11

Андрей проснулся от того, что солнце било прямо в лицо, а простыня под ним была мокрой от пота. Он лежал на спине и первые несколько секунд не понимал, где он. Потом память ударила резко и больно. Поцелуй. Щека, которая до сих пор слегка горела. То, как он вскочил и убежал. То, как вырвал руку. То, как Серафим остался стоять под ивой. Андрей резко сел. Сердце сразу забилось чаще. Щёки вспыхнули от одного воспоминания. Он провёл ладонью по лицу, будто мог стереть вчерашний вечер. «Блять... что я наделал. Он точно думает, что я псих. Или что я... что я над ним смеюсь. Или что я просто испугался, потому что я... потому что я не такой. Теперь он придёт и скажет, что я странный. Или вообще не придёт. А если придёт — что я ему скажу? Извини, я в панике убежал, потому что ты поцеловал меня в щеку, а я никогда в жизни не чувствовал ничего подобного»?» Он встал. Ноги были тяжёлые. Натянул вчерашние шорты и чистую майку, которая сразу прилипла к ещё влажной после сна спине. Спустился вниз. Бабушка уже возилась на кухне, напевая что-то себе под нос. — Доброе утро, Андрюшенька, — сказала она, не оборачиваясь. — Серафим сказал, что хочет с тобой поговорить. Ждёт у калитки. Андрей замер на последней ступеньке. Горло мгновенно пересохло. Внутри всё сжалось в тугой, горячий ком. — Скажи, что я... сплю ещё, — выдавил он хрипло. Бабушка повернулась, посмотрела на него, прищурившись. — Спать в такую-то пору? Ты уже на ногах. Иди, он тебя ждёт. Андрей кивнул. Он хотел сказать «нет». Хотел развернуться и уйти обратно в комнату. Но бабушка уже смотрела так, будто отказ — это каприз, а не паника. И он не умел объяснять панику.  Он вышел во двор. Солнце уже пекло по-настоящему. Воздух был густым, с запахом нагретой земли и свежескошенной травы где-то неподалёку. Серафим стоял у калитки. В той же серой майке, руки в карманах шорт. Когда увидел Андрея, выпрямился. Лицо у него было серьёзное, чуть усталое, будто он тоже плохо спал. Андрей остановился в нескольких шагах. Не подошёл близко. Сердце колотилось так, что, казалось, его видно по тому, как вздрагивает майка на груди. — Доброе утро, — сказал Серафим тихо. Голос был обычный, но в нём слышалась осторожность. — Ты убежал вчера. Я хотел поговорить. Андрей уставился в пыль под ногами. Щёки горели.  — Всё нормально, — быстро сказал он. Голос вышел слишком резким. — Не надо разговаривать. Я просто... устал вчера. И поздно было. Вот и всё. Серафим сделал шаг ближе к калитке. Не перешёл её, но стал заметно ближе. — Андрей. — Имя прозвучало мягко, но твёрдо. — Я тебя напугал вчера. Поцелуем. Я вижу. И я не хочу, чтобы ты думал, что я... просто так. Или что я над тобой смеюсь. Я просто... захотел. И теперь ты бегаешь от меня. Это ненормально. Андрей сжал кулаки. Внутри всё дрожало. Он хотел развернуться и уйти обратно в дом. Хотел сказать «отстань». Хотел сказать «я не знаю, что со мной, и мне страшно, и я не хочу, чтобы ты это видел». Но вместо этого выдавил: — Дело не в этом. Просто мне правда надо идти. Бабушка просила помочь. Серафим не поверил. Это было видно. Он посмотрел на Андрея долгим, тяжёлым взглядом, потом тихо выдохнул. — Я тебя напугал? — спросил он снова, уже тише. — Скажи честно. Если да — я буду держать дистанцию. Но ты не можешь просто убегать каждый раз, когда становится близко. Это нечестно. По отношению ко мне. И к себе. Андрей поднял глаза. На секунду встретился взглядом с Серафимом — и сразу отвёл. В груди стало горячо и тесно. Он чувствовал, как щека снова начинает гореть от воспоминания о вчерашнем поцелуе. — Я не... — начал он, но голос сорвался. — Я не знаю, что тебе сказать. Мне страшно. Вот и всё. Мне страшно, и я не хочу об этом говорить. И мне надо идти. Он развернулся слишком резко и пошёл обратно к дому. Сердце стучало в ушах. Он чувствовал на себе взгляд Серафима — тяжёлый, не отпускающий. Серафим не позвал. Не побежал за ним. Просто остался стоять у калитки и смотрел ему вслед. Андрей вошёл в дом, закрыл дверь, прислонился к ней спиной и тихо выдохнул. Утро только началось. А ему уже хотелось провалиться сквозь землю. После разговора у калитки Серафим не ушёл. Он просто кивнул, когда Андрей сказал, что ему надо идти, и остался стоять. А когда Андрей через полчаса вышел во двор, чтобы помочь бабушке полить огород, Серафим уже был там. Прислонился к забору, как будто так и надо. — Бабушка сказала, что ты сегодня с огородом помогаешь, — сказал он спокойно. — Я тоже помогу. Двое быстрее справятся. Андрей хотел сказать «не надо». Хотел сказать «уходи». Но вместо этого только буркнул: — Делай что хочешь. Он не оттолкнул. Не сказал прямо «проваливай». Просто повернулся и пошёл к грядкам. Серафим пошёл следом. Весь день так и шло. Серафим помогал. Молча. Уверенно. Когда Андрей поливал помидоры, Серафим носил тяжёлые вёдра с водой от колодца. Когда нужно было подвязывать огурцы, он держал верёвку и тихо спрашивал: «Выше или здесь?». Когда бабушка позвала помогать с дровами, Серафим взял топор и колол, а Андрей складывал. Руки у Серафима двигались привычно, сильно. Пот стекал по его шее и впитывался в ворот майки. Андрей старался не смотреть. Но не отталкивал. Он молчал. Кивал, когда Серафим что-то спрашивал по делу. Иногда бурчал «нормально» или «давай сюда». А внутри всё кипело. К обеду жара стала совсем тяжёлой. Они сидели в тени под яблоней, ели хлеб с салом, которое бабушка вынесла. Серафим пил воду из кружки большими глотками. Андрей поймал себя на том, что смотрит, и сразу отвёл взгляд. — Ты сегодня какой-то тихий, — сказал Серафим наконец. Голос был обычный, без подколок. — Даже больше, чем обычно. Андрей сжал кусок хлеба в руке. — Всё нормально. Серафим посмотрел на него. Долго. Потом тихо хмыкнул. — Если я мешаю — скажи. Я уйду. Просто... после вчерашнего я не хочу, чтобы ты думал, что я всё забыл. Или что мне плевать. Я остался, потому что хотел быть рядом. А не потому что решил тебя достать. Андрей почувствовал, как внутри снова вспыхнуло. Он не знал, на кого злится больше — на Серафима или на себя. На то, что ему приятно слышать эти слова. На то, что он не хочет, чтобы Серафим уходил. На то, что после вчерашнего поцелуя в щеку он до сих пор чувствует тепло на коже, когда тот стоит слишком близко. — Ты ничего не сделал, — выдавил он наконец. Голос вышел жёстче, чем хотелось. — Просто... помогай, если хочешь. Не надо разговоров. Серафим кивнул. Не обиделся. Просто взял пустую кружку и встал. — Ладно. Тогда продолжаем. И они продолжили. День тянулся медленно и тяжело. Серафим был рядом постоянно, но не лез, не приставал, не пытался снова коснуться. Он просто был. Носил, подавал, держал, молчал, когда нужно. Иногда бросал короткие взгляды, иногда тихо шутил про то, как Андрей «городской» не умеет правильно держать тяпку. Но всё это было лёгким. Почти обычным. А Андрей злился. Злился, что ему не хочется, чтобы Серафим ушёл. Злился, что каждое случайное касание, когда Серафим передавал ему ведро или поправлял верёвку, отзывается где-то глубоко внутри. Злился, что вчера убежал, а сегодня не может сказать «уходи». Злился на себя за то, что щека до сих пор помнит поцелуй. К вечеру, когда солнце уже начало садиться, они сидели на крыльце и чистили картошку для бабушкиного супа. Серафим сидел рядом — близко, но не вплотную. Его плечо иногда задевало плечо Андрея, когда он тянулся за очередной клубнем. Андрей молчал. Серафим тоже. Но тишина была уже не той, что утром. Андрей чувствовал, как внутри всё завязалось в тугой узел: страх, злость, желание и стыд. Он не понимал, почему злится. Серафим действительно ничего «такого» не сделал. Он просто был рядом. Помогал. Ждал. И именно это бесило больше всего. Потому что Андрей уже не знал, хочет ли он, чтобы Серафим ушёл или чтобы остался ещё на один день. Вечер был уже прохладнее, но жара всё ещё висела в воздухе. После целого дня работы на огороде и с дровами Андрей чувствовал себя выжатым. Серафим никуда не ушёл. Он просто был рядом — помогал, молчал, иногда бросал короткие взгляды, которые Андрею было тяжело выдерживать. Когда работа закончилась, Серафим вытер руки о шорты и сказал просто: — Пойдём. Куплю тебе мороженое. Вон у магазина ещё не закрыли. Андрей хотел отказаться. Но вместо этого кивнул. Потому что отказывать уже не хватало сил. И потому что часть его не хотела, чтобы Серафим уходил. Они дошли до маленького деревенского магазинчика. Серафим купил два эскимо на палочке и протянул одно Андрею. Не спросил, хочет ли он. Просто дал. — Держи. Пока не растаяло. Они сели на старую деревянную лавку у забора, чуть в стороне от дороги. Здесь было тихо. Только где-то вдалеке лаяла собака да иногда проезжала машина.  Серафим откусил кусок мороженого и жевал медленно. Андрей смотрел на своё — белое, уже начинающее таять на палочке. Холодок приятно обжигал пальцы. Они сидели молча несколько минут. Потом Андрей тихо выдохнул. — Это всё неправильно, — сказал он вдруг. Голос был тихий, но напряжённый. — Всё это. Я... я не такой. Серафим повернул голову. Посмотрел на него спокойно, без насмешки. — Не какой? — спросил он тихо. Андрей сжал палочку мороженого сильнее. Холодок уже стекал по пальцам, но он не замечал.  — Я не знаю, — выдавил он. — Я не знаю, что такое чувства. И тем более... ты. Я никогда не думал, что со мной может быть такое. Что я буду сидеть на лавке с парнем, который вчера поцеловал меня в щёку, и при этом не смогу сказать ему «отвали». Я не... я не такой, как ты, наверное, думаешь. Я не умею с этим. С собой. С тобой. Со всем этим. Он замолчал. Дыхание сбилось. Мороженое продолжало таять, капая на землю. Серафим тоже помолчал. Потом тихо, без давления, спросил: — Всё из-за того, что я парень? Андрей резко повернул голову. Посмотрел на него. В глазах была смесь паники, стыда и растерянности. — Я не знаю, — честно ответил он. Голос дрогнул. — Может быть. Может, и не только. Я просто... никогда не чувствовал ничего подобного. Никогда. Ни к кому. А тут ты. И ты помогаешь весь день, и покупаешь мороженое, и смотришь так, будто... будто ждёшь чего-то. А я не знаю, что делать. И мне страшно. И я злюсь. На себя. На тебя. Хотя ты ничего плохого не сделал. Я просто не такой. И мне кажется, что если ты это поймёшь по-настоящему, то... то уйдёшь. Или перестанешь так делать. Он опустил взгляд на тающее мороженое. Пальцы уже совсем онемели от холода. Серафим медленно доел своё и положил палочку на лавку. Потом повернулся к Андрею чуть больше. — Я не уйду, — сказал он тихо. — Даже если ты не знаешь, что с этим делать. Даже если ты будешь злиться и убегать. Я не потому здесь, что жду чего-то конкретного. Я здесь, потому что мне с тобой... по-другому. И да, ты парень. И я парень. И я тоже не знаю, как это правильно называется. Но я не собираюсь делать вид, что ничего не происходит. Андрей молчал. Внутри было тесно и горячо. Он хотел сказать что-то ещё, но не мог. Серафим посмотрел на него ещё секунду, потом тихо добавил: — Если хочешь, я могу уйти прямо сейчас. Скажи — и я уйду. Но если не скажешь... то я останусь. И буду покупать тебе мороженое. И помогать. И целовать в щёку, когда захочется. Пока ты сам не решишь, что с этим делать. Андрей не ответил. Он просто сидел, глядя на тающее мороженое, и чувствовал, как внутри всё дрожит — от страха, от облегчения и от того, что Серафим до сих пор здесь. Несмотря ни на что. Мелкая, нервная дрожь расходилась по рукам и ногам. Он старался дышать ровно, но получалось плохо. Серафим посмотрел на него. Хотел что-то сказать — это было видно по тому, как он приоткрыл рот, — но замер. Увидел, как слегка трясутся плечи Андрея. Как пальцы сжимают палочку мороженого слишком сильно. Как дыхание неровное. Он тихо выдохнул и отложил то, что собирался сказать. — Я буду тогда спрашивать тебя, — сказал Серафим тихо. Голос был низкий, осторожный. — Про всё. Что можно, что нельзя. Я тоже не подумал, что тебе может быть так некомфортно. Прости. Андрей не ответил. Только сглотнул. Дрожь стала заметнее. Серафим помолчал ещё секунду, потом очень тихо спросил: — Можно я тебя обниму? Андрей замер. На секунду ему показалось, что он не расслышал. Он медленно повернул голову и посмотрел на Серафима. Сердце стукнуло так сильно, что стало больно.  Он хотел сказать «нет». Хотел сказать «не надо». Хотел встать и уйти, потому что если сейчас позволит себя обнять — то уже не сможет сделать вид, что ничего не происходит. Он не сказал «да» сразу. Но и не сказал «нет». Просто чуть кивнул. Один раз. Совсем чуть-чуть. И сразу отвёл взгляд, будто стыдно было даже на это согласие. Серафим медленно, очень осторожно, переместился ближе. Сначала просто положил руку ему на плечо. Потом второй рукой обнял за спину и притянул к себе. Не резко. Не сильно. Просто прижал Андрея к своей груди, давая ему возможность отстраниться в любой момент. Андрей напрягся всем телом. Он хотел отстраниться. Хотел. Но тело не слушалось. Он почувствовал, как руки Серафима — одна на спине, вторая на плече — держат его, но не сжимают.  Серафим медленно провёл ладонью вверх-вниз по спине Андрея. Один раз. Потом ещё. Гладил спокойно, ровно, будто пытался успокоить дрожь. Его дыхание было тёплым и тихим у виска Андрея. — Ты дрожишь, — прошептал он. — Это от холода или... от меня? Андрей не ответил. Просто закрыл глаза и позволил себе чуть сильнее прижаться лбом к плечу Серафима. Руки всё ещё висели вдоль тела — он не знал, куда их деть. Хотел обнять в ответ, но не смел. Хотел отстраниться, но не мог. Серафим продолжал гладить его по спине — медленно, ладонью, иногда чуть сильнее прижимая пальцы, когда чувствовал, как Андрей вздрагивает. Другая рука лежала на плече, большой палец время от времени едва заметно проводил по ключице. — Я здесь, — тихо сказал он. — И никуда не денусь. Даже если ты будешь молчать. Даже если будешь дрожать. Даже если завтра снова убежишь. Я буду спрашивать. И буду ждать ответа. Андрей сглотнул. Дрожь постепенно становилась меньше, но не уходила совсем. Он чувствовал, как тепло от тела Серафима медленно растекается по его коже. Как сердце бьётся — и его собственное, и Серафима. Он всё ещё не обнял в ответ. Но и не отстранился. Просто сидел, прижатый к тёплой груди, и позволял гладить себя по спине. Они сидели так долго. Вечерний воздух становился прохладнее, но между ними было тепло — густое, тяжёлое, от которого щёки Андрея горели.  Серафим не говорил. Просто дышал ровно, и это дыхание было слышно совсем близко — у виска, у шеи. Иногда он чуть наклонял голову и касался губами волос Андрея. Не поцелуй. Просто касание. Лёгкое. Почти случайное. Андрей закрыл глаза. Внутри было тесно и горячо. Он ненавидел себя за то, что ему хорошо. За то, что он не хочет отпускать. За то, что рука Серафима по спине успокаивает сильнее, чем он готов был себе признаться. За то, что после всего — после поцелуя в щеку, после паники, после слов «я не такой» — он всё равно сидит здесь и позволяет гладить себя, будто это нормально. — Ты всё ещё дрожишь, — тихо сказал Серафим ему в волосы. Голос был низкий, чуть хрипловатый. — Но уже меньше. Это хорошо. Андрей не ответил. Просто чуть сильнее прижался. Его пальцы непроизвольно сжались на ткани шорт Серафима — там, где рука лежала на бедре. Он даже не заметил, как это произошло. Серафим почувствовал. На секунду его рука на спине замерла, потом продолжила гладить — уже чуть медленнее, будто давая Андрею время осознать, что он делает. Солнце уже почти село. На лавке стало прохладно. Где-то далеко зажглись первые фонари. А Андрей всё не отпускал. Он не говорил «хватит», не говорил «иди». Просто сидел, прижатый к тёплой груди, и позволял Серафиму гладить себя по спине, пока дрожь почти не ушла. И где-то глубоко внутри, там, где он сам себе боялся признаться, крутилась тихая, упрямая мысль: «Не отпускай. Пока не надо. Хотя бы ещё немного». Серафим, будто услышав это, не убирал рук. Просто продолжал гладить — спокойно, терпеливо, будто готов был сидеть так до утра, если Андрей не скажет иначе. Они сидели ещё довольно долго. Пока совсем не стемнело. Серафим гладил его по спине до тех пор, пока дрожь почти не ушла. Когда наконец стало совсем прохладно, Серафим тихо сказал: — Пойдём. Уже поздно. Андрей кивнул. Они встали. Мороженое давно растаяло. Андрей вытер руки о шорты, и они медленно пошли по вечерней деревне. Шли рядом, но не слишком близко. Иногда их руки случайно задевали друг друга. Андрей каждый раз вздрагивал. Когда они дошли до калитки бабушкиного дома, Серафим остановился. Повернулся к Андрею. В свете уличного фонаря было видно, как он улыбается — мягко, чуть устало, но тепло. — Ладно... — начал он. — Тогда я пойду. Спокойной ночи. Он уже сделал полшага назад, собираясь развернуться, когда Андрей внезапно протянул руку и схватил его за край футболки. Пальцы сжались на ткани — не сильно, но отчаянно. Серафим замер. Андрей сам не понял, почему сделал это. Просто не хотел, чтобы он уходил. Не сейчас. После всего, что было на лавке. После того, как его гладили по спине, пока он дрожал. После того, как ему стало легче. — Что? — тихо спросил Серафим, глядя на его пальцы. — Ничего, — Андрей разжал руку. — Просто... Он запнулся. Серафим молчал и смотрел — не торопил, не усмехался. — Просто не уходи пока, — выдавил Андрей. — Пожалуйста. Он сам это сказал. Сам. Без просьбы. И сразу захотел провалиться под землю. Серафим поднял глаза на Андрея. Улыбка стала шире, но уже не просто тёплой — в ней появилась лёгкая, мягкая насмешка. — Тебя ещё обнять? — спросил он тихо. Андрей мгновенно вспыхнул. Щёки, уши, даже шея. Он хотел отпустить футболку, хотел сказать «нет, ничего», но пальцы не разжались. Он смотрел в сторону, на калитку, и еле слышно, почти шёпотом, кивнул. — Можно, — выдавил он. Серафим тихо рассмеялся — совсем тихо, по-деревенски, беззлобно. Потом шагнул ближе и обнял его снова. Уже не так осторожно, как на лавке. Обнял крепче, прижал к себе, одна рука легла на спину, вторая — на затылок. Он чуть наклонил голову и прижался щекой к волосам Андрея. Гладил по спине — короткими, тёплыми движениями, будто рисовал что-то. По затылку — едва заметно, одними подушечками. — Хорошо, — прошептал он. — Тогда ещё немного. Андрей стоял, прижатый к нему. Руки всё ещё держались за край футболки Серафима, будто боялись отпустить. Он просто стоял и чувствовал, как тепло тела Серафима снова обволакивает его. Как рука на затылке медленно проводит по волосам. Как дыхание касается его виска. — Ты сегодня много молчал, — тихо сказал Серафим ему в волосы. — Но это нормально. Я не тороплю. Просто... мне нравится, когда ты не убегаешь сразу. Андрей сглотнул. Пальцы крепче сжались на ткани футболки. — Я не знаю, почему не отпускаю, — честно прошептал он. — Мне стыдно. Но я не хочу, чтобы ты сейчас уходил. Серафим не ответил сразу. Просто чуть сильнее прижал его к себе и погладил по затылку. — Тогда не отпускай, — сказал он тихо. — Пока не захочешь. Они стояли у калитки ещё долго. Андрей так и не разжал пальцев на футболке Серафима. А Серафим не торопил его отпускать. Через какое-то время он тихо, почти шёпотом, сказал ему в волосы: — Я могу тебя обнимать, сколько ты захочешь. Андрей замер. Пальцы на футболке чуть сильнее сжались. Серафим продолжил, голос был низкий и тёплый, без всякой насмешки: — Не бойся просить. Если хочешь, чтобы я обнял тебя — просто скажи. Или потяни за футболку, как сейчас. Или вообще ничего не говори, просто подойди. Я всё равно пойму. Он чуть отстранился, чтобы посмотреть Андрею в лицо. В глазах у него было что-то серьёзное и очень настоящее. — И не только обнимать, — добавил он тихо. — Я всё что угодно сделаю. Если тебе нужно, чтобы я помолчал — буду молчать. Если нужно, чтобы я был рядом — буду рядом. Если нужно, чтобы я ушёл на время — уйду. Но не надо прятать, чего ты хочешь. Даже если тебе стыдно. Даже если ты сам не понимаешь, почему хочешь этого. Андрей смотрел на него снизу вверх. Внутри всё смешалось — стыд, страх, облегчение и что-то ещё, очень тёплое и пугающее одновременно. Он не знал, что ответить. Слова застряли в горле. Серафим увидел его растерянность и чуть улыбнулся — уже мягче. — Я серьёзно, — сказал он. — Ты можешь просить. Что угодно. Даже если это будет: «Обними меня и не отпускай десять минут». Или: «Просто постой рядом и не говори». Я сделаю. Без вопросов. Он снова притянул Андрея к себе и обнял крепче. Одна рука легла на спину, вторая — на затылок. Гладил медленно, уверенно. — Просто... не убегай сразу, когда становится страшно, — тихо добавил он. — Оставайся. И проси. Я здесь. Андрей закрыл глаза и прижался лбом к его плечу. Пальцы всё ещё держались за край футболки. Он не сказал ни слова.  — Видишь? — прошептал Серафим. — Ты уже не отпускаешь. И это нормально. Наконец Серафим тихо вздохнул и чуть отстранился, но не полностью — оставил руки на плечах Андрея. — Ладно... — сказал он мягко. — Мне правда пора. Уже совсем поздно. Андрей медленно разжал пальцы на футболке. Рука опустилась, но он ещё секунду постоял, глядя куда-то в сторону. Он чувствовал, как после долгого объятия на коже осталось тепло от ладоней Серафима. — Спокойной ночи, — тихо сказал он. Голос был хриплый и неловкий. Серафим улыбнулся — той самой мягкой, чуть усталой улыбкой. — Спокойной ночи, солнце. Он сделал шаг назад, потом вдруг остановился. Протянул руку и очень осторожно, двумя пальцами, поправил воротник майки на плече Андрея — там, где она немного съехала во время объятия. Касание было лёгким, почти невесомым. — Если завтра захочешь... — сказал он тихо, — я могу прийти. Не обязательно помогать. Просто... побыть. Или не приходить, если тебе нужно побыть одному. Ты скажешь. Андрей кивнул. Не смог выдавить больше слов. Серафим ещё секунду посмотрел на него, потом сделал шаг назад и развернулся. Прошёл несколько метров, потом обернулся и махнул рукой — совсем чуть-чуть, почти незаметно в темноте. Андрей остался стоять у калитки. Смотрел ему вслед, пока силуэт Серафима не растворился между домами. Только когда тот совсем исчез, медленно повернулся и вошёл во двор. Дверь за собой он закрыл тихо. Поднялся к себе в комнату, не зажигая свет. Прислонился спиной к двери и закрыл глаза. На плечах и на спине всё ещё оставалось тепло от чужих рук. А на футболке Серафима, наверное, остались следы от его пальцев — там, где он держался так долго и не хотел отпускать. Андрей медленно сполз по двери на пол, обхватил колени руками и тихо выдохнул в темноту. «Он сказал, что можно просить». Эта мысль крутилась в голове, пока он сидел на полу в полной темноте. И где-то глубоко внутри, там, где было страшно и стыдно, уже начинало шевелиться тихое, упрямое желание — попросить. Ещё раз. Завтра. Он тихо выругался себе под нос и наконец встал. Ноги были ватными. Переоделся в старую майку для сна, лёг на кровать и уставился в потолок. В комнате было душно, даже несмотря на открытое окно. Где-то далеко за деревней стрекотали сверчки, а в голове у Андрея крутилось одно и то же. «Завтра. Если он придёт, я могу попросить. Просто обнять. Ненадолго. Он же сам сказал». От этой мысли по коже снова пробежали мурашки. Андрей перевернулся на бок, уткнулся лицом в подушку и попытался заставить себя заснуть. Но сон пришёл тяжёлый и беспокойный. Ему снился развод родителей. Опять. Крики за стеной, хлопанье дверей, мамин голос, полный усталости и злости: «Ты всегда только о себе думаешь!» И его собственное детское «я не хочу, чтобы вы ругались». Потом всё смешалось — он уже не маленький, а восемнадцатилетний, стоит посреди деревенского двора, а Серафим смотрит на него, просто смотрит. Долго. А потом молча разворачивается и уходит по пыльной дороге. Андрей стоит и не может сделать ни шагу, потому что ноги вросли в землю. Он проснулся резко, с коротким всхлипом. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Футболка снова была мокрой от пота. За окном уже серело — приближался рассвет. Андрей сел, обхватил голову руками и долго сидел так, пытаясь отдышаться. Кошмар был старый, знакомый, но сегодня к нему примешалось что-то новое. Страх, что Серафим тоже уйдёт. Что он, Андрей, снова всё испортит своей паникой и молчанием. Он посмотрел на окно. Где-то за забором, в доме через два участка, сейчас, наверное, спит Серафим. Может, тоже не может нормально спать. Может, думает о нём. Андрей лёг обратно, но уже не спал. Просто лежал и смотрел, как комната медленно наполняется утренним светом. В груди было тяжело и сладко одновременно. А когда солнце окончательно встало и бабушка внизу позвала есть, Андрей принял решение. Сегодня он не будет убегать. Утро выдалось душным с самого начала. Даже лёгкий ветерок, который иногда пробегал по двору, сегодня казался тёплым и тяжёлым, как дыхание кого-то очень близко. Андрей помог бабушке натаскать воды, молча, сосредоточенно, будто если будет очень занят руками, то мысли перестанут так громко орать в голове. Но они всё равно орали. «Сегодня не убегаю. Сегодня не убегаю». Эти слова он повторял про себя, как молитву. И всё равно руки слегка дрожали, когда он ставил полное ведро на крыльцо. Серафим появился около девяти. Просто возник у калитки, как вчера — в той же серой майке, только уже немного пыльной, и в старых шортах. Волосы растрёпанные, на щеке лёгкая царапина — наверное, задел веткой по дороге. Увидел Андрея и чуть улыбнулся. Не дерзко, как обычно. Просто тепло. — Доброе утро, — сказал он тихо. Андрей кивнул. Горло снова пересохло, но он заставил себя ответить: — Утро. Серафим не стал ждать приглашения. Открыл калитку и вошёл во двор. Остановился в паре метров, давая Андрею пространство. — Я подумал... может, опять помогу? Если не прогонишь. Андрей посмотрел на него. Долго. Потом тихо выдохнул и отвёл взгляд в сторону огорода. — Не прогоню. Это было почти шёпотом, но Серафим услышал. Его глаза потеплели. Он кивнул и сразу взялся за дело — взял тяпку и пошёл к грядкам, будто вчерашний день и не заканчивался. Они работали рядом. Молча. Но тишина уже была другая. Не такая тяжёлая и колючая, как вчера. Иногда их руки случайно касались, когда передавали друг другу инструмент или ведро. Каждый раз Андрей вздрагивал, но уже не отшатывался. Просто замирал на секунду, чувствуя, как по коже разливается жар. К обеду жара стала почти невыносимой. Солнце пекло так, что даже трава казалась горячей. Бабушка вынесла холодный квас и велела «отдохнуть, пока не сварились оба». Они сели в тени под старой яблоней. Серафим прислонился спиной к стволу и вытянул ноги. Андрей сел чуть поодаль, но уже не так далеко, как мог бы вчера. Несколько минут они просто пили квас. Потом Серафим тихо спросил, не глядя на него: — Кошмары снились? Андрей чуть не поперхнулся. Поставил кружку на траву и уставился в землю. — Откуда ты знаешь? — Ты вчера весь день был какой-то вымотанный. И глаза красные с утра. Я не слепой. Андрей долго молчал. Потом всё-таки выдавил: — Родители... развод. Иногда снится. Громко. Будто я снова маленький и ничего не могу сделать. Серафим кивнул. Не стал говорить «я понимаю» или «всё будет хорошо». Просто тихо сказал: — У меня тоже иногда бывает. Просыпаюсь и не сразу понимаю, где я. Андрей медленно повернул голову. Впервые за всё утро посмотрел Серафиму прямо в глаза. В них не было жалости. Только тихое, тёплое понимание. — Страшно? — спросил Андрей едва слышно. — Бывает. — Серафим пожал плечами. — Тогда я выхожу на улицу, курю и смотрю на небо. Пока не отпустит. Он помолчал, потом добавил ещё тише: — Если сегодня ночью будет плохо, можешь прийти. Даже если три часа ночи. Я не буду спрашивать. Просто обниму. Или посидим молча. Как захочешь. Андрей почувствовал, как в груди снова стало горячо и тесно. Он отвёл взгляд, но уже не из страха, а потому что боялся, что если будет смотреть дольше, то скажет что-то совсем стыдное. — Ладно... — прошептал он. — Спасибо. Серафим чуть улыбнулся уголком губ. Потом, очень медленно, будто спрашивая разрешения каждым движением, протянул руку и положил ладонь Андрею на плечо. Просто положил. Тяжёлую, тёплую, уверенную. Андрей не отодвинулся. Он даже сам чуть придвинулся ближе. Совсем немного. Но Серафим это почувствовал. Его пальцы мягко сжались на плече, потом ладонь скользнула чуть выше — к шее, большим пальцем провёл по затылку. Легко. Успокаивающе. — Можно? — спросил он совсем тихо. Андрей кивнул. Почти незаметно. Серафим придвинулся ближе и обнял его одной рукой за плечи, притягивая к себе. Андрей не сопротивлялся. Он просто позволил себя обнять и уткнулся лбом в плечо Серафима, вдыхая знакомый уже запах нагретой кожи, травы и лёгкого табака. — Ты вчера сказал, что можно просить... — прошептал Андрей в ткань майки. Голос дрожал. — Можно, — ответил Серафим так же тихо.  Андрей закрыл глаза. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, Серафим тоже это чувствует. — Обними крепче, — выдохнул он наконец. Почти неслышно. — Пожалуйста. Серафим не сказал ни слова. Просто обнял его обеими руками — крепко, надёжно, полностью. Прижал к себе так, что Андрей почувствовал, как бьётся его сердце. Одна ладонь легла на затылок, пальцы запустились в волосы и медленно, ласково перебирали их. — Вот так? — прошептал Серафим ему в висок. Андрей только кивнул, сильнее прижимаясь. Он чувствовал тепло тела сквозь тонкую майку, чувствовал, как поднимается и опускается грудь Серафима, чувствовал его дыхание у себя на волосах. И впервые за долгое время ему не хотелось убегать. Он просто сидел, обнимаемый крепко и тепло, и позволял себе дрожать уже не от страха, а от того, что внутри наконец-то стало хоть немного легче. Серафим продолжал держать его крепко, но не душно. Большая ладонь медленно гладила Андрея по затылку, пальцы иногда запутывались в светлых волосах, чуть массируя кожу. Другая рука лежала на пояснице, большой палец едва заметно водил кругами поверх тонкой майки. Андрей чувствовал каждое движение так остро, будто кожа стала в сто раз чувствительнее. Он всё ещё прятал лицо у Серафима на плече, вдыхая его запах.  Серафим тихо выдохнул ему в волосы и чуть отстранился, чтобы посмотреть на Андрея. Глаза были тёмные, мягкие, с той самой лёгкой усталой теплотой. — Слушай... — начал он низко, почти шёпотом. — А давай сегодня вечером погуляем где-нибудь вдвоём? Не здесь, у всех на виду. Просто уйдём подальше. К реке или в лесок за полем. Андрей замер. Сердце сделало тяжёлый, неровный толчок. Вдвоём. Без бабушки, без Феди, без Кати, без чужих глаз. Просто они. Один на один. Эта мысль одновременно пугала до дрожи в коленях и притягивала так сильно, что становилось трудно дышать. Он отстранился ровно настолько, чтобы видеть лицо Серафима, но не вылезать из объятий. Щёки горели. — Вдвоём? — переспросил он хрипло, будто не поверил. Серафим кивнул. Его рука всё ещё лежала на пояснице Андрея, пальцы слегка сжимались и разжимались, будто успокаивая. — Вдвоём, — подтвердил он тихо. — Без работы, без огорода, без «надо помочь». Просто погуляем. Поговорим... или помолчим, если не захочешь говорить. Я хочу побыть с тобой нормально. Не на бегу и не у всех на глазах. Андрей опустил взгляд. Он чувствовал, как уши наливаются жаром. В голове сразу закрутилось: «А если я опять что-то не то скажу? А если он опять захочет поцеловать? А если я не смогу нормально себя вести и всё испорчу?» Но под всем этим страхом и стыдом тихо, но упрямо билось другое: «Хочу. Очень хочу». Серафим будто почувствовал эту внутреннюю борьбу. Он чуть наклонил голову и мягко провёл большим пальцем по щеке Андрея, убирая прилипшую прядь волос. — Если страшно — скажи. Я не обижусь. Просто мне с тобой хорошо. Даже когда ты молчишь и краснеешь. Особенно когда краснеешь, — добавил он с лёгкой, очень тёплой усмешкой. — Но я хочу, чтобы тебе тоже было не страшно. Хотя бы чуть-чуть. Андрей сглотнул. Горло было сухим. Он долго молчал, собираясь с силами, потом едва слышно выдохнул: — Ладно. Погуляем. Серафим улыбнулся. Не дерзко, не насмешливо — по-настоящему, широко и счастливо. От этой улыбки у Андрея внутри что-то сладко перевернулось. — Хорошо, — тихо сказал Серафим. — Встретимся у калитки после ужина, когда стемнеет немного? Я знаю одно место. Красивое. И тихое. Андрей только кивнул. Он всё ещё сидел в объятиях, прижатый к тёплой груди, и не спешил отстраняться. Серафим тоже не торопился его отпускать. Наоборот — снова притянул ближе и прижался губами к его виску. Не поцелуй. Просто долгое, тёплое касание. — Спасибо, что не убежал, — прошептал он. Андрей закрыл глаза и позволил себе ещё несколько секунд побыть вот так — обнимаемым, желанным, несмотря на весь свой стыд и страх. Сердце колотилось тяжело, но уже не от паники. А от чего-то нового. От предвкушения. День после этого потёк медленно и тягуче, как мёд на солнце. Они ещё немного посидели под яблоней — Серафим не убирал руку с поясницы Андрея, только иногда проводил ладонью вверх-вниз, успокаивая. Андрей так и сидел, прижавшись лбом к его плечу, и молчал. Ему было стыдно, что он так долго не отстраняется, но сил отодвинуться уже не осталось. Когда бабушка позвала обедать, они наконец разжали объятия. Андрей поднялся первым, чувствуя, как горят уши и щёки. Серафим встал следом, потянулся, и тихо сказал: — До вечера тогда. Андрей только кивнул, не поднимая глаз. Остаток дня прошёл в каком-то странном полусне. Он помогал бабушке по дому, носил воду, чистил картошку, отвечал невпопад. Всё тело было напряжённым, будто внутри него кто-то натянул тонкую струну до предела. Каждый раз, когда он вспоминал слова Серафима про прогулку вдвоём, по коже пробегали мурашки. К вечеру жара наконец начала спадать. Солнце медленно тонуло за лесом, окрашивая небо в тёплые розово-оранжевые тона. Андрей стоял у калитки, переминаясь с ноги на ногу. На нём была чистая светлая футболка и те же шорты. Сердце стучало так громко, что он боялся — вдруг Серафим услышит даже от своего дома. Серафим появился точно вовремя. Шёл неторопливо, руки в карманах, на губах лёгкая улыбка. Когда увидел Андрея, улыбка стала шире, но глаза остались серьёзными и внимательными. — Пришёл, — сказал он тихо, почти ласково. — Пришёл... — Андрей сглотнул. — Куда пойдём? — К реке. Там за старым мостом есть хорошее место. Никто не ходит по вечерам. Они пошли рядом. Сначала молча. Их плечи иногда задевались. Каждый раз Андрей вздрагивал, но уже не отшатывался. Когда они отошли достаточно далеко от домов, Серафим тихо спросил: — Не передумал? Андрей покачал головой. Потом, набравшись смелости, добавил почти шёпотом: — Просто... страшно немного. Я не знаю, как себя вести, когда мы одни. Серафим остановился. Повернулся к нему лицом. Вечерний свет падал ему на скулы, делая черты мягче. Он протянул руку и очень осторожно взял Андрея за запястье — не сильно, просто обхватил пальцами. — Тогда будем вести себя так, как захочется. Если захочется молчать — молчим. Если захочется держать меня за руку — держи. Если захочется, чтобы я тебя обнял — скажи. Или просто подойди и уткнись, как сегодня под яблоней. Я всё пойму. Андрей посмотрел на его пальцы, обхватившие запястье. Кожа там была горячей. Он медленно перевернул руку и сам переплёл свои пальцы с пальцами Серафима. Получилось неловко, но он не отпустил. — Так... можно? — спросил он еле слышно, не поднимая глаз. Серафим сжал его ладонь чуть сильнее. Голос стал ниже, теплее: — Можно. Даже очень. Они пошли дальше, уже держась за руки. Тишина между ними больше не давила. Она была густой, тёплой, полной невысказанного. Река показалась неожиданно — тёмная вода тихо плескалась о берег, над ней висел лёгкий туман. Серафим подвёл Андрея к старому, чуть покосившемуся деревянному мосту, а потом свернул на едва заметную тропинку вниз, к небольшой песчаной отмели. Здесь было совсем тихо. Только вода, сверчки и их собственное дыхание. Серафим сел первым на тёплый ещё песок и потянул Андрея за руку, усаживая рядом — близко, плечом к плечу. Андрей сел. Сердце колотилось где-то в горле. Несколько минут они просто смотрели на реку. Потом Серафим повернул голову и тихо сказал: — Я рад, что ты пришёл. Правда рад. Андрей кивнул. Потом, набравшись воздуха, как перед прыжком в холодную воду, прошептал: — Я тоже рад. Только очень боюсь всё испортить. Серафим медленно поднял их переплетённые руки и поцеловал костяшки пальцев Андрея — легко, почти невесомо. От этого касания по руке Андрея пробежала горячая волна. — Не испортишь, — сказал Серафим тихо. — Потому что я не дам тебе испортить. Мы будем делать всё медленно. Как ты захочешь. Как тебе будет не страшно. Он чуть придвинулся и положил вторую руку Андрею на спину, между лопаток. Притянул ближе. Андрей не сопротивлялся — сам подался вперёд и уткнулся лицом ему в шею, вдыхая тёплый запах кожи. Серафим обнял его крепче. Обеими руками. Одну ладонь положил на затылок, вторую — на поясницу, прижимая к себе. — Вот так можно? — прошептал он прямо в волосы. — Можно... — выдохнул Андрей, и голос предательски дрогнул. Серафим улыбнулся в его макушку и тихо добавил: — Тогда я буду держать тебя столько, сколько нужно. Хоть всю ночь. Серафим держал слово. Он обнимал Андрея крепко, но не жёстко — так, чтобы тот в любой момент мог отстраниться. Только Андрей не отстранялся. Наоборот, он всё сильнее прижимался лицом к шее Серафима, вдыхая его запах.  Сердце Андрея колотилось так громко, что он был уверен Серафим тоже это слышит. Руки всё ещё висели вдоль тела, пальцы нервно сжимались и разжимались. Он не знал, куда их деть. Хотел обнять в ответ. Боялся обнять. Серафим будто почувствовал эту борьбу. Он медленно провёл ладонью по спине Андрея вверх, до затылка, и запустил пальцы в светлые волосы, мягко перебирая их. — Можешь меня тоже обнять, — тихо сказал он прямо в висок. — Если хочешь. Андрей замер. Потом, после долгой секунды внутренней паники, медленно поднял руки и неуклюже обхватил Серафима за талию. Пальцы сначала просто легли на ткань майки, а потом крепче сжались, вцепившись в неё. Он почувствовал под ладонями твёрдую теплоту спины, движение мышц, ровное дыхание. — Вот так... — выдохнул Серафим с лёгкой улыбкой в голосе. — Хорошо. Они сидели так долго. Река тихо плескалась где-то внизу, над головой начинали зажигаться первые звёзды. Воздух стал прохладнее, но между ними было жарко. Андрей чувствовал, как майка Серафима постепенно намокает от его горячего дыхания. Чувствовал, как поднимается и опускается грудь под его щекой. Чувствовал, как большая ладонь Серафима медленно, почти лениво гладит его по спине — от лопаток до поясницы и обратно. Каждое движение этой ладони отдавалось где-то глубоко в животе тёплой, тянущей волной. Андрей стыдился этого. Стыдился, что ему так хорошо. Что он хочет, чтобы Серафим не останавливался. Что он уже не просто позволяет себя обнимать, а сам прижимается ближе. Серафим чуть повернул голову и очень мягко, едва касаясь, провёл губами по волосам Андрея. Не поцелуй. Просто дыхание. Тёплое. Живое. — Тебе не страшно сейчас? — спросил он шёпотом. Андрей покачал головой, не отрываясь от его шеи. — Страшно... — честно выдохнул он. — Но... по-другому. Не так, как раньше. Серафим тихо хмыкнул. Его пальцы на затылке стали двигаться медленнее, ласковее. — По-другому — это хорошо, — сказал он. — Я тоже боюсь. Немного. Но мне нравится, как ты дрожишь, когда я тебя так держу. Нравится, что ты не убегаешь. Нравится, что ты сам меня обнял. Андрей вспыхнул до самых ушей. Он хотел спрятаться ещё глубже, но вместо этого только сильнее сжал пальцы на майке Серафима. — Заткнись, — пробормотал он беззлобно, почти жалобно. Серафим тихо рассмеялся. Низко, тёплым смехом, от которого у Андрея по позвоночнику пробежала сладкая дрожь. — Ладно, молчу, — прошептал он и снова прижался губами к его волосам. На этот раз задержался чуть дольше. — Просто оставайся так. Мне нравится. Они замолчали. Андрей постепенно расслаблялся. Его тело становилось тяжелее, мягче. Он уже не сидел напряжённо — он почти лежал в объятиях Серафима, уткнувшись лицом ему в шею, обхватив его за талию. Одна рука Серафима продолжала медленно гладить его по спине, вторая лежала на затылке, большой палец выписывал сонные круги прямо над шеей. В какой-то момент Андрей почувствовал, как Серафим осторожно откинулся назад, ложась на тёплый песок и увлекая его за собой. Андрей не сопротивлялся. Он просто переместился следом и лёг головой на грудь Серафима, слушая, как ровно и сильно бьётся его сердце. Серафим одной рукой обнял его за плечи, второй продолжил гладить по спине. Уже ниже. Пальцы иногда задевали край майки, касаясь голой кожи на пояснице. Каждое такое случайное касание заставляло Андрея вздрагивать и сильнее прижиматься. Они лежали ещё долго. Звёзд становилось всё больше. Где-то далеко, на другом берегу, залаяла собака и замолкла. Вода всё так же мерно билась о мостки. А внутри у Андрея медленно, как старая пластинка, которую заело, крутилась одна и та же мысль: «Он гладит меня по спине. Уже, наверное, минут двадцать. И не останавливается. И молчит. И не просит ничего в ответ». Он лежал, уткнувшись лицом в грудь Серафима, и чувствовал, как чужая ладонь всё ещё движется — медленно, успокаивающе. От лопаток до поясницы, иногда чуть смещаясь вбок, но всегда возвращаясь. Пальцы иногда задевали край майки, касались голой кожи, и каждый раз Андрей вздрагивал. Серафим молчал. Просто держал его, дышал ровно и смотрел в небо. Казалось, он готов лежать так бесконечно долго и ничего не просить взамен. Именно это и заставило Андрея заговорить. — Серафим... — голос вышел хриплым, едва слышным. — М? — отозвался он так же тихо. — Ты... тебе не надоело? Ладонь на спине чуть замедлилась, но не остановилась. — Что именно? — спросил Серафим низко, почти шёпотом. — Ну... это всё, — Андрей запнулся. — Сидеть тут. Со мной. Гладить меня. Я просто лежу и молчу. Это же, наверное, скучно. Или странно. Или и то и другое. Тишина стала очень густой. Серафим перестал гладить его по спине. Рука замерла на пояснице, тёплая и тяжёлая. Андрей почувствовал, как сердце под его щекой забилось чуть чаще. — Нет, — сказал Серафим просто. — Не надоело. — Почему? Серафим не ответил сразу. Его пальцы снова двинулись — но теперь вверх, к затылку Андрея. Зарылись в волосы, начали медленно перебирать пряди. — Потому что мне нравится, — сказал он наконец тихо. — Не знаю, как объяснить. Просто нравится. Андрей замер. Его пальцы на майке Серафима сжались сильнее. Он хотел спросить «почему», хотел спросить «что именно тебе нравится», хотел спросить «ты это серьёзно или просто так говоришь». Но слова застряли в горле. Вместо этого он просто лежал и чувствовал, как чужие пальцы перебирают его волосы — медленно, почти лениво, будто это самое естественное занятие на свете. — Ладно... — прошептал он наконец. Серафим тихо хмыкнул — не насмешливо, а скорее тепло. — Ладно, — повторил он так же тихо. И они снова замолчали. Через какое-то время Серафим пошевелился и сказал: — Уже поздно. Надо возвращаться, а то бабушка твоя меня убьёт. Андрей нехотя отстранился. Сел. Песок был ещё тёплым. Серафим тоже сел, отряхнул ладони. В слабом свете месяца было видно, как он улыбается — мягко, без обычной дерзости. — Пойдём? — спросил он. Андрей кивнул. Встал. И, прежде чем успел себя остановить, протянул руку. Просто так. Молча. Серафим посмотрел на его ладонь, потом на него. Улыбка стала чуть шире. Он взял Андрея за руку — крепко, уверенно — и поднялся. Но руку не отпустил. Так они и пошли обратно по тёмной тропинке — держась за руки, молча, плечом к плечу. Андрей смотрел под ноги, боялся споткнуться, боялся посмотреть на Серафима, боялся, что тот почувствует, как у него потеют ладони. Но руку не отдёргивал. Они дошли до калитки бабушкиного дома. Серафим остановился. Повернулся к Андрею. Их пальцы всё ещё были переплетены. — Спасибо за вечер, — тихо сказал он. Андрей кивнул. Горло пересохло. Он хотел сказать «спасибо, что не торопишь», хотел сказать «мне было хорошо, правда», хотел сказать «я не знаю, что со мной происходит». Но вместо этого выдавил только: — Ага. Серафим тихо фыркнул. — Ага, — повторил он с тёплой усмешкой. — Ладно. Сойдёт. Он помолчал секунду, глядя на Андрея. Потом очень осторожно — так, что Андрей мог в любой момент отдёрнуть руку — поднёс их соединённые пальцы к губам и коснулся костяшек. Легко. Почти невесомо. Андрей вздрогнул, но руку не отдёрнул. — Спокойной ночи, — сказал Серафим. — Спокойной, — прошептал Андрей. Серафим медленно разжал пальцы и сделал шаг назад. Потом ещё один. А потом развернулся и пошёл по тёмной улице, сунув руки в карманы. Андрей остался стоять у калитки. Смотрел ему вслед, пока силуэт не исчез за поворотом. Потом медленно вошёл в дом, поднялся к себе и лёг на кровать, не зажигая свет. Костяшки пальцев всё ещё горели от прикосновения губ Серафима. Потом он лежал и смотрел в потолок. В голове было пусто и гулко. Только одна мысль крутилась, тихая и упрямая: «Ему нравится. Он сказал — нравится. Не надоело. Он сам сказал». Андрей перевернулся на бок, уткнулся лицом в подушку и закрыл глаза. Завтра будет новый день. Придут Федя и Катя, появятся дела по огороду, чужие взгляды и новые неловкости. Но сегодня у него было это: тёплый песок, звёзды, тёмная река, чужая ладонь на спине и тихое «не надоело». И впервые за долгое-долгое время он заснул без кошмаров.