав тепло от камня на бедре, Оророн снова вскидывает руку и попадает прямиком во второго слайма — более резвого и до этого момента целого. Мысль о дальнейшем шаге прерывает громкий хлопок за его спиной, когда прямо в бок раненого им монстра устремляется ветряной поток, и искрящиеся брызги молний Оророна рассеиваются в нем, размазывая обоих слаймов по земле и заставляя их лопнуть, словно перезревшие плоды.              — В яблочко, — звучит голос Ифы позади, и сначала Оророн замечает дуло его револьвера, а уже потом — его самого, выходящего из-за его плеча. — Уже нашел себе проблемы, кент?              Оророн ухмыляется, пряча немного детское недовольство, и пинает камень носком ботинка.              — Я мог бы и сам справиться, кент. Еще один удар бы уничтожил их обоих.              — Командная работа, — Ифа чуть ли не пропевает это предложение, когда кидает на крупный камень, покрытый мхом, мешок с тряпками, и присвистывает. — Хорошее местечко ты нашел нам.              Оророн хитро играет бровями, ловя улыбку друга, и, не медля ни секунды, сбрасывает со своих ног штаны, наслаждаясь моментом возвращения к естественному состоянию. После долгого времени без одежды ощущение колючей ткани на коже казалось почти чужим, и теперь, освободившись от нее, он вновь обретает привычную легкость. Свежий воздух ласкает его кожу, а впереди манят прохладные воды, готовые принять его в свои объятия.              Он окунается почти что сразу с головой, когда речка обволакивает его ноги, и, нехотя вынырнув, стряхивает с потяжелевших волос и ушей лишнюю влагу. Голова чувствуется пустой и легкой, и мысли в ней плывут также флегматично, как облака на небе, когда он беззастенчиво смотрит на раздевающегося Ифу — как тот скидывает с себя шляпу, сапоги и брюки, — также, как и Оророн, обнаженный сверху. Он еще не думал о том, что произошло с ними утром, поэтому пользуется безмятежной возможностью, рассматривая чужое тело — смуглую грудь с тонкой порослью светлых волосков и уходящую дорожку такого же цвета с пупка к паху, где ниспадает его мягкий член.              Помимо привычных шрамов, рассекающих кожу побелевшими рубцами, Оророн замечает синяки — множество, они покрывают его бедра, грудь, талию и даже руки, появляясь там внезапными вспышками синевы, словно родимые пятна. На внутренней стороне бедра, рядом с пахом, он замечает свежую царапину — уже затянувшуюся, но еще красную, словно кожу в этом месте распороли, как подушку Оророна.              Оророн погружается в воду практически по самый нос, когда Ифа приближается к нему, и вода волнами расступается перед его тяжелым телом, словно пропуская его вперед.              Когда Ифа, оказавшись рядом, хлопает ладонью по водной глади, в глаза Оророну прилетают брызги воды, и он жмурится, смаргивая с ресниц капли. Начавшее распускаться цветком сомнение в груди сворачивается в тугой бутон обратно, когда он выпрыгивает из глубины и набирает в ладони, сложенные лодочкой, воду, также прицельно отправив ее в лицо другу.              Они плещутся как дети, и Оророн, приблизившись, хватает Ифу за плечи, желая окунуть его с головой в воду. Тот перехватывает его за талию, борясь, и, толкаясь, они только теряют ориентацию, падая в реку вдвоем. Тут совсем неглубоко — они оба могут стоять, но именно сейчас сочетание из скользкой почвы под стопами и сильного течения оказывается убийственным, погружая их обоих под воду.              Когда Оророн напрягает глаза сквозь взбаламученную толщу, то замечает недалеко от себя чужой зад и норовит ущипнуть его побольнее, но ему в грудь ударяет пятка — Ифа, словно почувствовав, останавливает его, но следом за этим тут же тянет к Оророну руки, вытягивая их обоих на поверхность.              Они пытаются отдышаться, отплевываясь от воды, попавшей в нос, и Оророн недовольно трясет ушами, чувствуя, что туда тоже попало.              Ладонь Ифы все еще сжимает его за локоть, и Оророн смотрит туда — на чужие пальцы, где у самых их оснований, прямо рядом с костяшками, течет кровь.              — У тебя кровь, — проговаривает он вслух мимолетом, все еще чувствуя игривое тепло в конечностях, и Ифа, отпустив его, смотрит на ладонь и цыкает, погружая ее под воду.              — Рано снял бинты, — ругается он, и Оророн, вытянув руки к земле, зарывается кулаками в песок, удерживая себя в сидячем положении над скользким дном и плещась в воде на месте.              — А откуда раны? — поддерживает он диалог, смотря на то, как Ифа промывает себя подмышками, и как капли воды задерживаются в ямочках на его пояснице — прямо над более белыми на контрасте с обгоревшей спиной ягодицами.              Ифа замирает, и с его тела скатывается целый поток, когда он оглядывается на Оророна. У него приподняты брови, и на лице — маска недоверия.              — Так ты правда не помнишь? — коротко бросает он, будто убеждаясь в собственных мыслях, и Оророн теряет равновесие, плюхнувшись обратно в воду.              Он недовольно выныривает, становясь на ноги, и занимает руки, также начиная отмывать себя от пота и грязи.              — Не помню что? — вопросом на вопрос отвечает он, будто огрызаясь, хотя на это не было никакой объективной причины.              Что же, он действительно не помнит — многое, хотя до этого мгновения ему казалось, что таких моментов было еще больше. Сейчас же в голове все проясняется сильнее — то ли от освежающего течения реки, то ли от того, как тяжело на него смотрит Ифа из-под бровей.       Он помнит бабушку, свежесть зелени и удушающий запах благовоний, когда пытался погрузиться в медитацию из-за начавшегося Ишкуинана. Помнит людей — их было много, а также горький вкус ненавистного отвара от Матлы, который, он думал, не почувствует больше никогда.              А еще он помнит Ифу — совсем слабо, как его присутствие успокоило и погрузило Оророна в это состояние забытья вплоть до сегодняшнего дня.              Он напрягает голову, перебирая воспоминания — в голове вспыхивают картинки с Ифой, лежащим с ним на кровати, его запах и вкус, но больше Оророн ничего, к сожалению, не может вспомнить. По крайней мере — сейчас.              — Эй, не напрягайся так, кент, — Ифа, видимо, испугавшись его нечитаемого выражения лица, аккуратно подходит поближе, шумно бурча водой под ногами, и кладет руку ему на плечо, словно успокаивая. Обычно Оророну это и правда помогает — в какой-то степени, но сейчас он лишь смотрит на ту самую руку — туда, где чужие пальцы словно попытались перекусить.              Что же, ему не приходится слишком долго думать, чтобы понять, кто именно хотел полакомиться кистью друга.              — Это тоже я? — бросает он робко, устремив глаза промеж чужих грудей, где бьется сердце — все, лишь бы не смотреть в понимающие глаза Ифы.              — Что? — переспрашивает Ифа, то ли не услышав его, то ли не поняв, и Оророн ведет руками по чужому торсу, огибая кровоподтеки и царапины.              — Я сильно ранил тебя, Ифа?              Ифа выдыхает, и его живот под рукой Оророна двигается от этого жеста. Оророну хочется одернуть кисть — он не чувствует, что имеет право касаться его так беззаботно после того, что, кажется, наделал, но одновременно с тем ему хочется пройтись кончиками пальцев по каждой ранке — либо убеждаясь в реальности произошедшего, либо… тяжело было облачить свои темные мысли в слова.              Его ладонь перехватывает Ифа, и вокруг запястья сжимаются его раненые пальцы, когда он замедляет Оророна — не убирая его руку со своего тела, но и не давая продолжить дальше. Когда Оророн наконец решается поднять на него глаза, несмело пряча их под ресницами, то замечает, как тот сжимает рот в тонкую полоску, но в уголках зияют ямочки.              — Кофе или шокоатль? — выходит шипяще из его губ, и Оророн дергает ухом, словно оправляясь от транса, ожидая услышать что угодно — только не это.              — Чего?              Ифа смеется, отпуская его руку, и щелкает Оророна по носу, воспользовавшись заминкой приятеля.              — Что будешь после того, как мы себя отмоем — кофе или шокоатль, говорю? — повторяет он увереннее, и в голосе звучит улыбка.              Оророн хмурится и складывает руки на груди.              — Ифа…              — А потом мы с тобой обсохнем и все обсудим, хорошо? Только скажи, что будешь, кент, — перебивает его Ифа, и Оророн, сморщив нос, долго молчит, смотря на плещущиеся у основания дерева в воде кувшинки.              Он толкает Ифу плечом в плечо — бранясь несерьезно, по-дружески, и отступает к берегу, доставая из чужого мешка мыло. Когда Ифа уже набирает воздух в легкие, чтобы снова что-то сказать, Оророн прерывает его, буркая себе под нос:              — Шокоатль. Я буду шокоатль.              

***

             Они откисают в воде еще какое-то время, отмывая от себя вместе с мылом следы прошедших дней, и после этого Оророн помогает Ифе застирать все полотенца, скопившиеся за все то время, что он был с ним в доме, а также некоторые их вещи.              Путь обратно оказывается не таким приятным — в гору, особенно с одеждой, натянутой против силы на влажные тела. В какой-то степени Оророн чувствует, что и сам замедляется, будто бы оттягивая момент их прибытия в дом.              Когда они все же возвращаются, то развешивают мокрые тряпки на веревке, после чего Оророн разводит костер для Ифы и садится на камень рядом, обсыхая после речки, пока тот перевязывает раненую ладонь.              Довольно быстро день превращается в вечер, и Оророн смотрит, как спрятавшееся солнце впускает в небо сумерки. Совсем скоро их костер станет единственным источником света в близлежащей местности — не считая, конечно же, стадиона в отдалении, и Оророн знает, что это означает.              Очень навряд ли Ифа останется у него еще на одну ночь — и так наверняка потерял слишком много ценного времени, возясь с ним.              После этого они и правда, как и хотел Ифа, пьют сваренный им шокоатль, наслаждаясь теплом от костра, и Оророн смотрит, как чужие пряди, не прибитые к макушке шляпой, с которых по вискам стекает вода, постепенно закручиваются в кудри, высыхая.              Ифа, подтверждая его мысли, хватается за каждую минуту, поэтому, лишь немного погодя после их передышки, он начинает свой слаженный рассказ, переходя от одной случившейся с ними вещи к другой.              Он не рассказывает Оророну всей правды — это становится понятно по немного неловким паузам и выбору слов, но Оророн читает все между строк, да и его память, кажется, обретает свои потерянные осколки следом, хоть и не в полной мере.              — …Ты долго спал после всего… сначала я заволновался, но не стал тебя будить. После пережитого тебе было это нужно, — завершает Ифа, и Оророн погружается в размышления, ныряя в себя с головой, как недавно — в реку.              В этот Ишкуинан с ним действительно случилось нечто необычное. И хотя Оророн не спешит клеймить новое состояние, — ведь все, что происходило с ним прежде, он привык считать естественным роком судьбы, — в этот раз он оказывается не в силах совладать с самим собой, и даже природа, что обычно дарила его телу умиротворение, не смогла успокоить мятущуюся душу.              Оророн погружается в собственные глубины в поисках утраченных воспоминаний, изо всех сил сопротивляясь поспешным выводам, и это напряженное путешествие дает ему достойное оправдание своему затянувшемуся молчанию. Однако он довольно быстро понимает истинную природу того, что с ним произошло.              Острые, как лезвия, чувства — жгучая страсть, мучительная тяжесть и нестерпимое ощущение надвигающегося взрыва — врезаются в память Оророна особенно ярко. В тот момент, когда казалось, что он вот-вот рассыпется на части, Ифа оказался рядом. Его помощь была неоспоримой: крепкая хватка дружеской руки и неосязаемая, но такая важная поддержка — все это буквально спасло Оророна от полного саморазрушения. Он думает о том, как тот много для него сделал, решившись на такой эксперимент, и его голова начинает гудеть от мыслей о том, стоит ли за этим еще что-то.              Он понимает, что постыдные надежды клубятся в нем из-за того, что он впустил в свою жизнь похоть — еще тогда, когда оказался свидетелем чужого влечения под деревом. И было отдельным вопросом, стоит ли Оророну об этом рассказывать Ифе.              — Ну? Вспомнил что-нибудь, кент? — Ифа перебирает угольки в кострище палочкой, бросая ту следом прямо в жадные языки пламени, и нетерпеливо барабанит пальцами по колену.              Вокруг совсем смеркается — ему нужно идти, отчетливее понимает Оророн, и из-за этого теряет все мысли, которые так неохотно складывались в робкие предложения — далеко не такие красноречивые, как у друга.              — Да… — лишь кивает он, и Ифа облегченно расслабляет плечи, одновременно с тем будто бы сильнее напрягая челюсть, играя желваками, сейчас отбрасывающими на его лице тень.              Кажется, беспокойство оттого, какой между ними сейчас важный разговор, разъедает его самого изнутри, и он прячет напряжение под опущенным взглядом.              — Я не хочу лезть в твою… личную жизнь, — Ифа аккуратно выбирает слова, будто бы сам себе не веря — уже ведь залез, но все же продолжает, и Оророн прислушивается к инородным выражениям в его речи. — Мне неважно, что стало первопричиной. Но я не сильно доверяю традициям твоего племени в этом вопросе — да и твоя бабушка, кажется, тоже…              Он смотрит на огни со стадиона, отсюда кажущегося совсем маленьким, и в его глазах отражается пламя, красиво подсвечивая природный блеск. Оророн бросает взгляд ему на сапоги — там уже собранная сумка, только плащ лежит поблизости, свернутый в комок.              — Просто… ты уже взрослый парень. Тебе пора начать проводить с кем-то время, понимаешь? И тогда, я уверен, с тобой ничего такого не будет происходить, — скомкано завершает он, и Оророн лишь наклоняет голову набок, недоверчиво щуря глаза.              Он сейчас слишком не хочет думать о смысле слов Ифы, больше размышляя о том, как ему хорошо было чувствовать касания чужого тела на себе.              — Я подумаю об этом, — выдает он — больше для того, чтобы успокоить самого Ифу, который, кажется, не знал, что ему еще можно было сказать.              Ифа снова выдыхает — в этот раз и правда облегченно, и Оророн замечает остатки вины в складке на его лбу.              — Я всегда буду рядом, чтобы обсудить с тобой это подробнее. Не бойся спрашивать у меня… всякое. Для этого ведь и существуют друзья.              Друзья… да, действительно, — они друзья, и Оророн знает, что никто другой, кроме Ифы, больше не поймет его так, чтобы взвалить на свои плечи его же порок.              Оророн кивает, улыбаясь — получается немного неискренне, но Ифа, кажется, не замечает. Он не горюет — в голове слишком много мыслей, которые нуждаются в его обдумывании, и он считает, что привычное одиночество сейчас только пойдет ему на пользу.              — По пути домой я зайду к Ситлали, — скажу, что с тобой все в порядке, она наверняка ждет от меня подробный отчет, — он немного закатывает глаза, и только сейчас Оророн понимает, как тот, должно быть, действительно сильно устал. Лишь после этого он осознает смысл сказанного, и его хвост дергается, когда он думает о том, что именно Ифа решит рассказать бабушке. Тот, уловив его настрой, ухмыляется и машет рукой. — Да не робей, я ничего такого ей не стану выкладывать — только сухие факты. Ей этого, думаю, будет предостаточно.              Он поднимается, разворачивая плащ, лежащий рядом, и Оророн смотрит, как тот прячет в ладони сильный зевок, когда вдевает в рукава конечности.              — Остальное, если захочешь, расскажешь ей сам. Но не затягивай с этим, кент, и проведай бабушку завтра… если она не примчится к тебе сразу же после моего прихода, конечно.              Он фыркает, и Оророн тоже улыбается — все еще чувствуя легкое напряжение от упоминания шаманки. Он поднимается, решаясь занять себя чем-то, и берет сумку Ифы, непривычно заботливым и ласковым движением помогая ему надеть на плечи лямки.              Ифа удивляется, но позволяет за собой поухаживать, хоть этот жест и оказывается совсем скромным. После этого Оророн берет его шляпу и отряхивает ее от пылинок, нахлобучив ту на чужие кудрявые вихры. Он незаметно проводит носом совсем рядом с его ухом — не касаясь, но вдыхая аромат тела друга напоследок.              Запах такой же притягательный, как в воспоминаниях — мускусный и пряный, со шлейфом свежесваренного шокоатля. Но в родном аромате пробиваются нотки, подозрительно напоминающие знакомый ему животный страх — такой же, как в тот миг, когда Оророн спросонья прижался к чужому телу. Запах животного, которое боялось, но лелеяло близость, подставляясь под касания.              Оророн чувствует, как в глазах немного темнеет от воспоминаний, и отпускает лямки чужой сумки, за которые он держался одной рукой до этого.              — Не пропадай, — Ифа улыбается, махнув ему рукой напоследок, и Оророн машет в ответ, смотря на то, как чужая фигура скрывается в почти что ночном мраке.