Интерлюдия: в настоящем существует лишь один день

– Бабуль, ты можешь хотя бы на одно лето успокоиться и ничего не перестраивать? – я растеклась по столу, умоляюще протянув руки к бабушке. Отчасти – из-за жары, отчасти хотелось вызвать побольше жалости, чтобы она хотя бы отложила свои планы: на то, что бабуля действительно все отменит, надежды на самом деле не было. Эта женщина – мастерица в части организации досуга, после которого хотелось умереть или сдохнуть. – Ты можешь вообще ничего не делать, я сама справлюсь, – отрезала она. И губы поджала, и руки как будто пытается убрать – ну артистка. Не знала бы ее – точно бы подумала, что обидела. – Мы сколько лет живем без веранды, с чего вдруг необходимость в ней возникла? – я не подала виду, что меня немного задела ее реакция. Совсем чуть-чуть. – С того, что я умру, и вся эта халупа тебе останется, – от этих слов я закатила глаза: ну сколько можно об одном талдычить. В бабуле энергии и здоровья столько, что она переживет еще и моих внуков, а все туда же. – Не корчи мне тут рожу! Мне не надо, чтобы ты потом думала, как тут все поднимать. И не надо, чтобы ты потом в столицах своих забыла, как молоток в руках держать да за швейной машинкой сидеть. – Я скорее забуду, как шнурки завязывать, – пробурчала я про себя: я, конечно, благодарна бабуле за то, скольким разным вещам она меня учит, но меня бы устроила и обычная бабушка, готовящая кацу с рисом. Вместо этого я каждый год и строитель, и садовник, и закройщица, и швея, и много кто еще. А летние каникулы нужны для отдыха, для купания в речке, для фестиваля фейерверков, в конце концов. Мне нужна еще одна попытка: – Можем хотя бы перенести эти твои мероприятия на день или два, м? Если бы… – Если б у бабушки был член, она была бы дедушкой, – сказала как отрезала. И как прикажете отвечать на такое? – Завтра Саори приезжает, – неохотно признаюсь, уже заранее зная, чем мне это грозит. Ну вот, уставилась на меня как на неразумную букашку. Когда-то бабуле очень нравилась Саори, ведь благодаря ей я из чумазой пацанки эволюционировала в прекрасную юную леди. Но она, к сожалению и вдобавок ко множеству ее достоинств, еще и ужасно глазастая. Оттого и поняла, что я влюблена в соседку, еще раньше меня самой. С тех пор у нее немного смешанные чувства к Саори, если так можно говорить о моей бабушке, которая все эмоции выражает на полную и к тому же испытывает трудности с оттенками чувств. Ей обычно или точно нравится, или вообще не нравится, как будто это не я подростковый возраст переживаю, а она вместо меня. – Хорошо, пару дней погуляй с девочкой, – протяжно вздохнув, процедила она, как будто сделала одолжение. Но бабуля выдала себя, когда я начала ее обнимать и целовать в щеки – засияла как в майский день, хотя тут же попыталась напустить на себя серьезный вид: – Показывай, что завтра наденешь. Подпрыгнув на месте, я тут же ломанулась в комнату: меня уговаривать не придется. Недавно в журналах увидела, что в моду возвращаются джинсовые комбинезоны и яркие футболки, поэтому с выкройками мудрить не пришлось – просто перешила старые джинсы и обрезала футболку, которую делала прошлым летом. – Ну как? Круче, чем в любой столице делают, скажи? – я показала свое творение со всех сторон, стараясь позами выгодно оттенить все достоинства и скрыть все кривоватые строчки по бокам. Всю ночь шила, так что неудивительно, под конец у меня уже самой глаза в разную сторону смотрели, не то что швы. – Нашла с чем сравнивать: в столицах сами ничего не могут, а ты – моя внучка, так что обречена быть швейным гением. Фотокарточку сделай, добавишь в свое портфолио, когда на модельера поступать будешь. Соседский мальчишка давно, лет пять назад, назвал меня “в жопу поцелованной”. Оказалось потом, что услышал от родителей. Я ему, конечно, прописала профилактических поджопников, но оспаривать эти слова не собиралась. Да, бабуля меня гоняет и заставляет заниматься разными полезными, по ее мнению, занятиями, но сомневаюсь, что хоть один ребенок в этой богом забытой деревеньке получает столько же поддержки любого их решения и утешения, сколько достается мне. До сих пор помню, как бабуля орала на весь двор: “Да, поцелованная, и что? Это чтобы ты не смела соглашаться на меньшее! Чтоб никакой обоссанный мальчишка из этой дыры не щемил тебе в соулмейты!” Повезло, что соседи считают ее только чудачкой: по словам бабули, если (нет, когда) я отсюда уеду, мне не стоит вообще говорить о том, что она считает соулмейтов чушью. А в мелкой деревеньке посреди нигде всем все равно на то, что говорит какая-то женщина. Хотя бабуля говорит, что это только сейчас так, а раньше все было хуже, но я этого не особо помню. Если верить ей, то моя мать не просто однажды ушла – ее забрали и увезли в какой-то черной машине за то, что она оказалась одна. Может, поэтому соседи и не спорят с бабулей: если все это правда и они правда это видели, у кого угодно будут сомнения в том, такая ли классная идея соулмейтов. А я и не знаю, что хуже: то, что моя мать меня бросила, или то, что ее у меня отняли. Но я обычно не думаю о таких вещах: важно то, что мне с бабушкой хорошо сейчас, и вообще у меня полно реальных забот. Например, как сторговаться с бабушкой на отсрочку в еще пару дней. Или же куда потащить Саори в ее первый день приезда. Для приличия я не несусь к ней домой сразу же, завидев с утра знакомую машину. Наверняка ей хочется пообщаться с родителями, ведь для этого обычно студенты приезжают домой, ну, я так думаю. Если бы я жила и училась в столице, единственным человеком, способным меня заманить снова в эту глушь, была бы бабуля. Из большого чувства вежливости и уважения к их семье я умудряюсь дотерпеть аж до вечера, и тогда Саори сама (!) стучится нам в калитку. Заставляю себя замедлить шаг, чтобы не нестись, как какая-то шавка к ноге, а будто бы не знаю, кто к нам пришел. Но, когда я отперла калитку и увидела ее в полный рост, настоящую, прямо передо мной, то уже не смогла удержаться и подскочила от радости. И – какое облегчение – она подпрыгнула тоже с широкой улыбкой и тут же крепко обняла меня. – А… ты давно здесь? – все слова вылетели, но сказать что-то надо, и я буду нести банальщину, лишь бы не было этой неловкой тишины и она не догадалась, что со мной происходит на самом деле. – С утра уже, – улыбнулась Саори, разглядывая меня с головы до ног. Как удачно, что я весь день не снимала свой новоизобретенный образ: ей точно нравится, я вижу. Я ни с чем не перепутаю эту улыбку с милым прищуром – Ты опять выросла? Скоро меня обгонишь. – Ничего, зато тебе будет не жарко в моей тени, – тряхнув волосами, кокетливо заявляю я и радуюсь, как маленькая, ее смеху. Широким жестом приглашаю ее внутрь, мысленно молясь, как бы бабуля ничего не сказанула. Не хочется позориться перед Саори тем, какие мы деревенщины, а бабушка, к моей досаде, не испытывает никакого стыда перед городскими. Но все обходится: Саори, как всегда, само очарование, и бабуля вполне гостеприимно ее принимает, задавая всякие вопросы, которые задают только взрослые – про учебу, про транспорт в Токио, про цены и всякое такое. Я же с нетерпением подергиваю ногой, смотря на бумажный пакет в руках подруги. Она же, заметив мой взгляд, снова смеется: – В гости с пустыми руками не приходят, – задорно объявляет она, доставая из пакета целую коробку пирожных – тех самых, которыми она угощала нас с Фуми в самом начале нашего знакомства. Сердце сейчас точно выпрыгнет из груди: она помнит даже о такой мелочи, это ли не любовь? Но на этом сюрпризы не заканчиваются, и она достает еще один небольшой пакет, а в нем какая-то очень крутая ассиметричная юбка – такого кроя я не встречала ни в одном швейном журнале и едва ли могла бы сама повторить. Надеюсь, это считается нормальным поводом вешаться на шею другой девушке, ведь я уже обхватила руками и почти ногами Саори, которая все пытается что-то сказать. Милая, ты можешь ничего не говорить вообще, мне одного твоего присутствия уже достаточно. – Я долго думала, что именно тебе взять, ты у меня и так модная, – она сказала “у меня”, я сейчас точно умру от остановки сердца. – Решила попробовать что-то, что тебе будет сложно сшить. Верх можем подобрать у меня, если нужно. Я решительно прерываю ее попытки оправдаться: ни к чему мне расшаркивания, если можно примерить эту красоту уже сейчас. Вдобавок я прекрасно знаю, как стилизовать юбку и сразить Саори наповал. Закончив переодеваться, я эффектным движением распахиваю ширму и походкой, которую видела у моделей по телевизору, направилась прямо на кухню, где сидят бабуля и Саори. Под оглушительные аплодисменты и одобрительные вопли я показываю себя со всех сторон, зная, что сейчас я звезда топ-уровня. Хах, шучу, разумеется. Но в глазах Саори я действительно вижу особенно теплое выражение, которым она одаривает меня чаще, чем я могу выдержать. – Все, звезда, иди чай неси, – полушутливо-полуворчливо гонит меня бабушка: явно заметила, что я слишком уж наслаждаюсь моментом. Пока я вожусь с заварником и чашками, слышу, как она за моей спиной отчитывает Саори: – Нечего ей такие подарки таскать, куда она их тут носить-то будет? Курей пасти в таком виде да баранов очаровывать? Саори лишь смеется, думая, будто это обычная стариковская вежливость – отговаривать от траты денег вместо благодарности за подарок. Она плохо знает мою бабулю, которая обычно не трудится быть вежливой. Я кошусь из-за плеча и, пользуясь тем, что нахожусь за спиной Саори, пытаюсь сигнализировать бабушке, чтобы она замолкла. Мне не нравится, что та, кто всеми руками выступает за то, чтобы я выделялась, внезапно заявляет, будто мне не стоит этого делать. Бабушка прикидывается, что не замечает моих гримас, но напоследок коротко зыркает на меня, да так внушительно, что теперь я даже не решаюсь вклиниться и что-то возразить. Вместо этого выставляю все на стол, открываю коробку с пирожными и придвигаю поближе к бабуле – надеюсь, хоть это ее заткнет. – Ешь сама, – шепчет мне Саори, заговорщицки подмигнув. Мне кажется, это относится не только к пирожным: – Ты же так их любишь, а я не могу удержаться от того, чтобы побаловать мою младшенькую. Очень, очень сильно надеюсь, что красноту моих щек можно списать на то, что чай горячий – я даже нарочито дую в чашку, чтобы притвориться, что дело именно в этом. – Надолго ли приехала? – ладно, сейчас я даже благодарна бабушке. Она очень удачно влезает в разговор, когда у меня мозг коротит и не желает выдавать хоть что-то членораздельное из-за того, что Саори очень уж милая. – В этот раз на неделю, – Саори говорит это, отводя от меня взгляд. Наверное, это даже хорошо – ей не так видно моего разочарованного лица. С тех пор, как она стала студенткой, то летом неуклонно приезжала на целый месяц, причем однажды она прямо сказала, что хочет увидеться именно со мной (это было ровно два года назад, у меня все записано). – Мое первое распределение будет через неделю. Если закончится ничем, то вернусь, если наоборот… Черт, а она нервничает. И я нервничаю за нее, и с ней, и из-за нее. Многие находят свою пару в первые три года, поэтому Саори есть о чем волноваться, как и мне. Если быть честной до конца, я готова признать существование соулмейтов, если моей родственной душой окажется Саори. Бабуля говорит, что родственные души распределяют как ни попадя, но что, если и правда есть люди, предназначенные друг для друга? Тогда, плохие новости для Саори и хорошие для меня: ей придется подождать семь лет. – Ни к чему трусить из-за какого-то камешка, – бабуля решает поддержать ее в своей сварливой манере. И, разумеется, как она могла удержаться от того, чтобы высказать свое непопулярное мнение. – Я всю жизнь прожила с каким-то пердуном и только облегчение почувствовала, когда он наконец умер. Мамке Нобары тоже определили какого-то задохлика, который не в состоянии был семью тянуть. Так что молись, девочка, чтобы тебе никого не назначили. Глядишь, сама дорастешь до того, чтобы выбирать. Саори усмехается, принимая эту неуклюжую поддержку, но не принимая мнение. Меня это неприятно колет: неужто она и впрямь надеется на милость этой каменюки и совсем-совсем не думает о том, что ее соулмейтом могу быть я? Да даже не соулмейтом, я могу быть ее выбором, осознанным выбором, избранницей, как писали в старых романах. – Некоторым приходится по куче лет ждать родственную душу, так что особо не парься, – пробормотала я. Как хорошая подруга, честно пытаюсь как-то ее поддержать, а как влюбленная по уши дура хочу внушить ей, что порой стоит подождать. И через силу выдавливаю: – Я буду ждать тебя здесь в любом случае. Хотя я смотрю прямо себе на ладони, сперва почему-то чувствую ее руку, а только потом вижу, как она сжала мои пальцы, тихо поблагодарив. – Я бы хотела предупредить тебя пораньше, но тут ни связи нормальной, ни интернета, сама знаешь, – с сожалением добавляет Саори. Она права, у меня даже сотового и компьютера нет, потому что в эту дыру до сих пор не удосужились провести нормальную связь. Но все равно обидно, что узнаю обо всем вот так. – Если у меня появится соулмейт, я обязательно привезу его знакомиться с тобой, – добавляет она более задорно, и я в ответ смеюсь – смешно, что Саори думает, будто эта фраза должна меня утешить. Она протягивает руку через стол, чтобы погладить меня по голове – почему-то ей нравится так делать, постоянно по поводу и без повода Саори гладит меня по волосам. Мне кажется, это потому что она точно относится ко мне не так, как к другим, по-особенному. Может, я и правда влюбленная дурочка, но я наблюдательная влюбленная дурочка. Больше темы родственных душ мы не касаемся, ведь она по-разному неприятна для всех присутствующих. Вместо этого мы слушаем истории Саори о Токио, сплетни бабушки о соседях, а еще договариваемся взять Фуми и пойти воровать яблоки у Ямагучи – у них безумно сладкие яблоки, хоть и мелкие. Неделю я прожила так, будто это наша последняя неделя – наверняка что-то чувствовала. Саори уехала, но не вернулась на следующий день и на день после него. На третий день я решила самостоятельно убить в себе надежду и постучалась в дом ее родителей: они иногда ездят в соседнее село, поближе к центру префектуры, и там звонят дочери. Через какое-то количество времени, по ощущениям – уже через секунду, я уже лежала в своей комнате и кричала в подушку. Мне хотелось заглушить свои вопли, будто с ними я заглушу боль, но и звук все равно прорывался, и легче не становилось. Просто вдобавок ко всему стало трудно дышать. Вот так выглядит жизнь без Саори – оглушающе, без воздуха, с одной только разрывающей на части тоской. Даже не знаю, на что я надеялась, как ни крути, просто влюбленная дура. Саори наверняка сейчас счастлива и думает только о своем свежеиспеченном соулмейте да о том, как со всеми его познакомит. Она явно захочет и меня ему представить, ведь в конце концов я всего лишь деревенская соседка, мелкая девчонка, с которой когда-то общались раньше, а теперь можно весело провести месяцок летом. Сейчас я лишь один из двенадцати месяцев в году, лишь одна двенадцатая ее жизни. Теперь же у нее есть человек, который займет каждый чертов месяц в ее году, ее жизни, ее сердце. А она так и останется моими двенадцатью из двенадцати, моей весной, зимой, летом и осенью. От этого становится унизительно и хочется кричать еще больше, но горло уже сдавливает. Грохот сдвигаемой ширмы был едва ли не громче меня самой, но я даже не вздрогнула – на то, чтобы испугаться, нужны какие-то нервы, а они внутри меня уже разорваны в клочья. Бабуля даже ничего не спрашивает – судя по тому, что в последнее время она меня по делам особо не гоняла, уже давно обо всем догадалась. Она просто садится на кровать и укладывает меня головой себе на колени, ритмично похлопывая по спине. Бабуля так делала, когда я истерила, будучи совсем маленькой, и, как ни странно, сейчас это опять срабатывает почти мгновенно. Пусть слезы и не высохли, но хотя бы перестали душить. – Нашла из-за кого плакать, – как всегда ворчит и делает вид, будто ничего такого не случилось, но я слышу, как ее голос дрожит тоже, и от этого хочется реветь еще сильнее. – Если человек настолько глуп, что не по своей воле выбирает тебя, а следует чьей-то указке, то он тебя недостоин, слышишь меня? Хорошенько запомни, тот, кто надо, ни за что от тебя не откажется. Так что сегодня поплачешь, завтра погрустишь, а послезавтра гордо поднимешь голову и пойдешь дальше. Найдем тебе кого получше. Смех разобрал от этих слов – дурацкое состояние, когда то ли рыдаешь, то ли хохочешь от нелепости. – Я никого искать н-не буду, – заикаясь от слез, выдавливаю из себя. По легкому движению руки чувствую, как бабуля пожимает плечами: – И то хорошо. К чему утруждать себя, перед тобой и так будут штабелями валиться что поклонники, что поклонницы. А ты знай сиди, выбирай. Нет, она не поняла: я уже выбрала. Внезапная мысль пронзает меня, и я замираю, уставившись на заваленный ручками и тетрадками стол прямо передо мной. Я могу выбирать, потому что меня растила бабушка, позаботившаяся о том, чтобы мне не промыли мозг этими соулмейтами. Саори же явно едва ли задумывалась о такой штуке, как выбор. Большинство людей не разрешают себе влюбляться до того, как встретят соулмейта, да даже если влюбляются, то не станут действовать. Я и сама не решалась сделать первый шаг не потому, что трусиха, а потому, что так не принято: даже если мои чувства взаимны, Саори с большой вероятностью все равно бы мне отказала, предложив дождаться распределения. Из этого напрашивается простой вывод: мне всего лишь надо дать Саори понять, что соулмейты – это выдумка и ей не надо всю жизнь провести с человеком, которого она встретила вчера. В том, что родственные души точно бред, я теперь убедилась до конца. Если есть соулмейты, то моих чувств не существует, то моя бабушка – идиотка, которая не понимала своего счастья с дедом, тем самым ублюдком, что бил ее и маму. Выходит, из-за чьей-то сказочки о родственных душах я осталась без матери и без любимой девушки. Черта с два я разрешу с собой так поступить. У меня будет план действий, и я обязательно верну все так, как должно быть: найду свою мать и раскрою глаза Саори. А пока что мне нужно побольше информации. Громко шмыгнув носом напоследок, я сажусь прямо и, глядя бабуле прямо в глаза, почти требую: – Расскажи о том, что случилось с мамой.