.

      шепс невесомо скользит губами от вороных волос до резинки пижамных штанов — олеговых вообще-то — по разукрашенной коже. от матвеева пахнет расплавленной нежностью и табаком, смешанным с ванилью и сладостью — почти приторной — от поцелуев. его хочется обнимать, делить один воздух на двоих и впускать под кожу.       прикосновения олега ленивые, сонные почти. изнеженный, с взлохмаченными вьющимися от влажности квартиры волосами и застывший во времени, он гуляет пальцами по диминому телу, пока восторг крошечными точечными аневризмами в голове взрывается, потому что наконец-то можно, наконец-то дорвался. мальчишка весь как воск плавится от прикосновений шепса, расплывается на кровати от его слов. только вот мысль болью в висках и свинцовой виной конвульсивно бьётся: нетвоёнетвоёнетвоё. олег обращается с собой, как с собакой. фу, нельзя не трожь я кому сказал       знает же, что затем боль отравит его цикутой: сначала заледенеют кончики пальцев, потом икры, затем колени, а дальше яд проберётся глубоко в грудь. но шепсу не страшно, потому что сердцем своим он давно не владеет: дима вырвал его, украл гринчем и бросил в кровью сочащуюся гору уже ненужных таких же органов.       олег же знает, что счастье его долго не продлится, потому пытается запомнить, зарисовать, вытатуировать на обратной стороне века красивоекрасивоекрасивое лицо матвеева. только в глаза космической чернотой цветущие пытается не смотреть и просит ничего не говорить, потому что дима — олег, блять, уверен — думает совсем о другом человеке. у них, тут, кстати, почти шекспировская драма. хотя дима над этим посмеялся бы и добавил: слишком много пафоса, максимум — мелодрама с россии один. дима влюблён в костю. олег — в диму.       только костю приходится расшифровывать как загадку сфинкса. от него байкальским ветром веет, смертельно-холодным и безразличным, на лице всегда застывшая маска — вежливый полумесяц губ и нахмуренные брови.       а олег здесь, рядом, чувствами наружу, привязанностью дворовой блохастой собаки и готовый прийти по первому звонку. он июльским солнцем обласкать может, рассмешит и напомнит, что вообще-то высыпаться нужно, вообще-то не стоит пить так много кофе, вообще-то по пачке в день — слишком вредно, вообще-то нельзя любить одного, а трахаться с другим.       дима икаром на солнечность шепса летит, надеясь отогреться от холодности гецати, который в его сторону смотрит исключительно с отеческим покровительством, говорит только на рабочие темы, скрывая своё внутреннее, и прислоняется кожей к коже лишь в момент рукопожатия.       матвеева всегда от этих прикосновений коротит, словно неисправную проводку. он уверен, что за напускной лёдоподобностью скрывается нерастраченное тепло и рвущееся наружу умение любить, потому что по глазам видно, в них всё это русскими буквами читается, хотя сам костя написан на другом языке.       олег чувствует, что его знойный август однажды наскучит диме, потерянному в ожидании майского тепла константина. что однажды он привычно соберёт свои вещи, кинет на прощание короткое — олеж, до скорого — и больше никогда не вернётся, больше никогда не подпустит, больше никогда не заговорит с ним. больше никогда не.       в конце концов шепс останется со своими зудящими чувствами, змеей обвивающимися вокруг шеи, собачьей верностью, шевелящейся под сердцем каждый раз, когда он видит матвеева, и вселенской невзаимностью, потому дима — косте, олег же — бесконечному поиску чем заполнить зияющую пустоту внутри, разрастающуюся в геометрической прогрессии и желающей проглотить олега полностью, потухшему взгляду и пьяным, заебавшим всех, жалобам.       а пока дима эгоистично тянется к губам олега своими, желая разрушить оставшиеся между ними секунды, а тот мотыльком на свет летит навстречу, делая выбор так, словно будет проживать этот миг бесконечно.