Глава 6

Кэмерон застала своего наставника и главу отделения диагностики за компьютером, и это было уже по меньшей мере, странно. Обычно Хаус чувствовал посетителей кожей и успевал с первого взгляда сказать что-нибудь такое, чтобы вошедший ощутил негласное «добро пожаловать отсюда». Но сейчас он даже не поднял головы. Эта тишина могла означать только одно: дело наконец-то затянуло Грегори Хауса. — Доктор Хаус? — произнесла Кэмерон. Ответом ей была тишина. Она подошла ближе, чтобы посмотреть, что он делал. Обычно на компьютере Хаус играл в какую-то бессмысленную и бесконечную игру, либо гуглил что-то на спор, чтобы кому-то доказать свое мнение. Но сейчас на экране были открыты несколько вкладок. В той, что рассматривал Хаус, был какой-то строгий отчет, а дальше шли фотографии. Кэмерон подняла взгляд, чтобы посмотреть на название вкладки. Та гордо гласила: «Richard Roper Foundation». Но, стоило ей наклониться ближе, как Хаус произнес: — Если ты собралась дальше читать через мое плечо, то хотя бы сделай вид, что тебе неудобно. — Вы слышали, как я вошла? — Кэмерон выпрямилась. Хаус развернулся к ней прямо в кресле и откинулся на спинку. — Нет. Обычно женщины, которые хотят привлечь моё внимание, используют более традиционные методы. Правда, потом часто жалеют, что привлекли. — А вы все-таки копаете под Ричарда Роупера, хотя он не ваш пациент, — Кэмерон еле удержалась от того, чтобы закатить глаза. — Неправда. Я копаю не под Роупера, — Хаус сгреб лежащий на краю стола мячик, подкинул его вверх и поймал. — Под кого же? — Под человека, из которого лишнее слово и пинцетом не вытянуть. При этом на упоминание Роупера он реагирует так, точно ему вдруг сообщили, что бывшая внезапно решила вернуться. Причём, с адвокатом и компроматом. — И ради этого вы читаете отчеты о мероприятиях на сайте благотворительного фонда? — Кэмерон вскинула брови, — Вы же обычно считаете людей вроде Роупера ходячими рекламными кампаниями собственного эго. — Потому что так и есть. — Хаус еще раз подбросил мячик, а потом развернулся к компьютеру, отложив игрушку, и снова взялся за мышку. — Смотри… Он проскроллил страницу ниже. Отчет закончился фотографиями. Аннотация к ним кратко сообщала о появлении Ричарда Онслоу Роупера в лагере для беженцев под названием Хэйвен. Чуть поодаль от счастливого мецената стоял человек, невероятно похожий на пациента в девятнадцатой. — Это невозможно, — Кэмерон, увидевшая это фото, ненадолго зажмурилась. — Нет. Невозможное — это когда человек воскресает после смерти. А это просто человек, который очень не любит показывать своё настоящее лицо. — Я не о том. Не может быть столько похожих… — Тогда у нас революционное открытие в области нейробиологии. — Хаус, — укоризненно произнесла Кэмерон. — Да? — Хаус проскроллил фотографии дальше. Человек неподалеку от Роупера по-прежнему держался на фотографиях в отдалении. Подпись на одном из фото гласила: «Ричард Онслоу Роупер встречает беженцев в сопровождении человека, благодаря которому эта инициатива стала возможна. Эндрю Берч — координатор проекта «Хэйвен», финансовый инвестор.» — Это же не то имя, что указано в медицинской карте нашего пациента, — задумалась Кэмерон вслух. — Кэмерон, ты сейчас звучишь так, будто только что обнаружила, что рождественских эльфов не существует. — Хаус скривился, — Поздравляю. Ты стала ещё на один шаг ближе к реальности. — Но у нас не было выбора. Мы указали имя по свидетельству сопровождающей… — Правильно. Это удобная версия реальности. Потому садись… — Хаус вдруг поднялся с кресла и потянул Кэмерон за руку, увлекая туда, где сидел до этого сам. — нужно больше информации об этом Берче. Откуда он появился, есть ли у него страницы в социальных сетях. Кэмерон не сопротивлялась. И, только сев в кресло, она предприняла слабую попытку защитить пациента: — Может быть, он не хочет говорить нам правду не по причине того, что опасен. — Конечно. — Хаус взялся за трость, — он же просто стеснительный фотограф-орнитолог с оружием. Ничего особенного. И, больше ничего не говоря, он направился к двери. Кэмерон проводила его взглядом и развернулась к компьютеру, пожав плечами. Тем временем Хаус прошелся по коридору на несколько дверей вперед. Он оставил вкладку с фотографиями Берча в кабинете на компьютере, но вопрос по-прежнему мучил его. Самым раздражающим было то, что ответ мог оказаться не медицинским. А если Хаус что-то и ненавидел больше скуки — так это отсутствие правильного диагноза. Потому он без стука открыл ту дверь, на которой было написано «Доктор Джеймс Уилсон, глава отделения онкологии» и вошел. Уилсон был не один. — Вы понимаете вообще то, что мне сейчас сообщили? — приземистый лысый мужчина, сидевший в кресле перед его столом, с отчаянием развел руками. — Да, — терпеливо подтвердил Уилсон, — вы в ремиссии, мистер Белл. Химиотерапия дала позитивные результаты. — Боже! Я совсем не о том! — мистер Белл отчаянно замотал головой и стал доставать какие-то бумаги из лежавшего на коленях портфеля. — я вчера продал мебель и сегодня ее будут забирать из дома. Расплатился с долгами, продав дом. Позавчера прощался с лучшим другом по телефону… Что мне теперь делать? Уилсон привычно сохранил спокойное выражение лица. Он слишком давно работал с пациентами, чтобы показывать то, что чувствовал в данный момент. Но взгляд его на секунду задержался на документах в руках пациента. — Я понимаю, почему вам сейчас трудно это принять, мистер Белл. — сказал он. — Нет. Я не знаю, как мне быть… — мистер Белл обмяк, опустив руки, и казалось, что он вот-вот разрыдается. — Начните с чего-то легкого, — посоветовал Хаус, садясь на уилсоновский диван, и потянулся к конфетам, стоящим в вазочке на журнальном столике, — попробуйте хотя бы больше не умирать. — Это не смешно! — пациент нахмурился и повернулся к незнакомому врачу, но Хаус спокойно развернул фантик и отправил конфету в рот. — Ну да, — глубокомысленно констатировал он, прожевывая мягкую конфету, — смешно было бы, если бы вы умерли, а потом узнали, что могли этого избежать. Мистер Белл дрожащими руками стал запихивать бумаги обратно в портфель. — Вам легко сказать! — возразил он срывающимся голосом, — вы никогда не теряли дома… Хаус вздохнул, сворачивая конфетный фантик в жгут. — А вы его и не имели. Потому что месяцы химиотерапии мысленно жили в могиле. Звонко щелкнула застежка портфеля в повисшей тишине. Белл перевел взгляд на молчащего Уилсона. — Знаете что? Спасибо, доктор Уилсон. Но мне не нужен ещё один человек, который будет объяснять мне, что я должен радоваться. Он резко встал и направился к двери, которая вскоре за ним и захлопнулась. В кабинете вновь воцарилась тишина на время. — Н-да, — заговорил Хаус, — ты спас ему жизнь и теперь он будет тебя ненавидеть. Поздравляю, Уилсон. Ты только что стал причиной его новой проблемы. — Ты мог бы быть мягче к нему. — Он ждал правду — он правду получил, — Хаус потянулся за еще одной конфетой, и Уилсон бросил на друга укоризненный взгляд. — Нет. Иногда люди ждут еще, что их просто поймут. Хаус закинул в рот конфету и принялся ее жевать, всем своим видом показывая, что за пониманием к нему лучше не обращаться. — Кстати, о понимании, — заметил он наконец, — у меня есть человек, который не хочет говорить мне всю правду. Ни под обезболивающими, ни без них. Уилсон нахмурился, пытаясь понять, о чем речь. — Ты о пациенте из девятнадцатой? — подумав, спросил он. — Да-да, о любителе птиц из колумбийских джунглей. Помнишь, у него еще пушка где-то припрятана? — Он говорил еще что-то? — Ну… его прокатили на МРТ, он попытался придушить меня и затем сбежать. И то, и другое у него вышло хреново. — Очень интересно… то есть, он мог ударить тебя сильнее? — Наверное, — Хаус прекратил таскать конфеты из вазочки и ненадолго замер. А потом добавил нехотя, — значит, он был слабее, чем хотел казаться. На какое-то время оба замолчали. Уилсон стал рассматривать висевший справа от стола постер с такой тщательностью, будто впервые его видел. С его стороны это было деликатным уходом от разговора, чтобы дать другу подумать. И Хаус наконец, оживился. — Потом я еще обнаружил, что он не Макс Робинсон. — А кто? — Уилсон отвлекся от созерцания постера. — Я нашел фотографии нашего орнитолога на сайте благотворительного фонда Роупера и намерен выяснить у него лично, что он знает и помнит. — Погоди, — Уилсон поднял палец вверх, — во-первых, не называй его орнитологом… Мы уже разобрались, что он не фотограф. От этих речей Хаус поморщился, словно услышал невыносимую очевидность, и почесал небритый подбородок. — Мне казалось, «орнитолог» звучит милее, чем «человек, которому стерли память». — Быть может, — дипломатично согласился Уилсон, — но во-вторых: один ты к нему не пойдешь. Джейн была у Кадди и жаловалась, что ты убрал у Робинсона обезболивающие. А Кадди лучше не бесить — особенно сегодня, после заседания совета директоров. — Расслабься. Кадди злость идёт. — Хаус задумался и, прищурясь, добавил, — Хотя, судя по твоему опыту, тебе больше нравится, когда женщина улыбается перед тем, как разрушить твою жизнь. Уилсон тяжело вздохнул. — Ты когда-нибудь думал, что если бы тратил столько же времени на свои проблемы, сколько на мои, ты был бы гораздо счастливее? — Не-а. — Я не удивлен, что ты не задумался. Хаус скатал шарик из одного из фантиков. — Задумался, конечно. Только ничего интересного. С этими словами он запустил шарик в Уилсона. Тот от неожиданности зажмурился, а потом, стряхнув с рукава «снаряд», выбросил его в стоявшую на столе урну для бумаг. — Это ты сейчас о чём? — О том, что человек может всю жизнь искать информацию, а потом оказаться не в состоянии её вспомнить. — «Вспомнить»? Ты сейчас допускаешь, что он все-таки может что-то забыть? Хаус ненадолго замолчал, а потом взялся за трость, поднимаясь. — Точно. Пойду узнаю, что забыл мой орнитолог.