Вернутся к фанфику
Глава 1
2 сентября 2025, 21:08Громкий и резкий ритмичный звук, похожий на вибрацию ударяемого металла, заставил меня раскрыть глаза. Пронзительное кваканье глашатого оповестило нас о начале нового дня, и каждый наш день начинался именно так, с этого древнего ритуала. Солнце лишь показывалось из-за горизонта, окрашивая небо в ярко-красный, медленно переходящий в нежный оранжевый цвет. На улице всё ещё лежал лёгкий сумрак, но большинство моих соплеменников уже собирались вокруг общего стола. Тихий, но навязчивый шум реки напоминал о себе, и о том, что со дня на день должно начаться одно из ключевых событий в жизни нашего вида, каждой Пуны: сезон течений. Именно в это время мы запасаем энергию природы в нашем реликтовом камне «Таа́к». И именно для этого я, как единственный инженер, читающий на всеобщем, должен создавать механизмы для преобразователей.
Раньше, в те времена, когда жизнь наша была куда примитивнее, предкам приходилось собирать энергию природы в реликтовые камни при помощи собственных тел. Многие мастера, владеющие искусством усмирения водной стихии, направляли потоки энергии от воды через своё тело прямо к камню. Это был поистине жизненно важный ритуал, от которого зависело наше выживание, ведь накопленная сила спасала нас от верной гибели в сезон холодов. Лишь немногие из нашего вида способны были уйти в глубокий анабиоз на весь период Маута, чтобы затем проснуться, словно ни в чём не бывало, оттаяв вместе с пробуждающейся природой. Остальным же приходилось искать иной путь. Поэтому, занимаясь искусством усмирения своей стихии, мы накапливали положительную энергию в камнях Тааках и в лютые морозы использовали их животворное тепло, чтобы согреть свои тела изнутри, забирая накопленную энергию, и пережить долгую зиму.
Преобразователи ветров, стоящие чуть южнее нашего поселения вдоль реки Великая Буба́, я установил ещё пару недель назад вместе со своей группой Инженеров под руководством Джарвы-Ому. Теперь же мне предстояло взяться за преобразователи энергии воды, а точнее, завершить уже начатую работу.
Неохотно потерев глаза руками и потянулся, лёжа в гамаке, всеми своими четырьмя конечностями. Перепонки между четырьмя пальцами на руках и ногах затекли от недолгого сна, а в голове роилось неимоверное количество мыслей явно не о том, о чём положено думать порядочному верующему, преданному Кала-Оотхе Джалву.
Озоу уже не было. Он, как и вся наша община, уже стоял в очереди за утренним просветлением, ритуалом очищения после ночи и благословения на новый трудовой день. Эту тянущуюся линию собратьев я видел каждое утро, и лично для меня зрелище было утомительно нудным. Однако я не мог перечить устоям и, выйдя из собственной хатки, встал в самый конец своей очереди.
Очереди делились по иерархии и роду деятельности. Озоу стоял в очереди «мыслителей». Туда входили учителя, творческие личности и все, чьи профессии не были связаны с физическим трудом. Я же занимал место среди «деятелей». Кроме нас, существовал ещё отдел «коммуникаций», отвечающий за торговлю и общение с другими расами, «лекари», и отдел «управления» — это наши Джарвы, лидеры групп, и Гатвы, руководящие уже самими Джарвами. Я, например, отношусь к объединению благоустройства Гатвы-Эну, в группе Инженеров Джарвы-Ому.
Первыми благословение от нашего лидера поселения, Шатвы-Джу, получали Гатвы. Практически всех Шатв во всех поселениях зовут Джу, ведь «Джу» на нашем языке означает «Просветлённый». Гатвы передавали благословение Джарвам, и только потом нам.
Иногда я радуюсь, что в нашем поселении живёт всего пятьсот семнадцать особей. В противном случае каждая из очередей была бы невероятно длинной. Понадобилось всего около двадцати минут ожидания в неспешной, почти медитативной очереди, и вот я уже стоял напротив Джарвы-Ому. Он был достаточно высоким даже для нашего вида Джалв, с широкими, массивными плечами и необычайно голубыми, почти прозрачными глазами, что большая редкость среди нас. При ярком утреннем свете его кожа, обычно такая же зеленовато-серая и влажная, как у всех, казалась темнее, более коричневой, и словно сливалась с текстурой старой коры деревьев, из которых была сложена наша пред храмовая беседка.
Получив из его рук чашку с горячей водой, настоянной на свежих листьях, и выслушав негромкую, убаюкивающую мантру, я направился к общему столу. После обязательного обряда молитвы перед утренним приемом пищи мне наконец-то вручили плоскую глиняную тарелку с вареной крупой Шилы, диким рисом, и тушеными бобовыми листьями. Общая трапеза, как и начиналась, так и завершилась размеренным чтением мантры. Мы отдавали дань уважения энергии, принимаемой из еды в наши тела, и благодарили вселенную за её бесконечную щедрость.
В такие моменты многие из моих собратьев ощущают глубинную, почти физическую объединенность, непоколебимую уверенность в том, что все мы части единого, великого организма. Но только не я.
Почти каждое утро, сидя здесь, среди своих, я чувствую себя чужим. Я не знаю, откуда берется это ощущение. Возможно, причина в том, как легко и жадно я обучаюсь чему-то новому, как моё сознание цепляется за детали и механизмы, в то время как другие черпают силу в простом единении. У меня нет того всепоглощающего коллективизма, что так естественнен для моих товарищей. Их вера — это якорь, а моя душа, похоже, обречена вечно оставаться в смятении, будто гонимая непонятным ветром. И от этого осознания на душе становится и горько, и одиноко.
Все наши утренние обряды завершались в тот самый миг, когда солнце теряло свои багрово-оранжевые оттенки и становилось привычного бело-желтоватого цвета. Небо приобретало скорее зелёно-голубоватый оттенок с сиянием, по которому неспешно блуждали белоснежные, с голубым подпалом, облачка.
Мир окончательно просыпался, а мы, Джалвы, расходились по своим рабочим группам. Моя мастерская располагалась чуть поодаль от поселения, примерно в четырёх-пяти минутах неспешной ходьбы прямо вдоль берега реки. Там возвышался небольшой скалистый холм, внутри которого нам удалось высечь просторное помещение для печей, станков и инструментов. Там же, у самого подножия, находилась и мельница-преобразователь энергии воды, на которую мне предстояло смонтировать ещё восемнадцать лопастей.
Группа Созерцателей из отдела коммуникаторов предсказала, что в этом году Великие Потоки спустятся на границе двух Махов, то есть всего через три дня. Созерцатели для нас что-то вроде метеорологов у Джaнов. Они читают погоду, предсказывают поведение насекомых, растений и все изменения в природе вокруг нас. Однако уже почти пять дней нас беспокоят лёгкие, но постоянные подземные толчки, что непривычно рано и тревожно долго. И, похоже, эти не состыковки смущали лишь меня одного, ведь все остальные безоговорочно доверяли предсказаниям и сохраняли спокойствие.
Но время не ждёт, и работу всё равно надо начинать. Я и ещё семеро моих товарищей по группе принялись за дело в прохладной тени мастерской. Интересного здесь было мало, одна сплошная рутина, бесконечное повторение одних и тех же действий. Лопасти мы высекали из пористого лёгкого камня, все подготовительные работы проводили ещё ранней весной, так что сейчас оставалась лишь самая монотонная часть: обработка, шлифовка и придание точной формы уже добытым заготовкам. Процесс работы протекал размеренно и слаженно, и в этом была моя небольшая заслуга. Я позаботился о том, чтобы каждый из моих товарищей отвечал только за свою, чётко заданную часть задачи.
Первые двое, сосредоточенно наклонившись над станками, обтачивали грубые заготовки, придавая лопастям точную, обтекаемую форму. Следующие двое принимали эти детали и занимались их первичной шлифовкой, сглаживая неровности и убирая шероховатости. Ещё двое, мастера тонкой работы, вносили последние поправки и доводили поверхность до идеала, сверяя каждый изгиб с чертежами с точностью до миллиметра.
Ну а я и мой, если его можно так назвать, преемник, молодой и до безобразия старательный, хоть и глупый, Иу, занимались финальной проверкой. Мы замеряли каждую готовую лопасть, сверяя её с метрологическими нормами, которые я установил лично, а также вставляли в пробный прибор, имитирующий движение лопастей в преобразователях на реке. И если наш зоркий глаз или точные инструменты обнаруживали малейшее отклонение, мы без колебаний возвращали деталь предыдущей паре, с аккуратными пометками, указывающими на найденные дефекты.
На нашем небольшом предприятии всегда царил оглушительный шум. Точить камень всё же не то же самое, что набивать листовые подушки. Чтобы уберечь наши чувствительные уши, я в своё время придумал достаточно удобные приспособления — Комалы. Это были плотно набитые мягкие подушечки, размером с ухо, соединённые общим упругим прутом, огибающим голову через макушку. Мы надевали их, надёжно прикрывая уши от постоянного грохота.
А первые две пары рабочих, стоявших у самых шумных станков, носили ещё и специальные маски, защищающие их лица от летящей каменной пыли и осколков. Эти маски мы изготавливали из медного сплава, вставляя в прорези на уровне глаз толстые пластины стекла, чтобы можно было чётко видеть свою работу. Это нововведение значительно ускорило процесс и сократило количество мелких травм и повреждений.
Джарва-Ому тоже не стоял в стороне, однако его задача была другого толка. Он занимался настройкой самого преобразователя, расположенного на реке. Это было внушительное здание, состоящее из двух этажей. На первом находился громоздкий механизм вращения с длинными медными трубами, ведущими прямо в центр нашего поселения, к великому камню Тааку. Второй этаж, можно сказать, был коммуникационным центром. Там располагались основные рычаги и кнопки управления, регулирующие подачу энергии.
Эту схему я когда-то рассказал нашему Джарве, сам узнав о ней из древних книг, которые тайком читал. Мне пришлось пойти на хитрость и не признаваться, что это не моё изобретение. Вряд ли тогда мои сородичи приняли бы чужую технологию. Кроме того, я слегка её видоизменил, ведь в нашем поселении мы не располагали возможностями для сложной обработки металла. Поэтому практически все механизмы были изготовлены из древесины, камня, меди и легкоплавких сплавов, которые можно было обработать в обычной печи, глины и всего того что мы могли добыть с учетом всех наших знаний и умений.
Почувствовав лёгкое, но зловещее содрогание земли под ногами, я бросил работу над только что изготовленной лопастью и начал отчаянно махать руками, крича на всё помещение:
— Стоп! Прекращаем работу! —, я сорвал перчатки, а мои товарищи по цеху, перестав нажимать на педали станков, замерли в ожидании. Гул механизмов стих, и в наступившей тишине стал отчётливо слышен тревожный гул извне.
— Мы не можем продолжать, пока земля содрогается! Надо подождать!
Толчки стали чуть сильнее, чем в прошлые несколько дней. Но что тогда, что сейчас, мы не могли работать в таких условиях. Точность наших изделий неминуемо падала, а на переделку у нас просто не оставалось времени. Иу, стоявший позади меня с миллиметровой ювелирной линейкой, осторожно коснулся моего плеча свободной рукой.
— Учитель Сагс, у нас осталось всего три дня. Если мы сейчас остановимся, вряд ли успеем закончить всё к сроку. —, и он был прав. Мы уже катастрофически не успевали по графику. Единственным выходом, который лично я видел, была работа без сна всю ночь. Увы, так мог я, но не остальные.
— Значит, будем делать столько, сколько сможем, — твёрдо сказал я, заглушая внутреннюю тревогу. — Установим лопасти не подряд, а через одну. При таком распределении мы не должны потерять эффективность работы двигателя, если поток воды будет достаточным. В любом случае, точность — превыше всего! От неё зависит основная часть эффективности преобразователя!
Стены, бывшие частью холма, содрогались снова и снова, и послышался неприятный, пронзительный хруст. Станки вибрировали, угрожающе подпрыгивая на своих креплениях. Лопасти, которые уже были готовы, мы хранили на мягких листьях — им повреждения не грозили, а от падения случайных предметов, мы накрыли их прочным металлическим куполом. Каждая лопасть была сорок сантиметров в длину и восемьдесят в ширину. В дальнейшем мы должны были установить их между двумя большими шарнирными колёсами. Но сейчас самой главной задачей было сохранить ещё не обработанные до конца детали.
Оперативно, все вместе, мы принялись убирать все заготовки в большой металлический ящик, чтобы ничего не сломалось. Едва мы в спешке накрыли материалы и разобрали станки, как пришлось срочно эвакуироваться из мастерской.
Два цикла назад наша прошлая мастерская из-за подобных толчков была полностью разрушена, вместе со всеми материалами, заготовками и станками, которые у нас были на тот момент. Да, то было прошлое поколение, они работали хуже, но потеря тогда была великой. Я был ещё учеником и мало что понимал, но помнил всё до мелочей. К тому же, обрушение тогда привело к гибели двух наших сородичей. Допустить повторения такой трагедии было нельзя.
Все мы были встревожены. Привычные толчки, которые обычно длились минут пять, от силы семь, на этот раз не утихали уже больше десяти минут. Мы стояли за пределами мастерской и наблюдали, как деревья вокруг нас, вода в реке и практически всё в зоне видимости дрожало и колыхалось. Мы укрылись в небольшой низине. Наш Джарва-Ому, видимо, не успел добежать до нас до пика активности, поэтому мы не знали, где он сейчас. Но явно где-то рядом, у преобразователя.
Однако больше всего леденило душу не само содрогание земли, а то, с каким жутким звуком оно происходило. Внезапно, разрезая грохот, из самых недр донесся иной звук, будто бы очень далеко, в самой глубине, что-то чудовищное и тяжелое булькнуло, выпуская гигантский пузырь сдавленного воздуха. Звук был глухой, влажный, противоестественный. Он казалось шёл снизу, из-под земли, и многократное эхо, отражаясь от скал, докатилось до нас, наполненное зловещими обертонами. Иу с животным испугом посмотрел на меня, его глаза стали огромными, почти круглыми. Я не знал, что ему сказать, не находил слов утешения, но в моём окаменелом молчании, в стеклянном взгляде он явно читал все мои самые чёрные предчувствия. Так не должно было быть! Природа не нарушала свой ход! И я твердил об этом снова и снова, но слышал ли меня кто-нибудь? Конечно же, нет! Ведь кому нужна тревожная статистика и холодный, трезвый расчёт, когда есть убаюкивающая, слепая вера в предсказания Созерцателей?
Внезапно моё внимание привлекло движение на периферии зрения. Со стороны поселения, откуда должен был доноситься привычный утренний гомон, вместо этого к небу тянулась густая, неестественная масса. Это был не просто дым. Он был плотным, живым, слегка отливающим ядовитым зеленоватым оттенком, словно гниющая плоть гигантского зверя. И тут же, ударив в ноздри, повис в воздухе удушливый запах — тяжёлый, спёртый, пахнущий тысячелетним илом и тиной. Словно дно какого-то доисторического водоёма внезапно поднялось на поверхность, обнажив свои тёмные, забытые тайны и источая многовековую затхлость.
От этой внезапной, необъяснимой угрозы четверо сидевших поодаль товарищей, словно подкошенные током паники, выпрыгнули из своего укрытия. Их лица исказил ужас не за себя, а за оставшихся в поселении родных. Бездумно, повинуясь инстинкту, они бросились прочь, к домам, спасать тех, кто был в деревне. Иу тоже рванул было за ними, его тело напряглось для прыжка, но я инстинктивно, с силой, которой сам не ожидал, вцепился ему в руку, резко остановив его.
Но кошмар не думал заканчиваться, он лишь наращивал свою адскую интенсивность. Тот странный дым, а теперь уже ясно, что это был туман, поднимался всё выше, клубясь и переливаясь. Он вёл себя как живое существо: зелёный, густой, маслянистый, он стелился по самой земле, цепляясь за корни деревьев и камни, а белый, полупрозрачный, поднимался вверх, образуя жутковатый двойной слой. Запах становился не просто сильным, он стал физически осязаемым, едким и удушающим, обжигал горло, вызывая тошноту. Его уже было невозможно терпеть. Голова начала кружиться с неистовой силой, в висках отчаянно стучало, выбивая хаотичный ритм паники.
— Надо бежать! Прочь от этой ядовитой завесы! — закричал Иу, и в его голосе слышался надлом истерики.
Его нервы, напряжённые до предела, окончательно сдали. Вырвавшись из моего ослабевшей хватки и из оцепенения, он выскочил из укрытия и побежал прочь, слепо, не разбирая дороги. Оставшиеся двое, увидев это, поддались стадному чувству и, недолго думая, ринулись следом, их фигуры почти мгновенно растворились в лесу, что был за холмом нашей мастерской. А я остался совершенно один, прижавшись спиной к холодному камню в низине, не зная, куда деться, куда бежать. Древний, животный, первобытный страх сковал моё тело свинцовыми путами. Я не мог пошевелить ни единой мышцей, не мог сделать и глотка воздуха, не мог здраво мыслить, заставить себя сделать хотя бы шаг. Вся знакомая картина мира рушилась на глазах.
Погода всегда была предсказуема и циклична: землетрясения плавно сменялись течениями, течения — умиротворением, а умиротворение — плодородным, тёплым летним периодом. Но не в этот раз. В этот раз что-то пошло не так, какой-то фундаментальный закон мироздания дал сбой. И этот туман, эта ядовитая, ползучая пелена, не давала мне ни секунды покоя. Из деревни, которая должна была быть охвачена оглушительной паникой, криками, суетой и звоном тревоги... доносилась гробовая, мёртвая, неестественная тишина. Даже привычный мир вокруг затаился в смертельном ужасе: вся флора и фауна замерли, не издавая ни звука, ни привычного стрекота насекомых. Лишь навязчивый, зловещий шелест трясущихся листьев и непрекращающийся низкий грохот трясущейся земли нарушали это абсолютное, всепоглощающее безмолвие, нависшее над миром.
Однако в какой-то момент, будто какая-то невидимая пружина щёлкнула внутри меня, открылось второе дыхание, прорвался голос разума или просто инстинкт, но я понял, что надо бежать к воде. Я не думал о помощи другим, наверное, потому что боялся за себя, как последняя трусливая сколопендра, прячущаяся под камнем. Не знаю, почему я посчитал, что спасение именно в воде, но я не хотел бежать на своих двоих по суше, как это сделали Иу и двое моих товарищей. Уж точно я не хотел приближаться к гуще того зелёного удушья.
Опустив голову, в низину, где ещё не стелился зелёный туман, судорожно сделал глубокий вдох и, прыгнув вперёд изо всех сил, помчался к воде. Я бежал так быстро, как только мог, пока воздух в лёгких не начал жечь огнём, и прямо перед самым прыжком в воду я вдохнул новую порцию. Здесь уже висел туман, и я почувствовал его тяжёлую, ядовитую сладость внутри себя. Но я должен был бороться. Я должен был плыть прочь, подальше.
Мои перепонки на ногах и руках ныли от непривычного напряжения, с которым я отталкивался от воды, плывя по течению всё быстрее и быстрее. Я не разбирал пути под водой. Она была мутной, непроглядной, потому что с верховьев реки весь поднятый со дна мусор, ил и всё, что несло с озера, спускалось вниз в этот весенний период. В какой-то момент я подумал, что это конец. Вот так закончится жизнь, и моя, и моей «семьи», если конечно можно так назвать пятьсот семнадцать жителей, которые, возможно, уже…
Но не время было мыслить о чём-то, кроме выживания. Да я и не мыслил, я плыл, я паниковал, моё сердце колотилось так, что чуть не выпрыгивало из груди. И видимо, в этой слепой панике, я забыл сделать вовремя вдох, забыл подняться на поверхность, где, я был уверен, уже не должно было быть того тумана. Но слепой, животный страх победил меня и в какой-то момент под водой я потерял сознание полностью.
Будучи земноводным разумным двуногим, я не могу умереть просто от того, что захлебнулся. Мы можем дышать какое-то время и под водой. Но, потеряв сознание, моё тело, обмякшее и беспомощное, просто блуждало вниз по реке, подхваченное течением. Что было дальше я уже не помню.
Казалось, я потерял сознание от того последнего вздоха, который сделал ещё в тумане. Он драл мои лёгкие изнутри на протяжении всего заплыва, будто тысяча пчёл жалила меня без перерыва. И даже сквозь пелену потерянного сознания, сквозь утрату контроля над собственным телом, я чувствовал боль, и физическую, и моральную. Боль, что исходила от кончиков пальцев на ногах и до самой макушки, пронизывая меня насквозь, будто я стал одним большим открытым нервом, уносимым течением в никуда...
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!