Ярчайшая звезда из всех существующих

— Знаешь, — сказал как-то раз Сириус, сидя на верхней площадке Астрономической башни вместе с Римусом в очередную бессонную ночь и то и дело откидывая с лица надоедливые пряди уже отросшей челки. — Если вдруг когда-нибудь судьба разлучит нас… В плане, отправит на разные концы света, то… если тебе понадобится моральная поддержка — пожалуйста, помни, что ты всегда можешь просто посмотреть на ярчайшую звезду из всех существующих, — он указал пальцем куда-то в область созвездия Большого пса, — и быть полон уверенности, что я в этот момент смотрю на нее в ответ. Сириус для связи с Сириусом, понимаешь? — он одарил Лунатика мимолетной улыбкой. — Но повторюсь — это только «если вдруг». А так, отвязаться от меня — задачка не из легких, советую даже не пытаться, — он издал тихий смешок. — Хорошо, учту, — Римус усмехнулся и улыбнулся ему в ответ, находя такой наплыв сентиментальности на Бродягу во втором часу ночи довольно милым и забавным, но всерьез даже не допуская в мыслях ни одного разворота событий, при котором они действительно могли бы оказаться «на разных концах света».       Знал бы Лунатик, как скоро его жизнь перевернется с ног на голову и насколько противным, но в то же время чуть ли не жизненно необходимым для него станет взгляд на злосчастную звезду, в тот момент он определенно стал бы ценить такие казавшиеся обыденными мелочи жизни в разы больше и навряд ли стал бы смеяться над «романтическим бредом» своего парня.       «Как можно было почувствовать присутствие человека просто от взгляда на какой-то огромный газовый шар, до которого даже рукой не подашь?..»       «Легко и просто», — ответил бы Римус сам себе спустя каких-то четыре или пять лет, когда, в очередной раз пройдя через адскую боль в полном одиночестве, после обращения он, изнеможенный и без малейшего желания продолжать свое существование, судорожно пытался бы отыскать среди миллиона медленно тускневших звезд, усыпавших бездонное и таинственное небо, ту самую. Ту самую, которая дала бы ему хоть какой-то стимул подняться на ноги, доковылять до дома, с горем пополам обработать свежие раны и, наложив повязки, продолжить проживать очередной серый, скорее напоминавший черный, день. Римус понимал, что это было неправильно — он ведь был абсолютно уверен, что Сириус был виновен в гибели их общих лучших друзей! Что он отнял у Лунатика все, а напоследок исчез и сам, заработав пожизненное заключение за содеянное. Римус понимал, что должен был ненавидеть этого человека всей своей душой — быть точнее, тем, что осталось от нее после стольких разрывов на все более мелкие куски, — но для него это было просто невозможно. И от этого он испытывал еще большее отвращение к себе — от неизлечимой любви к Сириусу чертову Блэку, мысли о котором, смотревшем на ту же несчастную звезду откуда-то из холодного Азкабана, долгое время были единственным, что останавливало Римуса от сведения счетов с жизнью, так резко превратившейся в нескончаемую черную полосу.       Наконец, сквозь рябь в глазах, отыскав звезду, что мерцала ярче остальных, Лунатик почувствовал бы мимолетное, едва ощутимое прикосновение незримой невесомой руки к его плечу. И он готов был поклясться, что каждый раз в воздухе витал практически неуловимый, когда-то ставший родным запах сигаретного дыма, французского одеколона и горького шоколада, ломтик которого Сириус частенько съедал после курения, дабы сделать поцелуи более приятными для Римуса, не терпевшего едкого вкуса, что то оставляло на его тонких и бледных, но всегда столь манящих губах. Вспоминая подобные, казалось бы, незначительные, но некогда медленно и верно заставлявшие его влюбляться в Бродягу все больше малейшие детали, Лунатик каждый раз задавался вопросом — что же стало с тем эмпатичным, искренним, раскрепощенным и чутким, когда дело доходило до любви, парнишкой, что в один момент, наплевав на все и всех, тот решил попросту разрушить или же и вовсе оборвать жизни людей, доверявших ему, как никому другому, свою душу и сердце?       И вот, спустя еще более десятка мучительных лет, Римус наконец-то узнал, что с тем, на деле, ничего и не случалось, и все эти годы он попросту пытался заставить себя ненавидеть не того человека. Он, пожалуй, теперь никогда не простил бы себя за то, как легко поверил, будто Бродяга, водивший его на волшебные — во всех смыслах этого слова — прогулки под звездным небом, постоянно находивший способ утешить его после очередного полнолуния и всегда бывший готовым перегрызть глотку кому угодно за людей, которыми дорожил, позволил бы себе убийство двух лучших друзей, лишение любимого человека какой-либо надежды на счастье и оставление еще совсем маленького крестника круглым сиротой.       Сколько тысяч дней пролетело впустую, сколько важных слов осталось несказанными, сколько возможностей вернуть хоть какую-то каплю счастья в сломанные жизни было упущено лишь из-за того, что Лунатик хотя бы не попытался докопаться до правды?.. ***       Ночь была глуха. Легкий ветерок колыхал листву на ветвях деревьев, что нависали над относительно свежей могилой, которую Римус осмелился навестить впервые, пускай он и прекрасно знал, что та была пуста. Чувство вины и злости на весь окружающий мир, а в первую очередь — на себя самого, гложили его последние несколько недель, не давая собраться с силами, чтобы прийти сюда. — Извини, пожалуйста, — наконец, выдавил из себя Римус, глядя на каменный памятник, словно тот, кто должен был быть погребен под ним, мог услышать его, и, запнувшись, почувствовал, как к горлу подступил тугой ком. Черт, он же перед тем, как выйти из дома, сотню раз отрепетировал, что собирался сказать! Но, вероятно, одно дело — проговаривать прощальную речь перед зеркалом, откуда на Римуса глядело особо исхудавшее и постаревшее в этом году исполосованное шрамами лицо, а другое — стоя непосредственно у могилы, где отчего-то создавалось ощущение, будто откуда-то за ним наблюдала пара серых глаз, в которых в последние годы осталась лишь тень того озорного, полного любви и рвения к жизни блеска, что горел в них в юности и тогда же очаровывал Лунатика.       С трудом распутав беспорядочный поток мыслей, Римус, унимая дрожь, пробравшую его, продолжил свою речь, по пунктам рассуждая о каждом своем поступке, за возможность искупить который он был готов отдать что угодно. Если еще было, что отдавать. К тому моменту, как у него пересохло в горле, и хрипота в голосе лишь усилилась, в ореховых глазах уже навернулась скупая слеза.       Отведя взгляд в сторону, Римус из последних сил держал себя в руках, дабы не сорваться на подступавшие к горлу рыдания, которые были последним, что ему сейчас было нужно и которые уж точно были последним, что хотел бы увидеть Сириус. — А помнишь… — вновь заговорил он после долгой давящей тишины, и его губ коснулась легкая мечтательная улыбка, словно все происходящее на долю секунды перестало для него существовать. — Когда нам было шестнадцать, нам особенно полюбилась Астрономическая башня? Мы туда ходили каждый раз, когда обоих мучила бессонница… А это случалось частенько, — он грустно хмыкнул. — И вот, один раз ты сказал, будто не важно, как далеко мы друг от друга — в трудные моменты я всегда могу посмотреть на ярчайшую звезду, и ты обязательно посмотришь на нее в ответ. Но… Что делать теперь? Когда трудный момент — это… — не договорив и сам не зная зачем, Римус запрокинул голову к небу, напоминавшему собой необъятный черный холст, усыпанный расположенными в упорядоченном хаосе белыми точками. Звучит как что-то примитивное и возможно даже бессмысленное, но, по мнению Римуса, это было наиточнейшее описание данного явления. «Это определенно одна из самых чарующих вещей, что нам может показать вселенная. Себя саму. Это и есть целая вселенная», — он был уверен, что этим рассуждением когда-то поделился с ним Бродяга, в подростковые годы прятавший ту еще романтичную натуру под маской «сердцееда» и «крутого парня».       Его глаза довольно быстро отыскали сначала созвездие Большого пса, а затем — и сам Сириус. Но, не знай Римус их приблизительного расположения на небосклоне, навряд ли в таком состоянии он сумел бы заметить их. И то ли дело было в неспособности сфокусироваться на чем-либо ввиду подавленности, то ли «ярчайшая звезда из всех существующих» действительно перестала быть для него какой-то особенной. Раньше она всегда выглядела по-странному теплой и словно сияла исключительно для Бродяги и Лунатика, как бы абсурдно и глупо это не звучало. Теперь же, пускай она до сих пор и выделялась на фоне бесконечного множества других звезд, она будто начала потухать — свет ее тускнел и охладевал на глазах, становился таким же, какой исходил от остальных. Римус, сам того не понимая, положил руку на собственное плечо, словно проверяя — не коснулась ли его призрачная рука на этот раз. Но покрытая рубцами ладонь нащупала лишь потертую ткань пиджака, который, к слову, был лучшим из тех, что у него имелись. На нем даже не было заплаток.       Поникнув головой, Римус полной грудью вдохнул свежий прохладный воздух — он не был уверен, было ли это попыткой расслабить напряженные нервы, или же он, отчаявшись, желал уловить в воздухе тот самый фантомный запах еще один последний раз. Но обострившееся перед очередным полнолунием обоняние могло распознать абсолютно все в радиусе нескольких метров — запахи полусухой травы, древесины, сыроватой после прошедшего днем дождя земли, запах зеленой листвы, — кроме того, чего на деле даже не было, но в чем Римус так отчаянно нуждался.       Его больше не было. Больше никто не посмотрел бы на «их» звезду в ответ. Изящная рука не похлопала бы Римуса по плечу. Запах сигарет, одеколона и горького шоколада навсегда остался бы лишь воспоминанием, припрятанным в самом потаенном уголке надрывавшегося сердца, что некогда было способно на самую искреннюю и наивную любовь. «Лунатика» окончательно вытеснил «Римус Люпин».       Одинокая горькая слеза скатилась по щеке, крупной каплей оставшись на нескошенной траве, словно последняя капля вечерней росы.