Глава 7.

      Ավելին չգիտի նա, ով ամենաերկարն է ապրում, այլ նա, ով երկար է քայլում

      Знает больше, не тот, кто дольше жил, а тот, кто дальше ходил

      Вьюга завелась сильнее, застилая снегами, казалось, всё в досягаемости глаз. А золото блеснуло в снегах ещё раз, разнося по округе звон монет. А видно было почти ни зги.       — Ален! — юноша, в единый миг вылетевший из пурги, непонятным образом пролетел мимо него и Герхарда, словно ступая по воздуху, тут же оказываясь в объятьях найоха. Точнее как, он всё ещё куда выше колдуна, но тот, словно не замечал ничего, чувственно хватаясь за спину и прижимаясь губами к покрасневшим от мороза щекам. — Как приятно видеть тебя в хорошем расположении духа!       Блондин прижимается губами в ответ, крепко обхватывая Алена за шею и целуя в висок. Это было… чем-то странным. Буря не останавливалась, а Герх, стоящий совсем рядом, выглядел до невозможного потерянным, смотрящим за порывами ветра с какой-то непонятной опустошенностью в болотных глазах.       Но главное то, как ярко, заливисто смеётся колдун ему в ответ, сцепляя руки сильнее, чуть не кружа и лишь потом опуская ногами на старые, скрипучие доски, что уже покрывались инеем от пробравшего до костей холода. — А я-то как рад тебя видеть, Стеф. Будто лет сто не видал.       И тут у Айртона всё встало по местам: новости о буре, которые нисколько не удивили Алена, слова Элио и Анн. Не сходилось только то, что Даниэль своё “скоро будет буря” говорил совсем иначе, с гулом в его голове, с напряжением, что перенял и он сам.       Пока что Стефан не выглядел нисколько напрягающим, шумным каким-то — да, но не пугающим. Его одежды были разноцветными, в несколько слоёв, аба поверх архалука, рубаха и всё в узорах на разный манер. Его острые уши смешно дернулись и он наконец-то обернулся к ним, отвлекаясь от разглядывания худого лица.       — А вы, должно быть, тоже друзья Алена? Приятно познакомиться! — рука его худая, но жилистая. Настолько, что хотелось лишь ответить неловким кивком и легким касанием. — Я — Юханссон, но можете просто Стефан!       — Айртон… Сенна. — слова давались с непонятной тяжестью, так и хотелось затулиться сильнее в абу и вернуться в дом к теплу, пальцы уже подморозило. Кожа холодная у этого колдуна.       — Прекрасно, как прекрасно, будем знакомы. А ты… — вот момент, как тот повернулся к Герхарду с улыбкой, а в следующий — улыбка спала, оставляя за собой странное непонимание во взгляде. Язык облизал худые губы, и эти двое просто смотрели друг на друга так, словно перед ними мезмен какой. — О… О-о-о, Ален джан, ты не говорил, что завел дружбу с другим каджем.       — Другим? — голос Герха сейчас совсем охрип, осел, как сам не свой он застыл и нервно моргнул, сводя лицо так, что на скуле заиграл желвак. — А хотя, глупый уже вопрос…       — Ну, как видишь. — Стефан неуверенно поджал губы и медленно, аккуратно протянул руку. — Будем тогда знакомы, а? Как тебя звать?       Каджк… Ну тот, который ему уже отлично знаком, (всмотревшись сейчас в черты этого молодого лица с голубыми глазами он понял, о чём же речь) как-то совсем на себя непохоже шаркнул ногой, но руку всё же пожал. — Герхард Бергер. Я… С Хуступа.       Наверное, это самое неловкое, что он когда-либо наблюдал. И это Айртона искренне поразило, как и осознание того, что он ни разу за три года не слышал фамилию своего, казалось, друга. Духа, что знает его от и до, как въевшийся под кожу паразит, но понимающий чуть ли не без слов.       Юханссон же слабо хмыкнул и не спеша кивнул, как задумавшись, а потом отпустил крепкую руку. — По наряду и не скажешь, думал ты с Южных. Я с Арагаца.       — Познакомились и ладно, давайте-ка в дом. — Ален показательно потёр щеки и ухватил Стефана под локоть, уводя вглубь комнаты.       Это было спасением, казалось, что уши сейчас отмерзнут, но Герх как-то не спешил, всё также замерев в дверях. Пришлось Сенне его слабо подтолкнуть. Он бы спросил, что же не так, но подозревал, что каджи между собой просто не особо ладят.       Главное, что найох хорошо с ними ладил, вон как широко улыбался, что глаза сверкали. Внутри окатило тепло печи, особенно, как стоило закрыть дверь и вернуться к готовке толмы, пока смотрящий обхаживал гостя.       — Присядь-присядь, сейчас готово всё будет, мы как раз почти закончили. А ты вина будешь или кофе? — казалось, что сейчас в нём жизни больше, чем когда-либо.       Кадж же, судя по тихим усмешкам и звону серьг, ему только улыбался, да качал головой. — Дай, я хоть подарки разберу! Смотри, какой хурджин, ну, ещё и это… О, вот, вишапагорг тебе, в этот раз небольшой, помню ты говорил, что девать уже некуда. — Айртон слабо обернулся, пытаясь разглядеть, что там интересного.       Ковер выглядел богато, красиво, но правда скручивался в совсем небольшую трубу, длинной не выше его учителя, на лице которого отразилась мягкая, усталая улыбка и лёгкий прищур. — Полно тебе их уже носить, приятно, конечно, но и тебе же тяжело, да и у меня их уже весь погреб…       — Мне? Мне для тебя ничего не тяжело! — Стефан улыбнулся ярко, так искренне, что захотелось отвернуться, лишь бы не ослепнуть.       Герхард рядом всё ещё стоял как не свой, помешивая рис с мясом и смотря куда-то в стену, будто искал в ней что-то интересное. Это начинало напрягать.       — Ты в порядке? — пришлось пихнуть каджа локтем, лишь бы тот обратил внимание.       Да, просто думаю. — он заметно прочистил горло перед тем, как ответить. Возможно, от холода так охрип? Они находились на улице совсем недолго, но тот одет легче их всех.       Позади продолжался тихий шелест, несмотря на хмурого каджа, Айртон всё же был спокоен насчёт происходящего.       “Они близки, а Ален ничего про Стефана не рассказывал".       Возможно, ждал, когда тот сам появится и сам всё расскажет? Они с Элио ведь говорили об этом. А сейчас как раз конец Кагоца, уже Арац даже, как раз в горы пришли самые сильные снежные бури.       "Разве ты можешь им доверять?”       Это уже обсуждалось. Да, может. Всё. Рукой махнуть пришлось, отгоняя голос, как назойливый рой насекомых. Всё такой же чужеродный и незнакомый; интересно: откуда и чей…       — Вот одежды пошил, ты говорил вроде, что брату было бы неплохо новую.       — Вы ткач? — с удивлением спросил Айртон, понимая, как же некрасиво подслушивал разговор. Конечно, от них не прятались, но всё же. Пришлось постыдно повернуться, опуская толму в котелок, в бурлящую воду. — Прошу прощения, просто…       — А да за что ты извиняешься, джан? Да, тку, а ты думал откуда у Алена такие красивые одежки? Арахчи я ему лично вышивал, да и аривахач вон моя работа! — тот ткнул на архалук с белоснежным узором. Ему показалось или у найоха аж уши в смущении загорелись? Ничего за смольными кудрями не видно. — Он не любитель рынков, мы с ним только пару раз туда выбирались…       — Сиртс, давай ты за столом об этом расскажешь. — правда смущённо проговорил колдун, потирая затылок и отрывая взгляд от пола. — Герхард джан, оставь уже эту миску, мешать там нечего.       Сенна глянул в сторону друга — и правда. Миска была пуста, но из рук чужих не уходило напряжение. Он не выглядел злым, ни в коем разе, но точно напуганным чем-то. Взгляд сам собой падает на длинный шрам, расписным узором покоящийся на этой шее. Герх так ничего про него и не рассказал, вообще о своём прошлом не говорил.       “Возможно, нельзя доверять и ему,” — о, как быстро поменял своё мнение! То Алену нельзя, то теперь — Бергеру. Замечательно! Смеяться захотелось от этого голоса.       А ведь когда-то боялся, тревожился. Но теперь отвар работает и он правда может ни во что этот голос не ставить, просто игнорировать, да даже спорить с ним и измываться.       Но всё ж, приготовления надо было заканчивать и садиться за стол. Поэтому он сам, аккуратно и неторопливо, перекладывает готовую толму в подготовленную заранее тарелку, оставляя довариваться те, которые только закинул.       — Так тебе вина или кофе? — найох всё же смог усадить каджа за стол, подложив ему подушку, и хлопочил вокруг, под светящийся взгляд голубых озёр.       — Вина достань, что ли. Я всё равно с вами надолго, до середины Араца. — эта новость заметно осчастливила Проста, и тот мигом шмыгнул под пол, лёгкой рукой откинул люк над погребом, совсем как мышь.       А на Герхарде лица как не было, так и не появилось. Он сел за стол тяжело, будто ноги свело, и теперь пристально наблюдал за Стефаном. Его глаза не выражали, казалось, абсолютно ничего, закрываясь густой тенью. На улице из-за пурги было достаточно темно и им вскоре надо будет разжечь свечи.       — Джан, что-то не так? — их гость, судя по всему, не выдержал такого сложного взгляда. — Обидел чем? Прости уж, если виделись где — не вспомню.       Герх слабо мотнул головой и тут же перекинул взгляд в сторону, словно ожидая спасения, стоит колдуну покинуть погреб. Айртон, честно, мог только поджать губы и сесть между двумя каджами, слабо пихая друга в бок. — Ты точно хорошо себя чувствуешь?       Он думал как-то долго, жуя щёку, но кивнул с тяжёлым вздохом, натягивая столь знакомую улыбку. — Ага, людно просто. — что-то с Элио у него таких проблем не возникало, хотя… тогда они оба, довольно быстро, приняли решение сбежать из дома на время.       — Вот, нашёл, тебе понравится! — неловкую тишину, успевшую воцариться за это время, всё-таки прервал мягкий голос. — Чего такие печальные?       Ален шел мягко, весело, одним словом: легко, словно груз с плечей снял. Снял и Бергеру передал. Но от его вечно задумчивых глаз точно не убежало чужое состояние, потому что обходя стол, ставя перед ними бутылку вина, он заботливо сжал крепкое плечо под красной рубахой.       Никто не решился это комментировать, а ему не давало покоя то, почему вдруг Герх весь на иголках, как бы неуместно это не звучало.       — Нет, ара джан, всё хорошо. — он видел, как взгляд Юханссона с благоговением скользнул по худому лицу, отражаясь в улыбке. — Так, откуда говоришь у тебя эти двое?       Тонкие пальцы разливали вино по стаканам осторожно, слишком поздно Сенна понял, что стоило отказаться. Он не любил ни вина, ни каких-то других настоек, да и родители ему не давали, говорили, что здоровье не позволит.       — О, долгая история. Ники передал весточку, что к нему пришел юноша с голосами и, словно бы, видениями. Попросил быстро со всем разобраться и я-то думал, что дело в кадже, как только его почувствовал. — ответил с неловкой улыбкой, кивая в сторону Герхарда, который всё взгляда от стола не отрывал. — А вот нет, впервые Лауда ошибся и у Айртона правда оказалась печать, просто печать Тира…       — А, ну да, это объясняет видения. У твоего же брата также. — Юханссон кивал, но глаз с колдуна не сводил, подперев щеку рукой, а потом в миг вскинул брови и закусил губу. — Ах, так он тут получается так, через обряд…       “Он” всё же оторвался от рассматривания дерева и своих пальцев, раздражённо вскидывая бровь. Каджи, кажется, совсем друг с другом не ладят.       — Я уколол его иглой, да. Но он мой друг, и друг Айртона. — тон найоха сменился, становясь чуть более серьезным, он накрыл чужие ладони осторожно. — Надеюсь, вы тоже подружитесь.       — О, так ты серьёзен… — Стефан неловко почесал затылок и улыбнулся, беззлобно сверкая зубами. — А как я просил связать меня договором, так ты сразу отказался!       Ален убрал руки, складывая их на груди и показательно закатил глаза. — В этом нет надобности, ты любишь путешествовать, а всё равно возвращаешься каждую зиму.       — Я тоже хотел бы путешествовать. — внезапно вклинился Герхард, смотря прямо в зелёные глаза. Это было чем-то… уже совсем не дружеским.       Особенно с тем, как колдун оробел и опустил глаза, прикусывая губы, впиваясь ногтями в одежду и после вовсе, стягивая с себя архалук. Только зарождающаяся атмосфера празднества потухла мгновенно. — Кнерек.       — Полно вам. — кадж неодобрительно прищурился и махнул рукой, с нежностью опуская её на худое плечо. — Это можно и не за столом обсудить, а?       Айртон мог только согласно кивнуть, переводя темный взгляд между всеми присутствующими, физически чувствуя напряжение.       “Всё не так хорошо, как кажется. Герхард держит обиду, Ален ведь правда лишил его многого,” — но зато не убил. А это главное. С другой стороны, теперь ему интересна одна деталь, но уже дан сигнал чокнуться и приступить к трапезе, поэтому приходится послушно уткнуть нос в тарелку.       Толма была очень вкусной, но мама его, конечно, готовила лучше. Сколько он тут не провёл, а по дому скучал. Но ведь он всегда может вернуться на время в Капан? Всё равно казалось, что тут он основному научился: вязать капы, готовить эти два лечебных отвара, правильно сушить цветы и, главное, контролировать этот надоедливый голос.       Даже его сны стали куда более… понятными. Вон, он даже случайно забрел в чужой. Интересно, а Даниэль это вспомнит, когда очнётся? Столько всего интересного и так много вопросов… но за столом тишина.       Каджи, причем оба, выглядят недовольными и смурными, Прост всё также виновато разглядывает свои ногти, так и не притрагиваясь к еде, только отпив немного вина. Ладно, стоит всё же задать вопрос.       — Ты говорил, что тебя отказались проткнуть иглой…       — Прожуй, для начала. — вот этого он не ожидал, с полным удивлением косясь на смотрящего. Конечно, где же его воспитание.       Но Стефан только посмеялся и кивнул. — Да, Ален наотрез отказался, а что?       — Тогда почему вы дружите? Я имею в виду, я думал, что каджей и людей связывать могут только договора. Вы же ну, такие же духи, как и остальные. — возможно, он сказал что-то не так, ловя на себе абсолютно оскорбленный взгляд болотных глаз.       Удивление не скрылось и в голубых, прикрываясь тенью какой-то задумчивости. — Нет, нет. Мы можем дружить, как и кто угодно другой. Ален меня в своё время очень сильно выручил.       — Ай да ну. Выручил… — колдун слабо улыбнулся и покачал головой, вороша смольные кудри. — Он заблудился в собственной же метели и звал хоть кого на помощь, а я тогда как раз рядом оказался…

***

      Кто ж его дёрнул отправиться в путь сразу, как у Вильнёва появились первые симптомы? Близилась зима, а он даже толком меховой одежды с собой не взял, бродя по полям, и иногда останавливался в небольших городках и деревнях. Сейчас его путь лежал до Аржиса, под Сюником.       Так близко к Капану, но так далеко… Нет, стоило об этом забыть, ему нужно пройти через Воротанское ущелье. Тут много бурлящих жизнью деревень, поэтому несмотря на надвигающиеся холода он может найти себе ночлег. Правда, с людьми не особо умел говорить, только на глаза попадался — либо гнали как чумного, либо слишком уж жалели.       Возможно, ему стоило забинтовать себе весь торс, чтобы ни один глаз не увидел узоров, только вот люди правы были и он не хотел доставлять проблем. Так и получилось, что двигался поодаль, по правому боку реки Воротан.       В какой-то момент, в середине пасмурного дня, когда небо застилали облака цвета пепла, усилился ветер и совсем скоро взор закрыли хлопья снега. Арахчи сносило назад, вынуждая ухватиться за голову, слушая стук полых костей и звон колокольчиков на хонджане.       Ветер выл, заметая тропы и он раз пять пожалел, что не свернул немного на север и не остался в Шинуайре на пару дней, сейчас застрянет на полпути до Алидзора и всё… Главное, чтобы не замело.       Ален с усилием поправил хурджин и склонил голову прижавшись ближе к отвесному камню, пробираясь по тонкой тропе ущелья. Деревья шумели и скрипели над головой, а холод морозил пальцы, чуть не лишая ощущений с концом.       Из ниоткуда вдруг раздался вой сильнее ветра, скорее — человеческий плач. Уши навострились в момент, и пришлось вслушиваться в каждый звук. Заблудился кто в такой пурге?       — …кто-нибудь! — донеслось сквозь нескончаемый звон и гул. Да, точно потерялся.       Нога неприятно скользит по замерзлой извести, заставляя сильнее ухватиться за выступающие булыжники. Голос откуда-то сверху, впереди тропа позволяет забраться, к счастью… Не мог же он в беде человека оставить? Хоть и так далеко от деревни, путник, наверное, как он сам.       Не вовремя эта метель, конечно, щеки режет неприятно от мороза так, что приходится растирать, иногда выдыхая теплый воздух в ладони. Надо было купить всё же теплую одежду, раз всё равно, вон, в Хоте останавливался.       Ловко зацепившись за камень, он подтягивается наверх, оставляя узкую тропу позади и поднимаясь выше. Отсюда ущелье выглядит ещё более угрожающе, а деревья тут значительно выше, чем редкие кусты.       — …помогите! — хлопья снега вьются всё в большем беспорядке, закрывая собой всё, заставляя колокольчики звенеть громче и громче с каждым мгновением.       Ален прикрыл глаза ладонью, пытаясь защитить от, липнущих к ресницам и на щеки, снежинок и двинулся дальше, в самую глубь пурги.       Несмотря на творящийся хаос, мерзнущие под шалварами ноги, он не останавливался ни на миг, пока среди снега не вырисовывался худой силуэт, рухнувший на землю.       Нет, надо поскорее его с земли поднять, он же весь промокнет в этих сугробах!       Удивительно то, что чем ближе он подходил к потерявшемуся юноше, тем слабее дул ветер, будто пропуская, позволяя пройти. В глаза сразу бросились светлые волосы и отчаянные, синие глаза. Вместе с ними — заострённые уши.       — Нужна помощь? — пришлось прикрикнуть, перебивая гул деревьев.       На него вскинули светлую голову, пугливым взглядом цепляясь и на слабых руках отрывая тело от снега. Ещё одно дуновение заставило колокольчики зазвонить громче, и вот от этого звука юноша дернулся, как от огня, пытаясь назад попятиться, так и оставаясь сидеть в снегу.       Острые уши, хорошая одежда, рядом с ним хурджин, откуда виден гриф саза, они в самом центре бури, а ещё он боится колокольного звона… Да, без сомнения это каджк. Но зачем он на помощь звал?       Руки медленно нащупывают и развязывают нити на хонджане. Он снял колокольчики и забросил их за спину в суму, чтобы не звенели. Ален ведь не хотел парня пугать, правда. Собравшись духом он сделал ещё пару шагов вперёд, протягивая руку.       — Всё хорошо, я не обижу. Давай.       Ровный нос забавно поморщился, и парень неуверенно, но вытянул руку в ответ, позволяя ухватить за запястье и поднять на ноги. Из чистой привычки Ален сразу же схватил того под плечи, не позволяя упасть. — Ноги замёрзли, да? Пошли, найдём, где обогреться…       Кое-как получилось подобрать хурджин, помогая каджу нацепить его на плечо. Тот молчал, лишь слабо подрагивая в руках. Его одежда промокла и начала покрываться ледяной коркой. Сколько он вообще здесь провел? Да и как может такой дух заблудиться в собственном же ветре?       С другой стороны, они уже шагали к спуску вниз, где он видел небольшую пещерку. В его руках сейчас всего лишь юноша, может, на пару лет его младше или просто молодой для своего рода. Не бросать же его тут! Да, не умрет, не заболеет, но приятного от мороза мало.       Главное — за своими ногами следить, пока ступаешь по камню. Нужно будет найти что разжечь для костра; вроде у него ещё оставались какие-то свитки… Коль повезёт, найдет какие ветки. Жиля сейчас очень не хватало: он бы быстро разжёг огонь, обогрел. Но нет, надо справляться самостоятельно.       Уже вскоре от бури их скрыли каменные стены и темнота. Тут было лучше, по крайней мере, хлопья уже не летели в лицо и не резали щёки.       В полной тишине он помог каджу сесть. Тот выглядел уставшим, даже глаза прикрыл. Стоило его куда-нибудь потом уложить, чтобы передохнул, отоспался. Было бы легче, если бы буря на этом закончилась, конечно, но тот, казалось, не до конца умеет со своей силой управляться.       Вышло лишь тяжело вздохнуть, сесть немного в стороне и запустить руку в хурджин. Он взял с собой инжир, ткани для перевязок. Те как раз были сухими и должны хорошо гореть. Внутри пещеры были заброшенные сюда некогда ветки, — вроде и не такие влажные — да сухой мох.       Соорудить костер не составило труда, а вот зажечь его — совсем другой разговор. Ален хотел было искать камни, как внезапно юноша двинулся и, медленно склонившись в его сторону, коснулся мха, отдавая искру. Точно, каджи ведь, по своей сути, не просто духи, но и полноценные колдуны, способные управлять не только ветром.       Но тот был слаб и тут же обмяк, нелепо плюхнувшись на ледяной камень, сворачиваясь и подгибая к груди колени. Огонь разошелся быстро, пришлось всё же собрать камней, дабы его огородить.       Хорошо. С этим справились… — Ты голоден?       В ответ: тишина и неуверенный взгляд глаз-льдинок. Парень облизал губы и дёрнул ушами, словно собирая слова, но, как итог, только мотнул головой. И не ясно: он правда не голоден или не совсем понимает, что сейчас происходит.       Трудно, но ему не привыкать. Найох подвинулся ближе, худое тело всё ещё дрожало, нужно время, чтобы оттаял. Но сердце, честно, уже просто не выдерживало этой картины.       С плечей упала аба и он мягко, но настойчиво, накрыл ей юношу, подталкивая под голову хурджин. — Отдохни, я не буду тебя тревожить. — наверное, это глупо. Они совсем не знакомы, а он просто не может не заботиться, чем точно вызывает неловкость.       Просто привык к этому, да и что им тут терять? Пальцы в светлые волосы он запустил аккуратно, поглаживая и перебирая промокшие пряди, успокаивая, пока тишину не разбил охрипший голос:       — Ты очень добр. — вызывает глупую улыбку и приятное тепло в груди.       — Не могу бросать в беде нуждающегося, будь то человек или дух. — лицо к нему повернули, позволяя рассмотреть аккуратные скулы, светлые брови и заострённые зубы, спрятанные между тонкой линией губ. — Как тебя зовут, каджк?       — Стефан… Спасибо тебе, правда. — снова отвернулся, зарывая в абу нос и прижимаясь ближе к бедру, но всё также позволяя перебирать волосы.       Он уснул, тихо и не шевелясь. Ален теперь только и мог, что поддерживать огонь, да аккуратно протереть сушенный инжир, они тут надолго и было бы неплохо подкрепиться, чтобы продолжить путь уже ближе к утру.       

***

      — Когда я проснулся, Ален тихо дремал. Мы свернулись там чуть не в клубок. — Юханссон весело улыбнулся и в этом жесте было столько ностальгии, нежности, что Айртон невольно ткнул взгляд в нетронутую чашу вина. — А там уж, как оба оклемались, так заново познакомились!       Найох припал губами к чашке, будто пряча за ней такую же ухмылку, выдавали его только искрящиеся глаза. Но, поглядывая краем глаза на Герхарда, весело за столом тут было только двоим.       — Ага, я главное просыпаюсь, так уже он над костром сидит, а я укрыт одеждами и, не поверите, ковром. — Ален наклонил голову в каком-то нелепом действии, укладывая её на чужое плечо. — И я ещё думал, от чего его хурджин такой тяжёлый…       — Знаешь, надо было сразу тебе сказать, что у меня с собой ковёр. Мы бы вдвоём тогда комфортнее спали.       — Это всё конечно очень мило, но вы друзья просто потому что ты по-глупости заблудился в собственной метели? — пробурчал Герх себе под нос, наверное он рассчитывал, чтобы его услышали, ведь в лице нисколько не изменился под двумя взглядами.       Юханссон вскинул брови и даже как-то снисходительно усмехнулся: — Ну, в какой-то мере, да, а так Ален просто приятный и добрый по своей натуре, с ним легко быть рядом. Ещё очень скромный, я бы сказал…       Колдун, казалось, аж вздохнул страдальчески. У Сенны получилось только сунуть в рот толму, с глухой надеждой, что ком из горла уйдет.       — Да какой скромный, ну…       — Ты тогда на рынке совсем не торговался, когда не мог купить тот архалук, хоть он тебе и очень понравился. Да и с Элио ты меня познакомил очень просто, несмотря на то, какого он происхождения. — каджк на секунду вроде как призадумался, а потом как на одном дыхании выпалил: — А ещё сколько не зову тебя к себе на Арагац, на наш милый двор, ты всё отказываешься! Хотя среди наших тебя бы хорошо приняли…       — Погодите, о чём это он? — Ваших? — на него глянули, как на мальчишку, и усмехнулись.       — Ну, да. Каджи вместе живут, как-никак, у нас там свой городок. Я хоть и путешествую постоянно, но дом не забываю.       А с каких пор… У духов целые города? И он ведь думал, что каджи между собой совсем не ладят: только на этих двух глянь. Герхард вёл себя сейчас словно одичало, смотрел исподлобья и непривычно долго молчал, жуя только да запивая.       — Ты же знаешь, у меня тут ахпер джан, а ему всё новое… Только здоровье ухудшит. — Ален отстранился и медленно покачал головой, подливая себе ещё вина. — У нас тут уже быт налажен, вон и ребята сейчас у меня, не могу их бросить.       — О, как заботливо с твоей стороны. — сказано так, что неясно: Герх сейчас серьезно или издевается?       С каждым мгновением становилось за столом всё более некомфортно, чего раньше не было. Теперь уж Айртон точно понять не мог, в чём же проблема у его друга. Обиду держит, оно и ясно, но чего так реагирует на каждое слово? Ходил же, вон, весёлый все эти дни, шутил, задирал.       “Что-то скрывает,” — и что же?! Что ему скрывать-то, а? Надо просто перевести тему.       Он ищет спасение в чём угодно, пока внезапно не вспоминает одну деталь из истории. Гриф саза. Взгляд карих глаз сам находит чужой хурджин и… всё сходится воедино. — А ты, прошу прощения, играешь, да?       Стефан всё же отвлекается от разглядывания опечаленного колдуна и бросает взгляд сначала на него, а потом на свой саз.       — Конечно, все каджи умеют играть на каком-то инструменте! Это у нас в природе.       — Правда? — Айртон повернулся слишком резко, пытаясь теперь заглянуть в болотные глаза. — Герхард, а ты не говорил, что умеешь играть…       — Потому что не умею! — выпалил он внезапно, тут же подрываясь на ноги и заставляя отшатнуться. Что? Как это возможно, если это в их природе?!       “Я говорю тебе: он скрывает какую-то тайну.”       Что ж. Сейчас голос звучал совсем уж не глупо. А он сам только и мог, что беспомощно хлопать ресницами, схватившись за подол темно-красных паханов. — Почему?       — Потому что он подменыш, на лице же написано.       Прозвучало это как раскат грома, и он имел глупость отпустить штанину, с выражением шока на лице оборачиваясь на Стефана. Это было глупо просто потому, что Герхард тут же сорвался с места и уже через мгновение хлопнул дверью.       Не успел Сенна хоть немного прийти в себя, как вслед за каджем на улицу выбежал и найох, чуть не опрокинув чашу с вином на стол. Он даже толком не оделся. Но совсем не это волновало сейчас, нет, какой ещё подменыш?       — Что? О чём ты? — хрипло, горло сжало как петлёй, которая с каждым вдохом затягивалась всё сильнее.       Ему не ответили сразу, выдержав для начала дверь сложным взглядом, только тогда поворачиваясь и виновато качая головой. — Так ты не знал? Не мудрено, что он это скрывал, это ведь… это тяжело. Просто, я подумал, мол, раз уж вы друзья…       — Я не знал? То есть, Ален знал?! — снова, снова из всех его мыслей наружу вырвался голос, нет, надо взять себя в руки, вдохнуть, выдохнуть. Возможно, только возможно, колдун это понял и молчал. Опять, чтоб его, молчал. Но он не верит в это, не может поверить. — Так, давай сначала. В каком смысле подменыш?       Юханссон неуверенно склонился к столу и вновь оглянулся на дверь с нескрываемой тревогой во взгляде, словно боялся чего-то. Но в глазах читался не первородный ужас, а что-то куда более сложное. Поэтому, будто пытаясь убежать от темы, кадж обронил совсем неожиданное:       — Это нехорошо в такую погоду на улицу выбегать, они же замёрзнут. — о, теперь его куда больше волновало чужое состояние, да?! И показалось, что его лицо всё выдало как распростертая по столу скатерть, потому что брови вскинули в самом аккуратном жесте. — Я не хотел, я не знал. Ты не подумай, что я зла хочу, ни в коем случае. Пожалуй, мне стоит их проверить…       — Нет! Для начала объясни: что за подменыши?! О чём вообще речь?! — он не чатлах, себя таковым не считает, но каждый раз, каждый, здесь, на Тегенисе, чувствует себя маленьким ребёнком, который ничего не знает. И все относятся к этому как к должному! — Потому что я понятия не имею, о чём это всё! Герхард что, не каджк?       Не хотел давить, правда не хотел, но пришлось. Только сейчас он почувствовал, что собеседник сдался и посмотрел на него прямо, посмотрел с неуверенностью и некоторой печалью.       — Нет, он каджк. Просто… — тяжёлый вздох, как ком в горле проглотил. Айртон хотел бы также, но затылок начал гореть от боли, а гул в голове стал громче, чем на улице метель. — Другой. У наших сородичей странное понятие о шутках, некоторые каджи меняют человеческих детей на своих, проклинают тем самым семью совсем простых людей. Потому что человек не может вырастить духа, особенно такого как мы.       — Да, вы же зловредные. — Герх не так плох только потому, что подменыш, не иначе, ведь перед ним точной такой же высокомерный, вредный дух. Вот правда, картина эта разбивается быстро, с треском стекла.       — Это не так. Мы не зловредные от своей природы, мы просто другие. Понимаем мир иначе, чувствуем его иначе. — любой бы добавил “вам, людям, не понять", но Стефан этого не сделал, нет, с каждым мгновением он выглядел всё печальнее. — Можем воровать, обманывать, но это выбор каждого. А вот с ума людей сводить, даже когда того не хотим... это проблема. Про колдовство наше так вообще говорить не стоит. Поэтому им, подменным детям, так тяжело живётся, они становятся чужими и среди каджей, и среди людей.       Голубизна сверкнула чем-то глубоким, пройди ещё немного времени и тот точно сорвётся с места, искать в пурге этих двух, столько там было тревоги.       — Мне искренне жаль, что твоему другу пришлось это пережить. Я не хотел ранить ни его, ни тебя, ни Алена. Вас я ещё не особо знаю, но вот он мне дорог. — внезапно, его пальцев коснулись худые ладони, накрывая аккуратно, не давя. — Не такого знакомства я хотел, понимаешь?       Вышло только слабо кивнуть, тело само отклонилось назад. — Понимаю. Но… Но тебе стоит извиниться. Людей судят по делам, значит духов — тоже. Ты ведь здесь надолго?       — Да, буря должна задержаться на Тегенисе, а ближе к концу месяца я уйду. — кадж улыбнулся и убрал свои руки, обхватывая ими кружку с вином. — Я постараюсь загладить этот проступок, договорились? Могу, к слову, тебе одежд сшить или вышить на готовых…       — Нет-нет, я не… — лицо обдало жаром и Айртон попытался отвернуться. Он любил красивые одежды ещё с дома, а тут всё было таким… простым. Не хотел просить лишнего у Алена, но теперь ему это сами предлагают. Нет, этого конечно недостаточно, чтобы загладить вину, но всё же. — Возможно, дай мне время подумать.       И стоило только сказать, как дверь отворилась, впуская внутрь бурю со снегом, что оставался на полу маленькими лужицами, таял в смольных кудрях.       Найох вёл за собой каджа аккуратно, держа за руку и оглядываясь заботливо. Глаза болотные покраснели, видно, что не просто от мороза, но он не решался спрашивать, просто хотел, чтобы все наконец-то вернулись за стол.       И Герхард ведь правда опустился рядом с ним на подушку, складывая руки перед собой, дожидаясь, пока дверь закроется, а колдун пройдёт к теплу. Видно было, как подрагивал от холода и стоило только сесть обратно, как Стефан уже заботливо накинул на худые плечи архалук.       — Джан, ты не сильно замёрз?       — Нет, всё хорошо. — всё также мягко, с нежностью, заглядывая уже ему в глаза и продолжая: — Ты в порядке? Встревожился верно….       Конечно! Конечно, он тревожился! Как иначе? Но видя во взгляде такую усталость и слова сказать не мог, только глупо на духа оборачиваясь, ища в его болотном взгляде подвох. Его там не было, нет, наоборот, трясина эта была на удивление спокойной, какой он до этого не видел.       — Не совсем. Ара джан, ты как? — и сам не понял, как Герха начал так называть. Братом назвал, а тот только ухом дёрнул, неловко отрываясь от рассматривания покрасневших пальцев.       Посмотрел на него, потом на найоха, потом на своего сородича. Он ждал, что Стефан под этим взглядом точно поежиться, но нет. Совсем нет. Казалось, тот даже выдохнул.       — Хорошо. А теперь, раз уж зашла тема о том, кем я на деле являюсь, то давайте расскажу. — голос его уже не выдавал ни хрипоты, ни тяжести. Словно готовился детям на ночь рассказать сказку, только серьезность в лице не давала так думать. — Вы, наверное, хотели бы узнать, откуда у меня этот шрам на шее? Тогда расскажу всё с начала.       

***

      Солнце в зените, песок под ногами раскален и он ступает будто по углям, бежит по дороге, натыкаясь иногда на острые камни. Это пытка, не иначе, а он мог вообще этого не делать или хоть сандалии натянуть. Нет, куда ему, без обуви легче деру дать, когда воруешь что-то с лавок.       Нужно ли ему воровать, чтобы выжить? Ох, нет, он же из семьи азатов и делал это ради интереса, ради веселья, всё равно никто угнаться за ним не мог.       Кроме как стражи, которой не повезло попасться на глаза. — Эй, ты! — сильная рука ухватила за шиворот рубахи, неплохо так встряхнув.       Герхард дернулся вперёд, но из рук шкатулки не выпустил, поджимая губы и только злобно вскидывая взгляд. Он не был низким, нет, куда выше своих сверстников, да и рос быстрее, но стража это… Эх, это стража.       — Снова воруешь? Да как не стыдно… — мужчина, к сожалению, ему уже достаточно знакомый, ещё раз тряхнул, наверное, надеялся, что он сдастся. Не тут-то было. — Ты мог это купить, а в итоге отобрал у бедного торговца. Куда только твой отец смотрит?       — Я здесь. — откуда-то сзади раздался голос полный усталости, он знал, что хайрик запыхался, пытаясь догнать. Стыдно совсем не было. — Я здесь… во имя Карапета, отпусти его, Йохен.       Риндт недовольно, показательно сморщил свой нос, но хватку ослабил, что дало мгновение встать ногами на песок и отряхнуться. Это же такая мелочь, к чему эта суета?       — Мальчик у тебя, я уже понял, с головой не особо дружит. Но ты хоть следи за ним. — совсем беспристрастный, но с напором. — Отдай.       А он не хотел отдавать. Шкатулка эта была забавной, с резной крышкой, где блестели какие-то красивые камни, она ему понравилась. Он и взял. С того торговца всё равно не убудет много.       — Герхард, отдай шкатулку, прошу. — отец устало потер лоб и покачал головой.       Это уже расстраивало. Надеялся, что хоть хайрик будет на его стороне, но тот смотрел строго, чего обычно не бывало и пальцы пришлось разжать, позволяя стражу в конце концов, но забрать эту несчастную безделушку. И пожалуйста, ещё лучше найдёт.       — Йохан, я тебя ни в коем разе не пугаю, но правда возьмись за сына. Я вашу семью знаю и его, к сожалению, тоже. — отец заметно помрачнел от этих слов, но промолчал, смотря куда-то под ноги и ища за хонджаном что-то. Конечно, мешок с драмами. — Другие могут быть не так милостивы к нему. Ещё один раз — я донесу Марко.       — Я понимаю, джан, понимаю. — ещё один тяжёлый вздох и пару звенящих монет вложены в руку, свободную от шкатулки. — Прости нас за беспокойство и этот беспорядок.       Сказать честно? Риндт нисколько не выглядел заинтересованным в этих деньгах, принял просто из признательности, кажется. А потом бросил на него этот взгляд светлых глаз, что заставлял замереть на месте любого. Хотел, может, что-то сказать, но только рукой махнул и развернулся, возвращаясь в шум толпы рынка.       Эти люди то и дело глазели на него, осуждали, конечно. Смотрели как на чумного, шугались, как от страшной болезни. Но Герхард просто хотел разбавить скучный поход за покупками, не особо получилось.       Только теперь отец посмотрел на него, как обычно, без доли злости, даже нежно.       — Анушик, мы уже об этом говорили. Я не собираюсь тебя вычитывать или ещё что-то, но… — усталости ему было не занимать, так тяжело он качал головой, поправляя красивый, расписной хурджин и беря за руку. — Но давай, ты так больше не будешь делать? У тебя есть деньги, чтобы купить тут всё, что только душа пожелает.       Проблема в том, что он не хотел покупать. Ему эти вещи и не нужны были, правда, ему просто стало скучно, а из этого сделали невесть что. — Бари, лав. — выдавил из себя, только чтоб сильнее не расстраивать.       В спину и так доносились эти слова про “проклятого ребёнка” и “кару всей семьи”. Конечно, он же та-а-ак сильно от них отличается. Подумаешь, что зубы острые, всё равно что волчонок. Подумаешь, что слишком высокий, словно дэв. Подумаешь, что острые уши и светлые волосы. Он не был совсем уж другим.       Герх знал людей, которые воровали куда больше, но оставались для окружающих соседями и друзьями. Один он тут будто не такой! Но сколько не говори на эту тему с отцом — тот только вздыхает и волосы его поправляет, повторяя, что с ним всё хорошо. Что просто характер такой, что это пройдёт, что ему стоит научиться лучше себя вести, хоть какие-то манеры выучить и перенять.       — Ты же знаешь, что тебе перейдет вся наша земля рано или поздно? — на подходе к дому только и получалось, что прятать взгляд где-то в ногах, всё также надув щёки, стиснув зубы и нахмуря брови. — Ты тоже азат и будешь заботиться о нашей семье, когда меня не станет.       — Ну не начинай. — ненавидел эти разговоры. Его отец совсем не подавленный человек, наоборот, обычно полон сил, честен, справедлив. Но каждый раз мягко напоминает обо всей ответственности. И эта ответственность кажется чем-то нелепым.       Ему только тринадцать исполнилось и это не приговор. Да, знает, что его поведение беспокоит, но что плохого в небольшой пакости? Они и так слишком скучно, размеренно живут.       Только на пороге, отец всё-таки усмехнулся и нашел в себе силы весело потрепать его по макушке. — Хорошо, просто больше не заставляй стражу за тобой бегать.       Ага. Для этого надо выбираться в ночь, что, собственно, отличная идея.       В нём было столько силы, что её некуда деть ни дома, ни во дворе. Иногда он, конечно, разыгрывал свою сестру, то уколит, то за волосы ухватит, Клаудия никогда не оставалась в долгу. Мама же спокойно за этим наблюдала, вмешиваясь только если обычные, обоюдные издёвки превращались в драку.       Девушек бить нельзя, естественно. А ещё бегать по лестницам нельзя, прыгать по мебели — тем более. Успокоить его могла только музыка, та будто отключала разом всё, захватывала все мысли и он не помнил ничего, сидя на ковре подле матери, чувствуя небывалое спокойствие.       А потом всё возвращалось и становилось невмоготу. Доставалось поэтому соседям, то заберётся персиков стащить, то коня напугает, то гриву ему перевяжет, то вовсе, одежду утащит. И даже так, отец его не был жесток и не был зол. Извинялся за него перед всеми, пропуская мимо все их сочувствующие взгляды, словно носит на себе непомерную ношу.       Герхард от этого невыносимо уставал. Ночью же весь мир, казалось, в его распоряжении. Ветром через улицы, за город, по траве бегом. Вдали виднелись Аладаглар, Сюпхан, хотелось когда-нибудь на них взобраться, посмотреть свысока на этот город Ван и этих людей. Доказать себе, что, может он и другой, но ничем не хуже. Даже лучше.       Только вот, удача когда-нибудь заканчивается. Да, украсть коня покататься — это изначально идея плохая, а сделать это у самых ворот города — тем более.       Ветер раздувал волосы, пока он пытался управиться с этим животным, что сорвалось с цепей. И это вместе с попыткой оторваться от ночных стражей. Неужели они не устали на своём посту? Зачем за ним гоняться?       Одежда развевалась на ветру, словно давая крылья. У него нет поводьев, он мог хвататься только за шею жеребца, отчаянно впиваясь пальцами в гриву, каждый раз, когда тот брыкался, пытаясь скинуть на землю. Один лишь раз не удержался и слетел в мокрую от дождя траву, ударяясь о землю, не в силах сдержать крик.       Рядом шумят тяжёлые шаги, мнётся трава и ноет размокшая земля. Перед тем, как начнётся гул Герхард понимает лишь одно: не так уж далеко убежали от города, раз всё ещё свет ворот блестел в глазах.       — Опять, чатлах?! — голосов разобрать не может, внезапно от боли всё начало меркнуть, а уши заполнила вата.       — Что ж за дрянной мальчишка, просто невозможно! — в этом тоне было что-то такое пугающее, что заставило поежиться, ища силы в немеющих руках. Он точно что-то сломал. — Отец уважаемый человек, а этот зверь… сыном его не назвать.       О, конечно, старая история. Даже пожалеть успел, что с ним сейчас не Риндт. Тот бы его поднял да отряхнул, может, к Хельмуту бы, за холку взявшись, потащил. Но это уже не так страшно, даже знакомо. Сейчас он один, этих двух стражей если и знает — сказать не может кто. Всё плывёт.       Стражи что-то говорят, стоя над ним, Герх уже и не слышит, впившись зубами в губу. Не сможет подняться, останется лежать здесь до рассвета, а там и волки найдут, да? Ничего… ещё немного, просто дайте в себя прийти.       Вдруг, сильный хват на вороте, заставляющий всё же оторваться от земли и ослепнуть от лунного света. Тучи ушли с небосвода и он правда видел звёзды, где-то высоко, в черноте, слабо вспоминая их названия.       — Давай уже решим эту проблему, скажем, что ничего не видели.       Ой. Ой. Слова прорезались сквозь шум в ушах, заставляя, наверное, только сильнее побледнеть. Он знает, о какой проблеме речь, конечно, он же здесь один такой. Он ведь и есть проблема, но разве-       Холод на шее приходит раньше, чем он успевает что-то связать, язык будто заледенел, как мертвая рыба во рту лежал, не давая и шанса что-то произнести. Да и не успел, вышло только бульканье.       В нос забился запах железа, который он вовсе не возле кузниц чувствовал, а когда мама резала баранину во дворе. Вкус крови, он знал его, помнил, как впился в сырое ещё мясо зубами, которое у него заботливо отобрали, говоря, что это плохо для здоровья.       Были правы, кровь это всегда плохой знак.       Как быстро подняли, также быстро уронили обратно на траву. Твердая подошва надавила на бок, заставляя тело перекатится и он ничего не мог сделать, измазывая щёку в ночной грязи.       Он не чувствовал рук, ног, даже лица, его горло отчаянно сжималось, вызывая кашель, а внутрь будто лилась вода, потоки ручья, заставляющие захлёбываться и снова, раз за разом, только булькать. Кровь во рту, кровь стекает вниз не давая дышать.       Это страшно, это заставляет ежиться и только больше сопротивляться. Не знает, что делает, может отца зовёт, плачет. Тело будто заледенело, не давая вновь раскрыть глаза, утаскивая его куда-то.       А потом пришла темнота. Бесконечная и спокойная. Касание Гроха ко лбу, его калам, аккуратное ставящий точку красными чернилами. Весело не было. Грустно, почему-то, тоже. Он словно падал, долго, непонятно куда, в глубокое ущелье.       Больше ничего не болело, словно окуная в сон, уводя на дно моря.       Первое, что он почувствовал — холод. Пробирающий до самых костей холод. Только после влагу, окружающую его, покрывающую его тело. И, спустя мгновения, он смог открыть глаза. Только перед ним не было потолка родного дома, одно чёрное небо да звёзды, разбросанные там будто зёрна. Мягкость тахты сменилась грязной землёй, смятой травой.       Ветер гулял на поле, а он совсем озяб. Нет, надо вставать. Надо подняться, он… он просто хочет домой. К своим майрик и хайрик. К сестре. И это желание было сильнее боли, пронзающей тело. Вот только как? Как он смог проснуться?       Ладонь неверяще прижалась к шее, она липка. Палец нашёл рану, глубокую, только каждое касание к ней было хуже, чем любая известная до этого боль. Пришлось даже отвести руку в сторону, подставляя лунному свету, та вся была в крови. Тёмной, липучей крови, с этим гадким запахом, засевшим в носу.       “Горло перерезали, животные,” — мысль ударила где-то в груди, заставляя сорваться с места не разбирая пути. Плевать ему на того коня у ворот, на стражей, спящих там же, на грязь размазанную по телу, на одежду в крови, на то, что он каким-то образом ещё жив.       Страх душил, заставлял ускорить бег, он будто летел по дороге, а совсем не бежал. Несясь сломя голову, чувствуя, как бьётся сердце в ушах. Но он просто хотел домой, с каждой мыслью об этом стирая влагу с глаз. Ему хотелось спать, ему хотелось завернуться в теплое покрывало, спрятаться как можно дальше. Не хотел умирать в грязной земле, только не так, только не от простого кинжала.       — Хайрик! — дверь не была заперта, он даже не решился лезть через окно, врываясь в темный коридор дома, чувствуя, как чуть не споткнулся об порог, чуть не упал вновь.       Отчаянный крик точно должен был разбудить отца. Тот вышел на лестницу со свечой, смотря сонно, спускаясь медленно, держась за перила. — Где тебя уже носи… Герхард?       Он словно проснулся, из голоса исчезла любая усталость. Теперь смотрел испуганно, вытягивая вперёд руку, вглядываясь так, словно поверить не мог. Не мог, но придётся. Сейчас не хотелось ничего более, чем упасть к нему в руки.       — Пап… — вышло скомкано, как никогда у него не выходило, руки его затряслись, от одного лишь вида испуганного лица полились слёзы.       — Герхард, ануш, это… — подошёл ещё ближе, вторую руку тянул осторожно, заставляя поднять голову. Но в глаза ему не смотрел, смотрел на шею взглядом полным искреннего, глубокого страха. — Ох… О мой мальчик…       Возможно, ему повезло, что он не умер, но в тот миг казалось, что лучше бы остался в траве. Мягкие руки прижали его к груди, позволяя уронить голову на плечо и запачкать хорошую одежду грязью. Запачкать кровью, пока пальцы сжались на спине.       Тишина. В доме повисла тишина, какой никогда не было, и хорошо, наверное, что мама с Клаудией спали дальше спокойно.       Кажется, только собравшись с мыслями отец сказал, так быстро, на одном дыхании, словно не веря, боясь, что ускользнет: — Ты живой.       И ему бы знать как, ему бы ответить, да только разрывает от всхлипов и так изодранное горло, а он жмется ближе, к теплу. Каждый вдох отдавал свистом. В чем-то эти люди были правы, назвав его зверем. Вёл он себя именно так, прижимая голову только сильнее и беспорядочно хватаясь испачканными руками за рубаху.       — Я… я не умер… — единственное, что вылетает с воем, пока он пытается вытереть нос. — Я не з-знаю, я… Прости меня… прости…       Впервые, в первый раз за всю жизнь, он извинялся. Уродливо, с нытьём, пока родные руки водили по спине и не было ни ругани, ни проклятий, ни угроз. Ничего. Отец всё молчал, а потом оторвал от своей рубахи лицо, заставляя запрокинуть голову сильнее, впервые за эту ночь заглядывая прямо в глаза.       — Всё хорошо, мой мальчик, всё хорошо… — и это было больнее, чем тот кинжал. — Цавт танем.       Поцелуй в лоб, нисколько не снимающий боль, только добавляющий её, заставляющий грудь драть от того, как внутри воет, как внутри словно стая диких волков носится, пытаясь вырваться из своей клетки. Но он ничего не может сделать, позволяя увести дальше в дом.       Он не снимал ткань с шеи месяцами, перестал воровать, вовсе перестал выходить из дому. Просто лежал глядя в потолок и иногда выходя на кухню, когда слышал, что отец вернулся домой. Прижимался к его рукам, извинялся.       Извинялся за то, что доставляет проблемы. Извинялся за то, что пришлось выкинуть столько хороших вещей. Извинялся за то, как люди на улице косились и что говорили соседи. Извинялся за то, что выжил. Извинялся снова и снова, и снова, и снова, пока сам не поверит в то, что прощен.       Сколько его не гладили по волосам, он просто не мог этого принять. Ему перерезали горло, а он, чтоб его, выжил. А Герхард знал лишь одно: после такого не живут, это не чудо, нет, он должен был умереть. Как любой нормальный человек.       Неужели все были правы? Неужели соседи разглядели это в нём ещё в детстве? Рано или поздно, но нужно было спросить у отца, что же он такое. Кто он такой? Почему он не умер тогда?       Только не успел. Слишком поздно решился жить дальше, был слишком опрометчив, когда решил, что люди всё забывают. Ничего они не забывают и даже так будут мстить. Найдут подвох в хорошем человеке, заставят его сидеть над бумагой с не верящими глазами и слезами в них.       Он видел как разрушается всё. Этот дом, эти стены, эти люди, эта семья. И не мог видеть лишь одного, как в пути до дворца, где должен был идти суд, двинулся известняк, упали камни.       Упали с грохотом, будто вновь проснулся вулкан, разнося по округе ужасную весть.       Его не хотели пускать к камням, но Герхард был готов драться, впиваться зубами в руки этих людей, только бы пробраться к завалу, вытянуть оттуда отца. Спасти его, сделать хоть что-нибудь, даже понимая, что тот мёртв. Что он должен был умереть за несколько лет до этого, что сейчас чуда никакого не случится.       Потому что чудес не бывает. Это сказки.       Остались лужи крови, одежды, ошмётки плоти, разбитые кувшины и сломанные корзины. Больше ничего, ничего не осталось тогда на той проклятой горе, только вдали он будто услышал музыку, где-то с вершины.       Услышал, как ветер играет, завывая в проёмах, как кто-то стучит ногами по камню, будто танцуя, подпевая этой музыке и звеня монетами. Только он ничего не видел, как бы не задирал голову ввысь, к небу.       — Ты что-то видишь? — хриплый голос позвал из-за спины, пришлось обернуться, ловя на себе взгляд одного глаза. Хельмут Марко всегда выглядел угрожающе.       — Слышу, будто песню.       Мужчина фыркнул, вяло запрокидывая голову назад, словно желая найти хоть что-нибудь, за что можно зацепиться, дабы не смотреть на мозаику из тел, освобождённых из-под камней.       — Каджи, наверное, может они обвал и устроили. — в воздухе словно повисло что-то, какая-то недосказанность и это на старосту похоже на было, он же всегда говорил прямо, то, что в голову приходило.       — Кто они такие? — от чего-то тогда сердце забилось в груди быстрее, возвращая страх, заставляя тереть шею, обводя кругами шрам.       — Духи бури, войны. Почти полубоги. — Марко невесело усмехнулся и опустил голову, снова заглядывая ему в лицо. — Характер пакостный, ты б в детстве с ними подружился.       Ах, конечно. Герхард выдавил из себя наглую улыбку и отвернулся, ища хоть что-то, что могло от отца остаться. Он горевал. Но это не было тем же, что у матери и сестры, с громкими воплями и рыданиями. Конечно, слезы стекали по щекам, но он чувствовал себя пустым. Как бескрайний горизонт, как забытый в погребе кувшин.       Чувствовал себя осиротевшим, обнимая свою оставшуюся семью, а потом, после похорон, одетый во всё чёрное, завязав на шее ткань, он сидел на полу кухни. Дом погрузился в тишину, глаза впились в потолок, как в последнее спасение. А потом пришло осознание, что Марко был прав, но он был не готов.       Эти каджи… чем бы не были эти существа, но что-то в них было такое странное, будто бы они правда танцевали там, на горе, под свой собственный мотив, с ветром, в полной свободе.       Как смешно, хайрик бы им гордился, что сын начал читать хоть что-то из собственного интереса, а не потому что заставили учиться грамоте. По дому он двигался как призрак, нося в руках свёртки, даже на улице люди будто перестали его видеть.       А потом мать не отозвалась на его зов, он крутился перед сестрой, пока та надевала серьги, чтобы встретиться с тем юношей, который обещал ей вечную любовь и тепло. И этот парень ему не особо нравился, о чем он ни раз сказал, только вот даже Клаудия на него не обращала никакого внимания, будто его здесь вовсе нет.       “Невидимый для всех,” — хотелось об этом шутить пока не…       Пока майрик не начала плакать. Не начала звать его и искать, когда он сам же за ней по пятам ходил, пытаясь коснуться, показаться на глаза.       Особенность каджей в том, что при людях они становятся невидимыми и увидеть их можно только проткнув иглой.       Эти строки он нашёл в очередных бумагах, что взял у старосты. Без разрешения, да тот и не откликался. Никто не откликался больше и тогда уж пришлось взглянуть правде в глаза, посмотреть на себя в водной глади.       Острые зубы, уши, светлые волосы, высокий рост. Отвратные повадки с людьми, лошадьми. Слишком много вещей сходилось, слишком больно было это признать. Да и это глупостью казалось, он же рожден в этой семье, у обычных людей не может родиться дух.       У каджей есть и другие особенности: иногда они меняют человеческих детей на своих. Подменыши.       И так. На дворе гроза, песок размывает под ногами, рынок стихает, пока люди пытаются спрятаться от вездесущего дождя, а он идёт босиком, заглядывая в небо над головой вновь. Заглядывая и понимая, что не видит там ни Богов, ни вишапов. Он видит там кого-то другого, стремительного как птицу; ступающего по воздуху ветром, несущем его с собой.       Никто больше этого не видит. Никто больше не видит его. Оказывается, все эти люди были правы и он для рода проклятье. Даже не их сын. И всё равно кажется, что отец это знал, но не решался говорить.       Жаль, что они не успели об этом поговорить, жаль, что хайрик его не послушал, жаль, что вышло всё так, жаль, что тогда, в мокрой траве он не понял всё и сразу.       Пальцы медленно стянули ткань с шеи, на ней больше не было крови, рана давно зажила, он просто не любил эти взгляды полные отвращения, направленные на шрам. Только сейчас понял, что не в шраме-то было дело, а в нём. Город Ван, прекрасный и богатый, остаётся позади. В нём больше не осталось ничего, кроме соли и горя.

***

      — Я отправился тогда в путешествие, сначала на Аладаглар, там я правда встретил местных каджей, но они ничего не могли мне сказать. — Герхард слабо покачал головой и отпил ещё немного вина. За весь рассказ бутылка опустела с удивительной скоростью. Айртон как не хотел, но почти полностью выпил и то всё, что ему налили. — Тогда я отправился на северо-восток, на Хуступ, говорили, что там наших почти столько, сколько на Масисе.       Усмешка его вышла без доли веселья. Ничего радостного за столом и не было. Стефан смотрел на свои руки, печально поджав губы и прикрыв глаза, словно борется с самим собой. Он выглядел так, будто сейчас разрыдается. Ален же… в зелёной глубине глаз было что-то тяжёлое, переливающееся в свете свечи.       Его худые пальцы аккуратно накрывали большие руки, несмотря на то, что его собственные уместились бы чуть не в одной этой ладони. И при этом гладил костяшки так аккуратно, словно каджк под касанием рассыпется, расколется льдом. Всё это давило, заставляло голову болеть сильнее.       — Только… И там я не стал своим. Я ведь верил, что правда не похож на людей, что я другой, но оказавшись среди настоящих духов понял одно. — Герх с тяжестью поднял глаза, смотря куда-то в стену, за спину своего подавленного сородича. — Я слишком очеловечился. Так смешно вышло, везде я не свой.       Внезапно, но Сенна словил взгляд болотных глаз на себе, в нём будто пытались прожечь дыру, только не было там ни гнева, ни горя. Его встретили вина и кислая улыбка. — Я к тебе прицепился лишь потому, что хотел доказать, мол, я такой же, как они. Я могу быть чем-то большим. — очередной нелепый, безрадостный смешок. — Как вы можете видеть, не вышло.       Над столом повисла тишина, толма остыла, даже несмотря на то, что колдун, за время рассказа, переложил на тарелку ту, которая доваривалась на печи. Никто не притронулся к еде и от этого начинало слегка подташнивать, он не привык к вину и не ожидал, что всё будет так.       Ещё он не ожидал, что первым голос подаст Ален, заметно сжимая чужие руки, перекладывая на них вторую ладонь, а потом таким странным, непривычным жестом он заглянул в пару потемневших, то ли от боли, то ли от темноты, глаз.       — Вышло, сиртс, вышло. — сказано так необычно, на выдохе и проникновенно. — Ты не был своим среди людей, не был своим среди духов. Но… хоть этот домишко для тебя не дворец, не родной, только здесь ты всегда свой.       Герхард будто полностью изменился в лице. Айртон чувствовал, что и сам задержал дыхание, вглядываясь в худое лицо, сам пытаясь впитать и поверить в эти слова. И выходило это очень легко, до нелепости.       За эти считанные месяцы Тегенис правда стал домом.       — Кхм, я не хочу перебивать, но уже ночь. — Стефан неловко почесал плечо и метнул к смотрящему свои озерные глаза, смотря с нескрываемой усталостью и печалью. — Правда, прошу простить, я очень хочу спать.       Это хоть и, до безумия, невежество, но Юханссон выглядел хоть сколько-то смущенным, правда с усталостью потирая покрасневшие глаза. Герх ничего не ответил, продолжая сидеть, как в камень обратившись, а Ален мягко кивнул.       — Конечно, джан, ты не стесняйся, я тюфяк свой уже накрыл. Ложись спать, а мне ещё надо отвары приготовить. — Айртон чуть ли не вздрогнул, когда всё тело пробрало дрожью от одного лишь мягкого взгляда в его сторону. — Как твоя голова?       “Всё замечательно.”       — Невыносимо болит.       Пришлось пальцы приложить, массируя показательно, опуская взгляд. Не так уж сильно болит, но на протяжении всего этого времени голос не давал покоя, царапал плечи и спину, заставлял сердце стучать в ушах, сомневаться. Он этого не любил, совсем.       Найох только понимающе улыбнулся и отняв руки от каджа потрепал его по голове, с тихим вздохом поднимаясь на ноги. — Хорошо, тогда поставь бутылку в погреб и заодно принеси немного мёда и воды…       Всё вернулось на круги своя быстро, этот процесс стал уже чем-то привычным в каждой мелочи, несмотря, что то и дело приходилось ходить аккуратно, дабы не разбудить одного каджа и не потревожить второго, севшего в углу тахты.       Герхард всё также молчал, смотря в пустоту не то чтобы напряжённо, но с долей чего-то болезненного. Выглядел уставшим, да спать не ложился. Плохо. Его было искренне, по-человечески жаль. И стоило точно извиниться за то, если когда-то его обижал.       Первый отвар он выпил самостоятельно, уже без крепких рук колдуна. Привык к его неприятному вкусу, смирился уже с этой участью. От одной только мысли об этом улыбнулся, вытирая губы рукавом и заглядывая в глаза напротив, сосредоточенные на второй части их ежедневного ритуала.       Аккуратные шаги к сундуку, скрип крышки и Ален почему-то медлит, становясь ногами уже на лестницу, но поднимая взгляд. — Со мной спустишься? — стоило отказаться, но он просто не мог, поэтому кивнул. — Прихвати тогда вишапагорг.       Что-то в этом пугающем месте завораживало. Очередной ковёр дополнял картину и так неуютного помещения: всё такие же каменные стены, устланные лишь местами коврами, пол закрыт ими полностью, они начинают накладываться друг на друга, перекрывая, смешивая узоры. А в центре, будто какой-то алтарь, лежит тело.       Даниэля никогда толком не рассмотреть, особенно сейчас, в свете одинокой свечи, но как-то странно было понимать, что он, в общем-то, уже видел его лицо.       Найох остановился, опустился на колени мягко, подле тюфяка, вдыхая, словно собираясь с мыслями и начал снова свой обряд. Сначала говорит, говорит и говорит, шёпотом, неестественно выделяя слова, как с напевом, потом опускает руку к затылку, перебирая тёмные, почти прямые кудри, голову поднимая.       Следом он вливает отвар, продолжая что-то шептать, сгибаясь ниже и ниже, почти к самому полу, пока не стихает. Одним лёгким выдохом тухнет свеча, и вся подземная комната погружается во тьму. А он сидит вот так, застывши.       — Всё хорошо? — горло режет от шёпота, но колдун даже не оборачивается.       — Холодно, боюсь, что замёрзнет, а если одеждой поверх укрыть, то может перегреться… — за этим, на самом деле, тяжело наблюдать и сглотнуть ком выходит не с первого раза.       И так всегда. Днём он не задумывается и всё в порядке, теплый дом, вкусная еда, научение чему-то новому. Но каждую, каждую ночь приходится вспоминать, что здесь лежит другой человек, спит так, словно никогда и не проснётся. Взрослый ведь мужчина, хоть Сенна и смутно помнит общий облик, помимо тех неживых глаз, а Ален не может ничего, кроме как возиться с ним, словно с ребёнком.       Хотел бы он в этих мыслях голос обвинить, да тот стих на время. Скоро придёт снова, отвара больше не хватает на день, это удручает. Только плевать ему на это сейчас, в груди всё сжимается от одного вида на эту картину.       — Так останься с ним. Тебе всё равно спать либо рядом со Стефаном, либо здесь. — он мог бы поспать с ним рядом, только на тахте места слишком мало, хотя иногда это казалось таким пустяком.       А найох даже усмехнулся, в темноте не разглядеть эту усмешку, но он знал, что там хотя бы раз нет боли, стоит спуститься в погреб. — Ты прав… Тогда, я останусь. Разбудите, если понадоблюсь. — к нему протянулась худая рука, в слепую почти передавая плошку.       Пришлось развернуться, уйти к лестнице под тихий шелест ковров и покрывала, с полным пониманием того, как это, возможно, невыносимо для самого колдуна. Каждый день проводить так, не в состоянии с ним ни поговорить, ни быть рядом весь день.       Ничего, скоро наступит весна и всё изменится. Всё оживет, очнётся ото сна и начнётся жизнь с начала. Только что-то внутри неприятно гудело, намекая, что весна будет тяжёлой. Что-то случится, потому что он помнил этот взгляд и эти слова.       Убьёт кого-то? Что за бред. Этого не могло быть, просто потому что каджи умиротворенно спали по разные углы комнаты, стоит ему обернуться, закрыв сундук. Всё было хорошо и спокойно, а дальше будет лучше. Вот правда, мысли уже не давали покоя, намекая, что ждать или видение, или рассвета.       И он предпочтёт вовсе не спать, словно охраняя этот дом, дожидаясь чего-то.

***

      

В метели.

      

***

      — Герхард! — знакомый голос прорезал гул ветра, заставляя поежиться только сильнее.       Он не хотел ни с кем сейчас говорить, он хотел выйти и выдохнуть, просто успокоиться, а потом вернуться, как всегда, улыбаясь, будто ничего не произошло. Рассказать им какую-нибудь байку, сказать, что просто гордость это задело и всё.       Но конечно, Ален потащился за ним, иначе быть просто не могло. — Герхард, прошу, подожди! — иногда голос перебивался очередным порывом, а снег застилал тропу. Возможно, он вел себя глупо сейчас, но ему нужна была тишина и нужен был покой.       Просто побыть немного одному, неужели он так много просит? Вот сейчас это внимание ему точно не поможет, поэтому путаясь в ногах, пробираясь через снег он предпочитает идти дальше, к спуску в сторону ручья.       Не тут-то было, цепкие пальцы ажно впились в рукав архалука, заставляя дернуться, обернуться. Было темно, очень быстро наступил вечер и близилась ночь, потому что буря затмила собой солнце. Этот кадж правда до невозможного силён.       — Оставь меня в покое. — получается только процедить сквозь сжатые зубы и одним резким движением отдернуть руку, делая ещё несколько шагов в сторону. Но по глазам он видел, что не оставят.       Худое лицо побледнело только сильнее в холоде, даже сквозь хлопья снега он видел, как по шее разрастался синий узор. Смольные кудри взвились и в беспорядке поднимались то вверх, то падали и закрывали блестящие от тревоги глаза. И он бы не хотел этих глаз видеть, особенно сейчас, не хотел бы видеть там столько чувств и немой мольбы.       — Ален, прекрати. — челюсть заболела от того, как сжал. Но Герхард ничего с собой не мог поделать, он даже не понимал, что именно хотел прекратить: глупую попытку помочь или этот забитый, молящий его о чем-то взгляд. — Уйди.       — Я не могу. — голос снова стал тише, таким привычно мягким, конечно, колдун сделал шаг вперёд, а он ответил ему шагом назад. — Герхард джан, просто поговори со мной…       — О чём? О том, что он прав? — слова звучали внутри головы, будто разрывая её этим эхом. Глупо было даже надеяться, что Стефан не увидит подвоха, он такой весь… Как весь их род прекрасный, лицом, голосом, тем как ведёт разговор, на чём играет, как смотрит. Он был тут уродом. Очеловечившимся духом, которому нисколько не помогли эти месяцы на Тегенисе. — Когда ты вообще понял, что я подменыш? Сразу? Через пару дней?       Все каджи ведь такие возвышенные. Они проводят свои дни на горах в празднестве и музыке, учатся своему особому колдовству, пляшут с ветрами, обращаются в разных созданий, а к людям спускаются только ради забавы, ради очередного удовольствия. И он на них не похож, на фоне их всех Бергер не более, чем вороватый мальчишка с улицы. Даже ветер его не более, чем лёгкий бриз, который рядом не стоит с тем, что происходит прямо сейчас на улице.       Но Ален смотрит даже как-то нелепо, поджимая губы. — Только что. Только что понял. — и это несуразно, такого быть не могло, он колдун, который видит невидимых духов, знает об особенностях каждого из них. Он просто не мог не понять сразу. И, кажется, даже это в его глазах увидел. — Я… Просто всё это время я думал, что ты слишком молод. Что ты ещё всему научишься.       — И всё равно проткнул иглой. Зная, что я не смогу таким вернуться назад. — выпалил сам собой, поздно понимая, что вообще несёт. Он хотел посмеяться, хотел схватиться за голову с мыслью, какой же оказывается найох ничего не понимающий. Но вместо всего выдал это, тут же замерев.       Смотрящий не мог знать, кого протыкает, когда это делал. Он просто помогал Айртону избавиться от голоса в голове. Бесполезная жертва. Он не более чем случайность, ведь Сенну всё ещё мучает голос, только он сам теперь подневолен. Заперт тут.       Заперт Аленом.       Но в чужих глазах от его слов столько боли, что он не может винить, стиснув зубы и улыбнувшись. Улыбка кривая, возможно, пугающая. — Теперь я точно ничему не научусь как кадж. Теперь, знаешь что? Я твоя ответственность.       Чуть не добавил про брата, чуть не сказал, что и его колдун сделал калекой. Что может, на него и не работает некое проклятие болезни, но даже так тот умудрился лишить его нормальной жизни.       Но боли уже было достаточно. Он просто хотел, чтобы Ален развернулся и ушёл в дом: стоит же в одних паханах и рубахе с коротким рукавом, замёрз верно. А ему… Ему просто надо успокоиться, побыть наедине с собой. Побыть в бури, на мгновение представить, что это его рук дело; что он такой же дух, как все его сородичи.       Только колдун не ушел. Его ноги заметно дрожали на ветру, но даже так, даже по половину голени в снегу он сделал шаг навстречу, так осторожно протягивая руку. Он мог в неё вцепиться из вредности, мог, но не хотел, оставаясь стоять так. Оставляя на лице косую улыбку без капли радости в глазах.       — Да, сиртс, ты моя ответственность. — прозвучало на удивление прямо, стойко, а зелёные глаза мигнули в наступающей тьме. Страх оттуда исчез, унесённый хлопьями снега, сбитый темными кудрями. — И ты не мой слуга, ты мой друг. Я виноват перед тобой, несомненно. Хоть голову мне отсеки, ты же знаешь, что игла только так переломится.       И в этом был вызов. Он видел в худом лице небывалую уверенность, тот взгляд, что увидел в их первую встречу, когда пришлось явить себя свету. Так и говорил: отсеки, попробуй, оно же решит твои проблемы. Тогда он позволил схватить себя за ворот и точно также был готов, что ударят.       Герхард уже тогда знал, что если ударит, то тем же ему не ответят. Если он правда захочет разорвать их сделку, — найох сам принесёт ему сакр и подставит шею. Не потому что он красиво жертвует собой, этой жертвы на алтарь какого-нибудь божка в его взгляде нет, но там есть другое. Смирение и, словно вековая, усталость.       Честно, каджк бы принял этот вызов. Принял бы его от любого, но не от Алена. В отличие от него, он сейчас подумал о доме, о том, как на него посмотрит Айртон, что сделает Стефан. Что будет с Даниэлем, если тот проснётся и не найдет брата. Он сам не сможет ни о ком позаботиться, он сможет отсечь колдуну голову, получить свою свободу и сбежать. Заботиться о них всех — нет.       А смотрящий мог, он постоянно заботился, даже говоря такие ужасные слова, давая ему такой выбор. Возможно, уже знал, что откажут и это совсем не опрометчиво.       Только в глазах его не было веры, ни во что её не было. Там была эта нелепая забота и готовность принять. Поэтому для него тут и выбирать было нечего.       Вместо голоса, вместо слов вылетает сдавленный вздох и он опускает голову, пытаясь собраться с силами. Но от него и не ждут подтверждения вслух, потому что Ален уже обнял его, аккуратно поднимая руки на спину, прижимаясь головой к груди и позволяя ещё раз вдохнуть.       Вдохнуть и потеряться, от нелепого жжения в глазах, что застилает хуже бури, от болящих рёбер и каждого режущего всхлипа.       Он снова маленький в руках отца, который гладит его без напора по спине и совсем не вычитывает, только повторяет:       — Цавт танем. — удивительно, но найох говорит то же самое. Будто знает, о чем он думает, слышит его мысли, понимает его чувства. Просто обнимает, гладит по спине, успокаивает и позволяет разрыдаться.       Герхард уже большой, на голову выше этого несуразного, глупого колдуна.Так, что и сгребает его руками легко, прижимая ближе. С ним спокойно. И ведь он правда находит покой, с каждым его жестом находит. Может он и подменыш, может он и не такой, как этот Стефан, но любим, всё ещё любим.       И ему не надо быть ничем большим, его принимают без остатка. Ален мягко воркует и запускает пальцы в волосы, перебирая, убаюкивая горе. Он не может злиться, он чувствует себя нелепо, такой огромный, но сжавшийся изнутри.       — Поверь, он не хотел тебе зла. — звучит внезапно в воздухе и повисает дымом. Ему нужно время, чтобы понять, о чём именно речь. Но ведь понимает, знает, бессильно кивает головой.       По глазам видел, что Юханссон вовсе не злой дух, в его взгляде теплилась такая наивная, мягкая любовь. Ко всему, абсолютно ко всему, что его окружает и в особенности к сидящему рядом с ним найоху. — Я знаю. — знает, что не жестокий, знает, что не хотел ранить. Но ранил, попал по самому больному, вскрыл его шрам на шее.       Всё же, это лучше, чем врать и молчать о том, кто он такой. Даже без этого разговора смотрящий бы, как не говорил, но рано или поздно понял что же с ним не так. А сейчас у них есть шанс поговорить, обсудить это, решить. Решение это было лучше, чем бесконечное молчание.       Ален правда любил без остатка.       — Давай в дом, ты замёрзнешь ведь. — прорезает воздух своей заботой, заставляет вытирать слёзы на щеках, а сам ведь трясётся уже на ветру. Протянул руку в самом центре бури, опять. — Я с тобой, сиртс, я с тобой.       Ему не нужно было подтверждение, но оно растопило сердце окончательно и он понял, что готов вернуться назад. Готов рассказать правду. Только опять, в очередной раз, вместо слов выходит несуразица и лёгкий кивок. Надо в дом, надо домой.