7

Утро следующего дня пришло тихим и тяжёлым, будто вчерашний вечер остался висеть в воздухе плотным туманом.  Андрей проснулся не от солнца — от собственного сердца. Оно стучало где-то под рёбрами слишком громко, слишком настойчиво, как будто хотело напомнить: «Ты вчера положил голову ему на плечо. Сам. И он тебя держал». Он сел на кровати, провёл ладонями по лицу. Щёки были горячие. Вчерашняя футболка всё ещё пахла чужим теплом — лёгким, едва уловимым, как запах вишнёвых лепестков и сухого дерева.  Андрей резко встал, стянул её через голову и бросил в угол. Холодная вода из таза обожгла кожу, но даже она не смыла то ощущение: широкая ладонь на спине, пальцы в волосах, тихое «Ты в безопасности». «Это было просто... потому что мне было плохо. Ничего больше», — подумал он, но мысль вышла кривой, как гвоздь, который забили не до конца. Бабушка уже гремела на кухне. Когда Андрей вышел, она только взглянула на него поверх очков и сказала:  — Серафим с утра заходил. Сказал, что крыша ещё не до конца доделана. Если хочешь — сходи помоги. А нет — так и скажи, я сама ему передам. Андрей кивнул, не поднимая глаз. Горло сжалось. Он пошёл. Не потому что «надо». Ноги сами понесли, будто тело уже решило за него. Сарай стоял всё так же покосившийся, вишня у крыльца осыпалась за ночь, и под ногами хрустели белые лепестки.  Серафим был уже там — на земле, сортировал доски. Чёрная майка, пыльные руки, волосы растрёпаны. Когда услышал шаги, поднял голову. Взгляд их встретился. Не улыбка. Не «Привет, как спал?». Просто секунда тишины, в которой оба вспомнили вчерашнее. Андрей увидел, как у Серафима чуть дрогнула челюсть, будто он тоже не знал, что сказать. — Доброе, — сказал Серафим первым. Голос обычный. Слишком обычный. — Доброе, — ответил Андрей и остановился в трёх шагах. Не ближе. Серафим кивнул на лестницу.  — Держи, если не сложно. Я быстро. Андрей встал у основания. Ладони легли на тёплый металл.  Он смотрел только на ступеньки, на свои пальцы, на пыль. Не вверх. Потому что если посмотреть — увидит, как майка прилипает к спине Серафима от пота, как мышцы двигаются под тканью, и тогда внутри снова начнётся то самое. Стук молотка был ровным. Каждый удар отдавался в ладонях Андрея мелкой дрожью.  Он держал крепче, чем вчера. Не потому что боялся, что лестница упадёт — потому что боялся, что если отпустит, то руки сами потянутся куда не надо. Когда Серафим спустился, он встал рядом. Не вплотную. В полуметре. Но воздух между ними уже был другим. Гуще. — Спасибо, — сказал Серафим тихо. Не глядя. Вытер руки о штаны. — Не за что, — буркнул Андрей. Они помолчали. Серафим поднял взгляд первым.  — Ты как? После вчерашнего. Андрей сглотнул. Сердце ударило раз, другой.  — Нормально. Уже. Серафим кивнул. Не стал развивать. Просто взял следующую доску и сказал:  — Ещё одна осталась. Потом можно к реке сходить. Жара сегодня... Андрей пожал плечами.  — Можно. Они работали дальше. Но теперь каждое движение было пропитано вчерашним.  Когда Серафим передавал гвозди, их пальцы почти коснулись — Андрей отдёрнул руку на долю секунды раньше. Серафим заметил. Ничего не сказал. Только челюсть снова дрогнула. Когда закончили, солнце уже стояло высоко. Пот стекал по вискам.  Андрей откинул мокрую чёлку, и в этот момент Серафим, как вчера на огороде, поднял руку, будто хотел убрать прядь. Но остановился на полпути. Пальцы зависли в воздухе. — Земля, — сказал он тихо. И опустил руку. Андрей почувствовал, как кожа на шее вспыхнула, хотя пальцы даже не дотронулись. — Пойдём к реке? — спросил Серафим, уже отвернувшись. — Да. Они пошли молча.  Тропинка была узкой, пыльной. Серафим шёл чуть впереди — не потому что показывал дорогу, а потому что так было проще не смотреть друг на друга.  Андрей смотрел ему в спину. На то, как майка липнет к лопаткам. На то, как волосы на затылке влажные от пота. И внутри всё сжималось: «вчера он меня держал. А сегодня мы даже пальцами не можем коснуться». Река встретила их прохладой. Вода была тёмная, с зелёными бликами, берег — тёплый от солнца.  Они разделись до нижнего белья. Не глядя друг на друга. Андрей первым зашёл по колено. Холод обжёг кожу, но не остудил то, что внутри. Серафим зашёл в воду рядом. Не ближе, чем на метр. Вода плескалась у их ног. — Хорошо, — сказал он просто. — Ага, — ответил Андрей. Они стояли так. Молча.  Солнце било в глаза. Андрей чувствовал каждую каплю, которая стекала по его груди, и представлял, как точно так же стекает по Серафиму. Но не смотрел. Только краем глаза. В какой-то момент Серафим нырнул. Вынырнул дальше, отфыркиваясь, волосы прилипли ко лбу.  Андрей тоже нырнул, чтобы не видеть.  Под водой было тихо. Он открыл глаза и увидел смутный силуэт ног Серафима. Сразу вынырнул. Когда они вышли на берег, солнце уже начало клониться. Лежали на траве, не касаясь. Андрей чувствовал тепло его тела рядом — в полуметре, но оно жгло сильнее, чем солнце. Серафим повернул голову.  — Вчера... я не хотел тебя пугать. Андрей смотрел в небо.  — Ты не пугал. — Хорошо. Пауза. Долгая. — Я просто... не привык, — добавил Андрей тихо. — Чтобы кто-то так... держал. Серафим не ответил сразу. Только трава шуршала под его ладонью, когда он сорвал одну травинку и крутил её между пальцами. — Я тоже не привык, — сказал он наконец. Голос был низкий, почти шёпотом. — Но... если снова станет плохо — скажи. Я рядом. Не потому что надо. А потому что хочу. Андрей закрыл глаза. Сердце снова заколотилось. Он не ответил. Просто кивнул. Они лежали так, пока солнце не стало оранжевым. Не касаясь. Не обнимая. Но между ними уже было что-то живое. Маленькое. Ещё не имя. Ещё не «мы». Просто «он рядом, и от этого внутри всё дрожит». Андрей подумал: «Если так будет и завтра, я, наверное, не захочу, чтобы это лето кончалось. Но пока... пока я даже сказать ему этого не могу». Вода в реке остывала медленно, будто не хотела отпускать их.  Андрей лежал на спине, трава колола лопатки сквозь тонкую майку, солнце било прямо в закрытые веки, и он чувствовал каждую каплю, что ещё стекала по рёбрам — холодную, щекотную, оставляющую солёный след на коже.  Рядом, в полуметре, дышал Серафим. Андрей не смотрел. Но слышал: ровные вдохи, чуть глубже обычного, будто и тому было не по себе. «Он сказал "хочу". Просто так. Без шуток. И теперь что?» — мысль крутилась, как муха над грядкой, и Андрей не знал, куда её деть.  Вчерашнее объятие на крыльце всё ещё жгло спину — не больно, а горячо, будто ладонь Серафима оставила там невидимый отпечаток.  Серафим шевельнулся первым. Сел, обхватил колени руками. Андрей почувствовал, как воздух между ними сдвинулся — тёплый, влажный от его кожи. — Пора, — сказал он тихо. Не «пойдём», а именно «пора». Будто сам себе давал разрешение. Андрей открыл глаза. Солнце ударило ярче.  Серафим сидел, глядя на реку, волосы мокрые, прилипли ко лбу, майка прилипла к спине, обрисовывая каждую лопатку.  Андрей быстро отвёл взгляд. Встал. Ноги были тяжёлыми, будто река всё-таки забрала часть сил. Они пошли назад молча.  Тропинка была узкая, пыль поднималась мягкими облачками под босыми ногами.  Серафим шёл чуть впереди — на полшага, не больше. Андрей смотрел ему в затылок: мокрые волосы на шее, тонкая струйка пота, которая скатывалась под воротник.  Кожа у Серафима была загорелой, но не равномерно — на плечах оставались светлые полоски от майки, и Андрей вдруг поймал себя на том, что считает эти полоски, будто это важно. «Если я сейчас скажу что-нибудь... что? "Спасибо, что не ушёл вчера?" "Мне было страшно, но с тобой легче?" Блять, нет. Звучит как у ребёнка». Ветерок от реки ещё тянулся за ними, но чем дальше, тем жарче становился воздух. Пыль оседала на влажных голенях, прилипала к коже. Серафим замедлил шаг, будто почувствовал, что ему тяжело. Но не обернулся. Просто пошёл ровнее. У поворота к деревне тропинка стала шире. Они оказались рядом. Плечо к плечу. Не касаясь. Но Андрей ощутил тепло его тела — живое, тяжёлое, как вчера на крыльце.  Рука Серафима качнулась в такт шагам, и на секунду их пальцы оказались в десяти сантиметрах друг от друга.  Андрей сжал кулак. Отвёл руку в сторону. Серафим заметил, но ничего не сказал. — Завтра... опять крыша? — спросил Андрей, лишь бы сказать хоть что-то. Голос вышел хриплый, будто он не говорил весь день. — Не надо, — ответил Серафим. — Я сам. Ты уже помог. «Помог». Слово повисло между ними, как пыль в воздухе. Андрей знал, что речь не только о досках. — Я могу, — буркнул он. — Не жалко. Серафим коротко кивнул. Не улыбнулся. Просто принял.  Они дошли до калитки бабушкиного дома. Серафим остановился первым. Руки в карманах, взгляд в землю. Андрей встал напротив. Между ними — метр. Может, меньше. Но казалось, что бесконечность.  — Пока, — сказал Серафим тихо. — Пока, — ответил Андрей. Ни один не двинулся.  Секунда. Другая. Ветер шуршал в вишнёвых ветках. Серафим наконец шагнул назад. Один шаг. Потом второй. — Если что... я рядом, — добавил он, уже от калитки. Не глядя. И ушёл. Андрей стоял ещё минуту. Калитка скрипнула под его рукой.  Он вошёл во двор, но не пошёл в дом. Сел на крыльцо — то самое, вчерашнее.  Дерево было тёплым от солнца. Он провёл ладонью по доскам, будто искал след вчерашней ладони Серафима. Ничего не нашёл. Только пыль. Внутри всё дрожало. Не паника — что-то другое. Тонкое, живое, как тот зелёный росток. «Он сказал "Хочу". Я тоже... хочу? Или просто боюсь остаться один?» Ночь пришла быстро. Андрей лежал в своей комнате, окно было открыто, ветер приносил запах реки и сухой травы.  Он не спал. Переворачивался с боку на бок, футболка снова прилипла к спине. Каждый раз, когда закрывал глаза, видел мокрые волосы Серафима, видел, как тот сидел на траве, обхватив колени, и молчал так, будто тоже не знал, что сказать. «Завтра... что будет завтра?» Он не знал. Но знал одно: ему уже не хочется, чтобы завтра было без него.

***

Утро пришло таким же липким и тяжёлым, как вчерашняя река.  Он проснулся от того, что солнце уже било прямо в окно, и первая мысль была не про завтрак, а про вчерашний вечер: как они шли молча, как Серафим сказал «если что — я рядом» и ушёл, не обернувшись.  Андрей лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как внутри что-то тянет — не больно, а настойчиво, будто кто-то невидимый дёргает за ниточку под рёбрами. «Я вчера чуть не сказал ему "останься". Блять, хорошо, что не сказал». Он встал, умылся холодной водой, надел старую майку и вышел во двор.  Бабушка уже копалась в огороде, но едва он шагнул на крыльцо, как услышал знакомый голос от калитки. Серафим стоял там — в тех же пыльных штанах, с удочкой в одной руке и рюкзаком за спиной. Волосы растрёпаны, на щеке мазок грязи, будто уже успел куда-то залезть. Улыбался — не широко, а так, краешком губ, будто знал, что сейчас будет. — Доброе, — сказал он буднично. — Пошли на рыбалку. Андрей замер на верхней ступеньке. Моргнул. Потом ещё раз. — Ты ебанулся? — вырвалось у него само. Голос вышел громче, чем хотел. — Какая, нахуй, рыбалка? Солнце уже печёт, как в аду, а ты с удочкой. Серафим не обиделся. Только плечом пожал — медленно, лениво, как будто весь мир ему по барабану. — Вчера на реке было круто. Думал, продолжим. Черви у меня есть. И пиво холодное в рюкзаке. Андрей скрестил руки на груди. Сердце уже стучало чуть быстрее, но он сделал вид, что просто злится. — Пиво в девять утра? Ты точно ебанулся. Я вчера еле от реки отошёл, а ты меня опять тащишь. — Не тащу, — спокойно ответил Серафим. — Предлагаю. Ты можешь сказать «нет» и пойти бабушке помогать с морковкой. Я не обижусь. Он сказал это так ровно, что Андрей почувствовал подвох. Будто Серафим уже знал, что «нет» не прозвучит. И это бесило. И одновременно щекотало где-то под ложечкой. Андрей закатил глаза, спустился с крыльца и подошёл ближе, но не вплотную. Остановился в двух шагах. — Ладно. Иду. Но только потому, что если я останусь, бабушка меня заставит пропалывать весь огород. А не потому, что мне нравится твоя идея с рыбалкой в пекле. Серафим хмыкнул. Тихо, но Андрей услышал. — Конечно. Не потому. Они пошли. Тропинка к реке была уже знакомой, но сегодня казалась длиннее.  Солнце палило в макушку, пыль прилипала к босым ногам, и Андрей всё время делал вид, что ему не по себе. Бурчал под нос: — Черви... блять, я их даже в руках держать не умею. Ты меня специально на это подписал, да? Чтобы я опять выглядел как городской лох. Серафим шёл рядом, удочка лежала на плече, как ружьё. Он повернул голову, посмотрел искоса. — Ты не лох. Ты просто чистый. Как новая майка. Я тебя научу. Или ты будешь сидеть и ныть, пока я сам всё сделаю. — Я не ною, — огрызнулся Андрей, но уголок губ дрогнул против воли. — Я просто... реалист. Рыба в такую жару не клюнет. Мы там просто сваримся. — Сваримся вместе, — ответил Серафим спокойно. — Зато будет история. «Как Андрей чуть не утонул в собственном поту». Андрей фыркнул. Толкнул его плечом — случайно, но не совсем. Лёгкий толчок, и сразу отдёрнул руку. — Иди в жопу со своими историями. Серафим не отодвинулся. Только усмехнулся шире. — А ты иди рядом. Чтобы было кому ныть. Они дошли до реки. То же место, что вчера.  Вода блестела, как расплавленное стекло, берег уже нагрелся. Серафим скинул рюкзак, достал удочки, банку с червями. Андрей стоял, скрестив руки, и делал вид, что ему всё это до лампочки. — Смотри, — сказал Серафим, насаживая червя. Пальцы двигались спокойно, уверенно. — Берёшь, протыкаешь вот так. Не бойся, он не кусается. Андрей скривился. — Ты серьёзно думаешь, что я это трону? — Думаю, да. — Серафим протянул ему удочку с уже насаженным червём. — Или будешь сидеть и смотреть, как я ловлю твою рыбу. Андрей взял удочку — нехотя, двумя пальцами, будто она была радиоактивной. Червь извивался, и внутри всё сжалось от отвращения. Но он не отступил. Закинул — криво, но закинул. Леска плюхнулась в воду. — Вот, — буркнул он. — Доволен? Теперь я весь в червях и в твоей дурацкой затее. Серафим сел рядом на траву. Не вплотную. В полуметре. Но Андрей почувствовал тепло его плеча — даже без касания. Солнце било в глаза, вода плескалась у берега, и вдруг стало смешно. Он сам не понял, как начал ухмыляться. — Ты реально псих, — сказал он, глядя на поплавок. — В такую жару. С червями. — А ты реально пошёл, — ответил Серафим тихо, но с той самой подъёбкой в голосе. — Хотя мог сказать «нет» и остаться дома. Андрей повернул голову. Их взгляды встретились. На секунду. Андрей быстро отвёл глаза обратно на воду. — Заткнись. Я просто... из жалости к тебе. Чтобы ты не сидел один, как лох. Серафим рассмеялся — коротко, низко. — Конечно. Из жалости. Поплавок дёрнулся. Андрей вздрогнул, потянул удочку слишком резко. Ничего не поймал. Только леска запуталась. — Блять, — выругался он. — Видишь? Я же говорил. Серафим наклонился чуть ближе — помочь распутать. Пальцы их почти коснулись на леске.  Андрей отдёрнул руку. Серафим не стал настаивать. Просто распутал сам. — В следующий раз будешь ныть тише, — сказал он. — А то рыба пугается. Андрей толкнул его локтем — уже сильнее. — Следующего раза не будет, псих. Но внутри уже не было злости. Было что-то тёплое, щекотное, как вчерашняя ниточка под рёбрами.  Он сидел, делал вид, что недоволен, бурчал, но не уходил. И знал: даже если рыба не клюнет вообще, он всё равно останется до вечера. Потому что Серафим рядом. И это уже не «просто так». Солнце уже скатывалось за верхушки сосен, когда они наконец вытащили из воды пару мелких окуней и одну плотву.  Андрей сидел на траве, удочка валялась рядом, и он смотрел на свою «добычу» с таким видом, будто она лично его предала. — Это всё? — спросил он, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. — Я полдня мучился с червями, а ты мне одну дохлую плотву подсовываешь? Серафим, сидевший чуть в стороне, только хмыкнул. В руках у него уже были две палки, на которые он нанизывал рыбу. Пальцы двигались спокойно, уверенно, как будто он это делал тысячу раз. — Это не дохлая, это свежая. И она твоя. Гордись. Городской парень поймал рыбу. Теперь мы её сожрём. Андрей закатил глаза. — Сожрём? Ты серьёзно? Я думал, мы просто посидим, порыбачим и я домой свалю. А ты уже костёр разводишь, как будто мы тут на неделю застряли. Серафим не ответил сразу. Просто встал, собрал сухие ветки, которые лежали у берега, и начал складывать их в кучку. Руки у него были в чешуе и земле, майка прилипла к груди от пота, и Андрей, сам того не желая, задержал взгляд на том, как ткань обрисовывает ключицы. Быстро отвернулся. — Костёр будет маленький, — сказал Серафим наконец. — Рыба за десять минут прожарится. Ты можешь сидеть и ныть дальше, или помочь. — Я лучше ныть буду, — буркнул Андрей, но всё равно поднялся.  Ноги затекли, в спине тянуло от того, что он полдня просидел на корточках. Он подошёл ближе, но не вплотную. Остановился в двух шагах. Серафим чиркнул спичкой. Пламя вспыхнуло сразу, жадно облизывая сухие ветки. Дым потянулся вверх тонкой серой струйкой, пахло сосной и чуть-чуть речной сыростью. Андрей сел на бревно напротив. Жар от костра сразу ударил в лицо, кожа на щёках начала гореть. — Держи, — сказал Серафим, протянув ему палку с нанизанной рыбой. Пальцы их почти коснулись — Андрей отдёрнул руку раньше, чем палка легла в ладонь. — Сам держи свою дохлятину. Я не знаю, как её жарить. Серафим усмехнулся — краешком губ, тихо, но Андрей услышал. — Просто держи над огнём. Не суй в пламя, а то сгорит. И не ной, что «горячо». Ты же городской, у тебя там гриль на балконе, наверное. — У меня даже балкона нет, — огрызнулся Андрей, но палку взял.  Рыба была скользкая, ещё чуть влажная, и он морщился, поворачивая её над углями. Жар обжигал пальцы, дым лез в глаза, но внутри было... странно. Не плохо. Просто тепло. Не только от костра. Они сидели так. Огонь потрескивал, рыба шипела, кожа на ней начала золотиться. Запах пошёл такой, что у Андрея в животе заурчало — громко, предательски. Серафим услышал. — Голодный? — спросил он без насмешки. Просто факт. — От твоих червей аппетит пропал, — буркнул Андрей, но сам повернул палку аккуратнее, чтобы рыба прожарилась равномерно. — И вообще, это твоя вина. Затащил меня в пекло, заставил ловить эту гадость. Серафим повернул свою палку. Блики огня плясали у него на лице: на скулах, на губах, на мокрых от пота волосах.  Андрей смотрел — не прямо, а искоса, будто боялся, что если посмотрит дольше, то заметит сам. — Ты мог не идти, — сказал Серафим спокойно. — Я же сказал: «можешь сказать нет». Андрей фыркнул. — И оставить тебя одного с червями? Ты бы там с ума сошёл. Серафим коротко рассмеялся — низко, тихо. Звук утонул в треске веток. — Конечно. Ты меня спас. Герой. Рыба была готова. Они сняли её с палок руками.  Она была горячая, чуть обугленная по краям, но внутри белая и мягкая. Андрей откусил первым. Обжёгся, зашипел, но не выплюнул. — Нормально, — сказал он сквозь полный рот. — Не сдохну. Серафим ел молча. Только иногда поглядывал на него. Не ухмылялся. Просто смотрел. И от этих взглядов Андрею становилось жарче, чем от костра. И внутри, под всеми этими «ну и дурацкая затея», тихо шевелилось что-то другое. «Он мог пойти один. Мог не звать. Но позвал. И теперь мы сидим тут, жрём эту рыбу, и мне не хочется, чтобы это кончалось». Костёр догорал. Угли светились красным. Дым стал тоньше, вечерний воздух остывал. Серафим бросил в огонь последнюю ветку. — Домой? — спросил он тихо. Андрей кивнул. Но не встал сразу. Посидел ещё секунду, глядя на тлеющие угли. — Завтра не зови меня никуда, — сказал он, но голос вышел не злой. Просто усталый. — Я серьёзно. Серафим посмотрел на него через огонь. Блики играли в глазах. — Ладно. Не позову. Они встали. Пошли назад по тропинке. Молча. Плечо к плечу. Не касаясь. Но Андрей чувствовал тепло его тела даже сквозь вечерний прохладный ветер. И думал: «Завтра он всё равно позовёт. А я всё равно пойду».

***

Утро следующего дня пришло шумным и пыльным — таким, когда весь деревенский воздух пропитан запахом свежей выпечки и бензина от старых «Жигулей».  Андрей проснулся от того, что бабушка уже гремела на кухне, крича кому-то в окно: «Ярмарка сегодня, не проспи!»  Он лежал, глядя в потолок, и чувствовал вчерашний дым костра в волосах. Рыба, угли, Серафим напротив и то, как он сказал «завтра не зови», а сам уже знал, что пойдёт куда угодно. «Я вчера опять остался. До темноты. И сегодня блять, я уже жду, когда он постучит». Он встал, умылся, надел чистую майку и вышел. Калитка скрипнула раньше, чем он успел подумать.  Серафим стоял там — в белой футболке, которая уже слегка прилипла к груди от утренней жары, волосы растрёпаны, на плече лёгкая сумка. Улыбался не широко, а так, будто знал секрет. — Ярмарка, — сказал он вместо «доброе». — Там шашлык, карусели и всякая хрень. Пойдём? Андрей скрестил руки. Сердце уже стукнуло сильнее. — Ты серьёзно? Вчера рыба, сегодня ярмарка? Ты меня вообще за ребёнка держишь? Серафим пожал плечами. — За городского. Которому скучно в деревне. Или ты опять будешь ныть «я не пойду»? Андрей закатил глаза, но уже спускался с крыльца. — Ладно. Иду. Но только потому, что дома бабушка меня заставит картошку чистить. А не потому, что мне интересно. — Конечно, — Серафим кивнул, и в голосе была та самая подъёбка. — Из жалости ко мне. Они пошли. Дорога к центру деревни была короткой, но пыльной. Солнце уже палило, воздух пах нагретой землёй и далёким дымом от мангалов.  Серафим шёл рядом — не вплотную, но достаточно близко, чтобы Андрей чувствовал тепло его плеча. Ни один не касался. Но каждый шаг отзывался внутри: «вчера костёр, сегодня это... что дальше?» Ярмарка уже гудела. Палатки с мёдом, семечками, яркими шариками, карусель с визгом детей, музыка из старого магнитофона — всё смешалось в один тёплый, липкий шум. Пахло сахарной ватой, шашлыком и потом.  Андрей морщился, но шёл. Серафим покупал ему мороженое — «на, не ной», — и Андрей брал, бурча «я не ребёнок». Они бродили между рядов. Серафим остановился у палатки с дешёвыми украшениями: заколки, резинки, дешёвые серёжки в форме сердечек. Андрей стоял в стороне, делая вид, что ему всё равно. — Смотри, — Серафим взял одну заколку. Маленькую, миленькую — в форме белого котёнка с розовыми ушками, блестящую, детскую до невозможности. — Тебе пойдёт. Андрей фыркнул. — Ты совсем ебанулся? Я не девчонка. Серафим не ответил. Просто шагнул ближе — на один шаг. Андрей замер. Серафим поднял руку медленно, давая время отскочить. Пальцы коснулись волос у виска Андрея — легко, почти невесомо. Заколка щёлкнула, вцепившись в прядь. Холодный металл на коже. — Готово, — сказал Серафим тихо, но в глазах плясали чёртики. — Теперь ты официально деревенский красавец. Андрей почувствовал, как кровь прилила к лицу. Щёки вспыхнули мгновенно — горячо, до ушей. Он знал, что краснеет, и от этого краснел ещё сильнее. Рука дёрнулась было снять заколку, но остановилась. Пальцы просто коснулись металла. — Сними, псих, — выдавил он, но голос вышел не злой. Сиплый. — Я выгляжу как идиот. Серафим не снял. Просто стоял в десяти сантиметрах и смотрел. Блики солнца в его глазах, лёгкая улыбка. — Выглядишь мило, — сказал он спокойно. — Котёнок тебе к лицу. Андрей отвернулся, чтобы не видеть этого взгляда. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться. Кожа под заколкой горела — не от металла, а от того, что Серафим только что коснулся его волос. Пальцы тёплые, чуть шершавые от удочек и досок. И этот запах — его запах, смешанный с дымом вчерашнего костра и сахарной ватой сейчас. «Блять, почему я не снимаю? Почему стою и краснею, как девчонка? Он просто шутит. Просто подъёбывает. А я... я чувствую это везде». — Ладно, — буркнул Андрей, всё ещё не снимая заколку. — Пошли дальше. Только если кто-то засмеётся — я тебя убью. Серафим рассмеялся — тихо, низко. — Никто не засмеётся. Все будут завидовать. Они пошли дальше. Заколка чуть позванивала при каждом шаге. Андрей чувствовал её вес — крошечный, но тяжёлый, как будто она притягивала все взгляды.  Он краснел каждый раз, когда замечал, что Серафим смотрит на него искоса. Не ухмыляется. Просто смотрит. И от этого внутри всё сжималось сладко и страшно одновременно. Ярмарка шумела, солнце пекло, но Андрей уже не замечал ничего. Только холодный котёнок в волосах и тепло чужого взгляда на своей щеке. И думал: «Завтра он опять что-нибудь придумает. А я опять пойду». Вечер после ярмарки опустился на деревню мягко и густо, как тёплое одеяло, пропитанное запахом пыли, сахарной ваты и далёкого дыма от мангалов. Солнце уже село за крыши, но небо ещё горело оранжевым, и воздух был тяжёлым, липким от дневной жары.  Андрей шёл рядом с Серафимом по знакомой тропинке, и каждый шаг отдавался в голове лёгким звоном — заколка-котёнок чуть покачивалась в волосах, холодный металл касался кожи у виска. Он так и не снял её. «Блять, почему? — думал Андрей, глядя под ноги. Пыль прилипала к босым ступням, трава шуршала по щиколоткам. — Стоило только отойти от палатки, я мог сорвать её одной рукой. А теперь... теперь она как будто приросла». Серафим шёл чуть впереди. Он не оборачивался, но Андрей чувствовал его присутствие кожей — тёплое, живое, как вчера у костра.  Ни один не сказал ни слова с того момента, как заколка щёлкнула. Только ветер иногда доносил запах Серафима: лёгкий, солоноватый, с ноткой сахарной ваты и его собственной кожи, нагретой за день. Андрей сглотнул. Щёки до сих пор горели — не от солнца, а от того воспоминания: как пальцы Серафима коснулись волос, как большой палец случайно задел ухо, как он сказал «мило» так спокойно, будто это было обычное дело. «Я краснею, как идиот. Он просто пошутил. А я стою и чувствую это везде». У калитки они остановились. Серафим повернулся. Взгляд скользнул по заколке — коротко, но Андрей заметил. Сердце дёрнулось. — Ну... спокойной, — сказал Серафим тихо. Не улыбнулся. Просто смотрел. — Спокойной, — выдавил Андрей. Голос вышел хриплый. Серафим кивнул и ушёл. Шаги по пыли — ровные, уверенные. Андрей стоял ещё секунду, пальцы коснулись котёнка в волосах. Металл был уже тёплым от его кожи. Он не снял. Дома было тихо. Бабушка уже спала, только ночник в коридоре горел тускло.  Андрей прошёл в свою комнату, закрыл дверь и встал перед старым зеркалом над комодом. Луна светила в окно, и в её свете он увидел себя: растрёпанные волосы, красные щёки, белый котёнок с розовыми ушками, который смотрел на него глупыми блестящими глазами. Андрей потянулся рукой. Пальцы коснулись заколки. Холодный металл. Он мог снять её одним движением. Но остановился. Просто провёл большим пальцем по ушку котёнка. Кожа на виске вспыхнула, будто пальцы были не его, а чужие. «Он меня коснулся. Вот здесь. Легко. Как будто... ничего. А я теперь стою и краснею в пустой комнате, как девчонка. Что со мной не так?» Он лёг на кровать не раздеваясь. Футболка прилипла к спине от дневного пота, простыня была прохладной, но тело горело. Заколка всё ещё была в волосах — он лёг на бок, и она чуть надавила на подушку. Андрей закрыл глаза. Но сон не шёл. В голове крутилось: пальцы Серафима в волосах. Его голос «мило». Взгляд, когда он сказал это. Тепло плеча рядом на ярмарке. Запах дыма от вчерашнего костра, смешанный с сегодняшней сахарной ватой.  Андрей перевернулся на другой бок. Сердце стучало ровно, но громко. Под рёбрами что-то тянуло — тонко, сладко, как ниточка, которую не разорвать. Ночь в комнате была густой и тёплой, будто кто-то накинул на деревню тяжёлое одеяло из нагретого за день воздуха. Окно открыто настежь, но ветер не спешил заходить — только иногда лениво трогал занавеску, принося запах сухой травы и далёкого костра.  Андрей лежал на спине, одна рука под головой, вторая — на груди, прямо над сердцем. Футболка прилипла к телу, простыня под лопатками стала влажной, но он не шевелился. И вдруг мысль пришла — острая, как осколок стекла под босой ногой. «Мне никто никогда не нравился». Андрей моргнул в темноте. Сердце стукнуло раз, другой — громче, чем нужно. Он повторил про себя, будто проверял, не показалось ли. Никто. В школе были девчонки, которые писали ему записки. Он отвечал «спасибо» и прятал их в рюкзак, потому что не знал, что ещё делать. Потому что не чувствовал ничего. Ничего. Ни тепла в груди, ни дрожи в пальцах, ни того сладкого тянущего чувства под рёбрами, от которого сейчас невозможно лежать спокойно.  Он думал, что с ним что-то не так. Что он просто «не такой». Что любовь — это для других, а он будет жить один, спокойно, без всей этой ерунды. А теперь... Теперь в волосах чужая заколка. Детская. Смешная. И он не снял её. Лежит и трогает пальцами розовое ушко, будто это талисман. И вспоминает не саму заколку, а то, как Серафим смотрел. Как глаза у него потемнели, когда он сказал «мило». Как дыхание чуть коснулось щеки, когда он наклонился. Как тепло его тела было рядом на ярмарке — в полуметре, но ближе, чем кто-либо когда-то стоял. Андрей сглотнул. Горло сухое. Он провёл ладонью по груди — кожа горячая, сердце бьётся ровно, но сильно, будто хочет вырваться наружу. Ниже живота тоже тянуло — не грубо, не резко, а тихо, настойчиво, как будто тело знало то, чего голова ещё не понимала. «Я даже не знаю, что это такое», — подумал он и чуть не рассмеялся вслух. Горько. Испуганно. «Нравится? Это когда краснеешь от одной заколки? Когда не спишь, потому что помнишь чужие пальцы в волосах? Когда хочешь, чтобы завтра он опять пришёл, даже если будет опять шутить и подъёбывать?» Андрей закрыл глаза, но перед ними сразу встал Серафим: мокрые волосы после реки, плечи в майке у костра, взгляд через огонь. И тот момент на огороде, когда стирал землю с шеи. И вчерашнее «если что — я рядом». Никто никогда не говорил ему «я рядом» так, будто это не просто слова. Никто не держал лестницу, пока он сам дрожит. Никто не покупал дурацкую заколку просто потому, что «тебе пойдёт». «Я не знаю, что делать с этим чувством. Я даже не знаю, как оно называется. Хочу ли я, чтобы оно исчезло? Или чтобы оно стало сильнее?» Мысль была страшной. И сладкой. Он выдохнул в подушку — длинно, дрожаще. Тело отозвалось мурашками по рукам, по спине, по ногам.  Завтра Серафим придёт. Андрей знал это так же точно, как знал, что солнце утром снова встанет. И уже не хотел, чтобы это заканчивалось.

***

Утро пришло душным и пыльным, будто вся деревня решила не дышать.  Андрей проснулся от того, что солнце уже било в окно. «Я вчера думал всю ночь и до сих пор не понял. Никто никогда. А теперь это... что это вообще?» Он встал, умылся холодной водой — она обожгла щёки, но не остудила то, что внутри. Он даже не посмотрел в зеркало. Вышел во двор. Серафим уже стоял у калитки. В старой серой майке, руки в карманах, волосы растрёпаны. Уголок губ дрогнул. — Доброе, — сказал он спокойно. — Бабушка сказала, на чердаке старые фото лежат. Надо разобрать, пока не сгнили. Помогу? Андрей кивнул. Сердце уже стукнуло сильнее. — Ладно. Только не ной потом, что пыльно. Они поднялись по скрипучей лестнице. Чердак встретил их тяжёлым, тёплым воздухом — пахло старым деревом, бумагой и чуть-чуть мышами. Солнечные лучи пробивались сквозь щели в крыше тонкими золотыми нитями, пыль кружилась в них, как живые искры. Коробки стояли повсюду: старые, перевязанные верёвкой, с пожелтевшими краями. Серафим присел первым, открыл одну. Андрей сел напротив, но не близко. Между ними лежала коробка, как барьер. — Смотри, — Серафим вытащил пачку фотографий. — Твоя бабушка в молодости. Красивая была. Андрей взял снимок. Пальцы коснулись пальцев Серафима — случайно, на секунду. Он отдёрнул руку, будто обжёгся.  На фото бабушка смеялась, ветер трепал волосы. Андрей смотрел, но видел только, как Серафим рядом дышит: ровно, глубоко, и каждый вдох отзывается у него под рёбрами. Они разбирали молча. Пыль оседала на руках, на коленях. Андрей чувствовал каждую мелочь: как майка липнет к спине от жары, как пот стекает по виску, как заколка чуть покачивается, когда он наклоняется. Серафим иногда подавал ему снимки и каждый раз их пальцы почти касались. Андрей отводил взгляд. «Он рядом. Просто помогает. А я опять краснею. Почему от одной коробки с фото у меня внутри всё переворачивается?» В какой-то момент Серафим потянулся за следующей пачкой — слишком резко. Нога зацепилась за старую доску, которая лежала поперёк пола. Он споткнулся. Всё случилось быстро. Тело Серафима качнулось вперёд. Андрей инстинктивно вытянул руки — поймать. Но вместо этого Серафим упал прямо на него. Колени ударились о пол, грудь прижалась к груди Андрея, руки упёрлись по бокам его головы. Лица оказались в десяти сантиметрах. Дыхание. Горячее. Смешанное. Андрей замер. Серафим тоже. Их носы почти касались. Андрей видел каждую ресницу, каждую пылинку на щеке Серафима, видел, как зрачки у того расширились. Чужой вес придавил его к полу — тяжёлый, живой, тёплый. Майка Серафима была влажной от пота, и Андрей чувствовал это через свою футболку: тепло кожи, биение сердца — быстрое, как и у него. Внутри всё взорвалось. Жар ударил ниже живота — резкий, сладкий, незнакомый. Андрей почувствовал, как тело отреагировало само: кровь прилила, мышцы напряглись, дыхание сбилось. Он завёлся — резко, сильно, до дрожи в пальцах. Но одновременно паника накрыла волной: сердце заколотилось так, будто хотело вырваться, горло сжалось, мысли понеслись. «Блять, что это? Почему я так? Он просто упал. Случайно. А я чувствую его везде. Его дыхание на губах. Его вес на мне. И мне хочется, чтобы он не вставал. Но я не знаю, что это. Я никогда... никто... сука, я сейчас сгорю от стыда». Андрей дёрнулся под ним. Не сильно. Но достаточно, чтобы Серафим почувствовал дрожь. — Ты... — выдохнул Андрей, голос сорвался, хриплый, почти шёпотом. — Вставай. Серафим не встал сразу. Его глаза были тёмными, внимательными. Дыхание коснулось губ Андрея — горячее, чуть прерывистое. — Сейчас, — сказал он тихо. — Нога зацепилась. Но секунда тянулась. Другая. Пыль кружилась между их лицами.  Андрей чувствовал каждую клетку своего тела: как кожа горит там, где прижался Серафим, как ниже живота стало тесно и горячо, как паника мешается с этим новым, страшным, сладким чувством. Серафим наконец оттолкнулся руками. Медленно. Слишком медленно. Его колено скользнуло по бедру Андрея — случайно, но Андрей вздрогнул всем телом. — Извини, — сказал Серафим ровно. Встал. Протянул руку, чтобы помочь. Андрей не взял. Сел сам. Лицо горело. Сердце всё ещё колотилось. — Нормально, — буркнул он. Голос дрожал. — Просто... пыльно тут. Серафим кивнул. Не улыбнулся. Просто сел обратно, будто ничего не произошло. Но Андрей знал: произошло. И теперь внутри него горело два огня сразу — один от желания, которое он не понимал, второй от паники, которая кричала «убегай». Но он не убежал. Просто продолжил разбирать фотографии. Руки дрожали. Вечер пришёл тихо, почти украдкой — солнце уже утонуло за сараями, но небо ещё тлело тёмно-оранжевым, будто не хотело отпускать день.  Андрей спустился с чердака последним. Серафим ушёл раньше, сказал только «до завтра» — ровно, спокойно, будто ничего не произошло. Но Андрей видел, как у него дрогнула челюсть, когда он вставал. Видел, как тот отвёл взгляд. Дверь чердака закрылась за ним с тяжёлым скрипом. Пыль осела на руках, на коленях, на футболке.  Андрей прошёл в свою комнату, закрыл дверь и сел на край кровати. Руки дрожали. Он посмотрел на них — пыльные, с чёрными полосками от старых фотографий, и вдруг почувствовал, как тело вспоминает всё заново. Вес Серафима. Тяжёлый. Тёплый. Живой. Грудь к груди. Колено между его ног — случайно, но так близко, что Андрей до сих пор чувствовал давление на внутреннюю сторону бедра. Дыхание на губах — горячее, чуть прерывистое. Носы почти касались. И глаза Серафима — тёмные, расширенные, в десяти сантиметрах от его собственных. Внутри снова ударило. Ниже живота. Резко. Горячо. Андрей сжал кулаки, но тело уже отреагировало — кровь прилила, мышцы напряглись, дыхание сбилось. Он завёлся снова — прямо здесь, сидя на кровати, в пустой комнате. Футболка показалась тесной, кожа под ней горела. Он провёл ладонью по груди — там, где прижималась грудь Серафима — и вздрогнул. Он лёг на спину, уставился в потолок. Комната была тёмной, только лунный свет пробивался через окно. «Мне никто никогда не нравился. Никто». Мысль пришла снова — та же, что вчера ночью, но теперь острее.  Теперь он лежит и вспоминает чужое дыхание на губах. Вспоминает, как тело Серафима придавило его к полу — не грубо, но так плотно, что Андрей почувствовал каждый сантиметр: рёбра, живот, бёдра. И как ниже живота стало тесно, жарко, как кровь бросилась туда, куда раньше никогда не бросалась от одного человека. «Я завёлся. От него. От парня. От того, как он упал. И я хотел, чтобы он не вставал. Хотя бы ещё секунду. Блять, я хотел». Паника накрыла волной. Андрей сел резко, прижал ладони к лицу. Щёки горели. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Он почувствовал, как пот выступил на висках, как майка прилипла к спине, как внутри всё сжалось — и стыд, и желание, и страх, что это никогда не пройдёт. «Я не знаю, что это такое. Я даже слова не знаю. Нравится? Желание? Или я просто сломался от жары и пыли? Но почему тогда вчера на ярмарке я краснел от одной заколки? Почему сегодня на чердаке у меня... это?» Он лёг обратно, перевернулся на бок. Андрей закрыл глаза и сразу увидел Серафима: пыль на ресницах, губы чуть приоткрыты, дыхание, которое коснулось его рта. Тело отреагировало снова — ниже живота потянуло сильнее, почти болезненно. Андрей сжал зубы, прижал ладонь к животу, будто пытался удержать. «Я никогда не чувствовал этого. Никто не заставлял меня так хотеть. И теперь я боюсь. Боюсь, что завтра он придёт, посмотрит — и поймёт. Боюсь, что не смогу смотреть ему в глаза. Боюсь, что захочу, чтобы он опять упал». Комната была душной, даже ночью. Луна светила через незашторенное окно бледным, холодным светом, но воздух всё равно стоял тяжёлый. Андрей лежал на спине, простыня сбилась к ногам, футболка задралась до груди. Напряжение не уходило. Он пробовал лежать неподвижно. Пробовал думать о бабушке, о Москве, о чём угодно. Но тело помнило. Помнило вес. Помнило, как грудь Серафима прижалась к его груди, как колено скользнуло между ног, как дыхание коснулось губ — горячее, живое, в десяти сантиметрах. И теперь это воспоминание жгло. Андрей сжал зубы. Ладонь сама легла на живот — поверх футболки. Кожа под тканью была горячей, влажной. Он почувствовал, как мышцы напряглись под пальцами. Ниже — уже тесно. Больно-тесно. Он никогда раньше не чувствовал такого от одного человека. Никогда. «Я не могу так лечь и заснуть. Я... я сейчас взорвусь». Он лёг обратно. Медленно. Дыхание сбилось. Пальцы сами потянулись к резинке шорт — дрожащие, неуверенные. Он остановился. Сжал кулак. «Это... это же нормально? Люди так делают. Все делают. Но я... я никогда не делал из-за кого-то. Никогда не думал о ком-то, когда...» Андрей выдохнул — коротко, почти всхлипнул, и стянул шорты ниже. Воздух коснулся горячей кожи. Он был уже твёрдый. Андрей обхватил себя ладонью — неуверенно, будто боялся, что рука обожжётся. Первое движение — медленное. Вверх. Вниз. И сразу — вспышка. Он закусил губу, чтобы не издать звук. Тело отозвалось волной — от низа живота до самых пальцев ног. Он закрыл глаза. И увидел Серафима. Он представил, как тот не встаёт сразу. Как остаётся. Как его вес придавливает сильнее. Как губы — ещё ближе. «Блять... что я делаю...» Стыд ударил вместе с удовольствием. Андрей тихо застонал в подушку. Рука двигалась быстрее. Ноги сами согнулись в коленях.  Андрей уже не думал. Только двигал рукой — резко, почти зло. Дыхание сбилось. Грудь поднималась часто. Он представил запах Серафима — пот, пыль, дерево. Представил, как его колено скользит выше. Как дыхание касается не только губ, а шеи. И тогда внутри всё сжалось. Оргазм пришёл резко — как удар. Андрей выгнулся, закусил кулак, чтобы не крикнуть. Горячее выплеснулось на живот, на пальцы, на футболку. Раз, другой, третий. Ноги дрожали. Тело билось в судорогах — сладких, почти болезненных.  А потом — тишина. Только тяжёлое дыхание. Только стук сердца в ушах. Только мокрое тепло на животе. Он смотрел в потолок. Слёзы не пришли. Только пустота. И стыд. И облегчение. И снова стыд. «Я сделал это из-за него. Из-за парня. Я кончил, думая, как он лежит на мне». Он медленно вытащил руку, вытер о край простыни и перевернулся на бок. Тело было тяжёлым, расслабленным, но внутри всё ещё дрожало.  И впервые за всё лето Андрей заснул не с пустотой, а с именем под рёбрами. Которое он ещё не решался произнести вслух. Но уже не мог из себя вытащить.