Часть 1. Вижу цель — не вижу препятствий 🎯

      Сто раз себя спрашивала: и зачем я согласилась на эту авантюру? Дома не сидится, видите ли, в законный выходной! Теперь вот приходится торчать в этом ресторане и ждать, когда новоиспечённый бойфренд соизволит явиться на наше «свидание». Громко сказано, конечно. С одной стороны, по всем правилам опаздывать должна я — женщина всё-таки. С другой — я никому ничего не должна. Но и сидеть тут весь вечер, дожидаться этого идиота, я тоже не нанималась.     Я снова глотнула виски — тот самый стакан, заказанный полчаса назад, — и с удивлением обнаружила на дне лишь лёд. На стекле остались разводы от ярко-красной помады. Заправила прядь за ухо, откинула голову, облизнула губы. Потом взяла телефон.    21:37.    Тридцать семь минут тянулись, как каторга. Я больше не могла тут сидеть: в этом душном зале, в этом дурацком розовом платье, с этой боевой раскраской на лице и, главное, с очередным пустым бокалом!    — Девушка! — я вскинула руку, подзывая официантку, и уронила локоть на стол. — Повторите, пожалуйста.    Она посмотрела на мой стакан, сунула блокнот в карман, машинально заправила выбившуюся прядь за ухо и улыбнулась:    — Не подскажете, — голос у неё оказался неожиданно приятный, бархатный, а щёлканье ручки действовало почти гипнотически, — что именно вы заказывали?    — Виски. Просто виски.    Потому что ждать этого «криминалиста» без алкоголя я больше не в состоянии. Предупредил бы, что задерживается, — я бы и вышла на час позже. А теперь сиди тут, гадай: то ли он в аварию попал, то ли просто решил, что я лохушка, которая повелась на парня с сайта знакомств.    Официантка что-то пробормотала, снова вытащила блокнот, пару секунд в него тупо смотрела, а потом убрала обратно и перестала щёлкать ручкой.    И тут меня будто током ударило — я словно проснулась.    — Одну минуточку, — улыбнулась она, но как-то натянуто. Догадалась, видимо, что я тут уже час кукую в одиночестве. Что жду того, кто игнорит звонки и сообщения, будто специально. Вариантов, по сути, два: либо он реально пострадал и телефон разбился, либо я просто повелась на развод. И чем дольше я сижу, тем больше понимаю: второй вариант что-то слишком реалистично выглядит.    Серьёзно, какой идиот сам предлагает встретиться и сам же опаздывает?    Я отодвинула пустой стакан подальше. Напоминание о том, что я уже почти час тут сижу. О том, что я дура. Красивая, нарядная, с причёской и маникюром, но дура. Потому что умная женщина ждёт пятнадцать минут и уходит. А я сижу уже сорок. И заказала второй бокал. То есть окончательно признала, что никуда не тороплюсь, что готова сидеть тут хоть до полуночи, лишь бы дождаться этого... этого...    Кстати, а как его назвать? Бойфрендом язык не поворачивается — мы же даже не виделись ни разу. Парнем с сайта знакомств — слишком длинно. «Криминалистом» — это он сам себя в шутку так назвал, когда я спросила, кем работает. Я тогда ещё подумала: надо же, какой «смешной» и интересный человек. Ага, интересный. Сколько ещё девушек слышало эту гениальную шутку?    В зале стало как-то душно. Или это мне казалось от злости? Я дёрнула ворот платья, хотя оно и так было с открытыми плечами, больше некуда. Посмотрела на соседние столики. Там, где сидела та счастливая парочка, теперь было пусто — ушли, наверное, домой, обнявшись под дождём. А за другим столиком компания молодых людей громко смеялась, чокалась пивом, кто-то показывал что-то в телефоне. Нормальные люди, встречаются, общаются, радуются жизни. А я сижу как сыч, жду принца, который, видимо, в другом замке застрял. Ну или же мышку, что должна в скором времени попасть в мышеловку.    Официантка принесла второй стакан. Поставила передо мной.     — Может быть, предложить вам что-то из горячего или, может быть, десерт? У нас сейчас новое меню, и кондитеры добавили очень интересные десерты — рекомендую попробовать.    Я лишь мотнула головой. Какая еда, когда внутри всё кипит от злости? Она понимающе кивнула и ушла, бесшумно ступая по мягкому ковру. Хорошие тут работники, вышколенные. Не лезут с расспросами, не пялятся, не шепчутся за спиной. Или просто делают вид, что не замечают одиноких женщин с пустыми глазами. Ха-ха.    Я взяла новый стакан. Виски было то же самое, что и в первый раз, но вкус почему-то казался горче. Или это настроение такое? Я сделала глоток, потом ещё один. Лед приятно холодил губы. Посмотрела на дверь. Там по-прежнему никого.    Меня очень раздражает, когда люди опаздывают на встречи. Особенно без предупреждения и обоснованных причин. Особенно на такие важные. Лично для меня эта встреча очень важная. Даже важнее чем для него, это я знаю наверняка. Хотя, я уже слишком хорошо его узнала, и, наверное, в моей ситуации странно этому удивляться — он никогда не следит за временем. А еще у него дома нет часов.    Я отпила ещё виски. Второй стакан таял быстрее первого. Или я пила быстрее? Наверное, и то и другое. Голова начала приятно кружиться, злость потихоньку уходила, сменяясь какой-то тупой покорностью судьбе. Ну не пришёл — и ладно. Значит, не судьба. Значит, вон та парочка, что ушла, — это судьба, а мы с моей зарплатой — нет. Господи, что за бред я несу...    Но внутри всё равно свербело: а вдруг? Вдруг он сейчас в реанимации? Вдруг его сбила машина, и он лежит без сознания, а в кармане разряженный телефон? Вдруг я тут сижу и злюсь, а он там... Нет, не надо об этом. Не надо накручивать себя ещё и этим.    Телефон зажужжал. Я несильно этому удивилась, но мне было очень интересно, кто мог сейчас мне написать. Он вряд ли, начальник по работе тоже. Больше я не с кем тесно не общаюсь...    Как я и думала, это был не он и уж тем более не начальник по работе. Это было сообщение от моей, так скажем, подруги и по совместительству соседки по подъезду. «Встретились уже?». Сначала удивилась, почему она мне написала, а потом вспомнила, из-за кого я вообще придумала идею с рестораном. Я закатила глаза. Лея, Лея, если бы ты знала, где твоя соседка и с кем она тут «знакомится».     Я наклацала короткое, возможно раздражённое «Нет» и отложила телефон. Написать бы ему, что ли? Ну её, эту гордость. В конце концов, я имею право спросить, где он. Мы же договаривались. Я не навязываюсь, не требую отчёта за каждую секунду, просто мне нужен он. Его присутствие.    Открыла переписку. Набрала: «Ты где?» Посмотрела на это сообщение. Коротко и ясно. Без смайликов, без точек, без намёков на обиду. Просто вопрос. Подумала секунду и нажала отправку.    Сообщение улетело. И сразу же — он в сети. Но мое сообщение не очень-то его привлекло. Может подумал, что кто-то другой написал? Бывшая, например?     Ха-ха-ха.     Мне пора переставать себя накручивать по поводу этого парня.    Я поставила телефон экраном вниз, чтобы не видеть эту дурацкую пустоту. Сделала большой глоток виски. Стало теплее и чуть спокойнее. Хорошо, что я заказала второй. Плохо, что придётся заказывать третий, если он не появится в ближайшее время. А он, судя по всему, не появится.    В зале стало тише. Компания молодых людей тоже ушла, оставив после себя гору пустых бутылок и растрёпанное настроение. Теперь кроме меня за столиками сидели только двое: какой-то мужчина в углу с ноутбуком, который пил кофе и стучал по клавишам, и пожилая пара, которая молча ела ужин, изредка перекидываясь словами. Тишина, спокойствие, уют. Для кого-то, наверное, романтика. Для меня — пытка.    Я хочу домой.    Я посмотрела на часы. 21:50. Пятьдесят минут. Пятьдесят минут моей жизни, которые я уже никогда не верну. За это время можно было сделать маску для лица, посмотреть серию любимого сериала, почитать книгу, в конце концов, просто полежать в ванне с пеной. А я сижу здесь, в этом дурацком ресторане, и жду человека, который обламывает нашу встречу.   Я допила виски почти до дна. Остался только лёд и пара глотков янтарной жидкости. Надо растягивать, потому что если я сейчас допью, придётся заказывать третий, а это уже перебор. Свидание с самой собой в разгаре, называется.    Я откинулась на спинку стула и закрыла глаза. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Успокоиться. Взять себя в руки. Не раскисать. В конце концов, ничего страшного не случилось. Просто парень не пришёл на свидание. С кем не бывает? Бывает и хуже. Гораздо хуже.    Я открыла глаза. Посмотрела на пустой стакан. Потом на дверь. Потом на часы.    22:00.    Ровно час.    Я жду его уже час.    И больше не буду.    Я уже собралась уходить. Даже кошелек достала, чтобы расплатиться за виски и навсегда вычеркнуть этого криминалиста из своей жизни. Краем глаза я еще раз глянула на экран телефона — ни звонков, ни сообщений. Ноль. Пустота. Двадцать первый век, люди умудряются отвечать даже в лифтах и в метро, а этот «специалист» просто испарился. Я представила его физиономию и то, как я сейчас эффектно выйду, оставив на столе только пустой стакан и презрительную записку. Уже мысленно подбирала слова. Что-нибудь едкое, но не пошлое. Чтобы запомнил надолго.    И тут...                                          

***

   В комнате пахло молоком, сухими травами и тонким ароматом цветущей сливы — ветка стояла в узкой вазе на столике у окна. Люмин любила этот запах. Он напоминал ей о Ли Юэ, о шумных улицах Гавани, о том, как они с братом когда-то впервые увидели этот мир — яркий, шумный, живой. Как после долгой разлуки они путешествовали заново, наверстывая упущенное, когда перед молодой Люмин был целый мир: Мондштат, Инадзума, Ли Юэ, Натлан... Все регионы Тейвата были ей подвластны.    Сейчас же её мир сузился до размеров этой комнаты.    Она сидела на широкой кровати, поджав под себя ноги, и смотрела на сына. Малыш не спал — он лежал на спине, раскинув ручки в стороны, и сосредоточенно разглядывал что-то над собой. Люмин проследила за его взглядом и улыбнулась: над ним покачивалась веточка, которую подарила Ху Тао — памятная ветка из ярко-красных цветов с её шляпки, подаренная Люмин на праздник Морских фонарей. Ребенок тянул к ней пухлые ладошки, но пока не доставал.    — Нравится? — шепотом спросила Люмин, наклоняясь к нему. — Красивая, да? Тетя Ху Тао говорит, что это на удачу. А знаешь, кто еще дарил тебе подарки?    Она протянула к нему руку, чувствуя знакомое тепло маленьких горячих ладошек. Ребенок сразу же прильнул к ней, обхватывая руками её указательный палец, и довольно засопел. Люмин прикрыла глаза. В последнее время она часто ловила себя на том, что говорит с ним обо всем подряд. О том, что видела, о том, кого встречала, о тех, кто, возможно, никогда с ним не встретится.    — Дядя Чжун Ли обещал подарить тебе настоящую нефритовую погремушку, — продолжила она, мерно покачиваясь. — Говорит, традиции надо соблюдать. А дядя Венти... ну, он обещал спеть. Ты только не слушай его слишком много, а то он поет такие песни, от которых даже камень заплачет.    За окном начинался дождь. Мягкий, инадзумский дождь — не сразу резкий ливень, а тихая морось, от которой воздух становился влажным и прозрачным. Капли стекали по стеклу тонкими дорожками, и в комнате стало еще уютнее.    — Ну вот, — вздохнула она, поглядывая на окно, — дождь начинается. Как же твой папа теперь вернется домой?    Они оказались в Инадзуме неспроста. У Чайльда, как у действующего Предвестника, здесь была командировка. А бросать свою девушку одну с новорожденным ребенком в Снежной, со своей шумной семьей, ему не очень хотелось, поэтому он вежливо попросил у своего давнего друга Аято возможность пожить две недельки в их с сестрой имении. Долго упрашивать не пришлось — Аяка очень хотела увидеть маленького сына Путешественницы.    Малыш согласно крякнул, будто разделяя мамино беспокойство, и сильнее сжал ее палец. Люмин рассмеялась — тихо, чтобы не нарушить вечернюю тишину.    — Ты прав, — шепнула она, касаясь губами его лба. — Папа справится. Он у нас сильный. Помнишь, я рассказывала, как он превращается в такого огромного страшного монстра с маской! Но на самом деле он добрый. Очень добрый. Особенно с нами.    За окном дождь усилился, но в комнате было тепло. Люмин откинулась на подушки, устраивая сына поудобнее у себя на груди. Она смотрела, как веточка от Ху Тао мерно покачивается от сквозняка, и думала о том, как быстро все изменилось. Еще недавно она носилась по Тейвату, сражалась с богами и чудовищами, распутывала заговоры. А теперь ее главное приключение — успеть поймать момент, когда сын впервые перевернется на животик.    Она задумчиво глядела в потолок — иногда она скучала по тем временам. По дорогам, по ветру в лицо, по новым местам. Сейчас, её жизнь сильно изменилась — она мать. Лет 8 назад она бы и не подумала, что родит, еще и от Тартальи. Для неё это был шаг во что-то кардинально новое и странное, что она в ближайшее время вряд ли начнёт осознавать.     Ребенок, убаюканный ее голосом и стуком сердца, начал засыпать — глазки слипались, хватка на пальце ослабевала.    Дождь за окном всё так же мерно барабанил по карнизам, создавая идеальный белый шум, под который так сладко спалось малышу в теплой инадзумской кроватке. Путешественница уже почти задремала сама, погружённая в это состояние полусна-полуяви, когда внезапно тишину комнаты разорвал громкий стук в дверь.    — Травяной чай!    Дверь с грохотом отъехала в сторону, и в комнату пушечным ядром влетела Ёимия. Рыжеволосая обладательница Пиро глаза Бога сияла улыбкой, словно за её спиной только что взорвался особенно удачный фейерверк, а в руках она держала поднос, на котором угрожающе покачивались чайник и три кружки.    Люмин подскочила на месте, сердце ушло в пятки. Она резко зашипела, прижав указательный палец к губам и расширенными глазами, указывая на спящего сына.    Ёимия замерла на полуслове, смешно округлила глаза и замерла в позе статуи, даже поднос перестал раскачиваться. Через секунду до неё дошло, и она заговорила театральным шёпотом, от которого любой актёр пришёл бы в ужас:    — Травяной чай, — прошептала она так, что, наверное, в соседнем крыле дома услышали, но потом сама же испугалась своей громкости и продолжила уже чуть тише: — Травяной чай... принесла. Свежий, только заварила. Слуги сказали, тв просила, а они все заняты, ну я и вызвалась, а чего им бегать, я всё равно мимо шла, точнее, не мимо, а специально зашла, потому что соскучилась, а тут дождь, и я подумала...    — Ёимия, — тихо перебила её Люмин, и в голосе слышалась улыбка. — Поднос. На стол. Пожалуйста.    — А, да, точно, — пиротехница метнулась к столу у окна, по которому всё так же барабанил дождь, и водрузила поднос на место. Чайник жалобно звякнул, но устоял.    Ёимия наконец выпрямилась, отряхнула руки и расплылась в улыбке, прикрыв глаза. Она прислушалась к шуму дождя за спиной и странно улыбнулась — как человек, который одновременно терпеть не может мокрую погоду, но обожает всё, что с ней связано. В этом была вся Ёимия — сплошное противоречие, сотканное из солнечного света и пороха.    — Спасибо, — ответила блондинка,  машинально заправив выбившуюся прядь волос за ухо, и кивнула на место рядом с собой. — Присядешь? Только тихо.    — Как малыш? — одними губами спросила Ёимия, на цыпочках, совершенно не умеющих быть тихими, пробираясь к Люмин. Каждое её движение сопровождалось каким-нибудь звуком: то пояс звякнет, то половица предательски скрипнет, то одежда зашуршит.    — Спит, — так же беззвучно ответила Люмин, поглаживая сына по спинке. — Укачало дорогой, а тут дождь... так и уснул.    — Усыплён, — понимающе кивнула Ёимия и вдруг замерла, внимательно вглядываясь в лицо мальчика. — Слушай, а он на Чайльда похож. Прям точно-точно его копия. Обидно немножко.     Люмин слабо улыбнулась, взглянув на отдыхающего сына в кроватке.     Ёимия тихо фыркнула, прикрывая рот ладонью.    Они сидели вдвоём у окна, и дождь за стеклом словно создавал для них отдельный мир — уютный, отгороженный от всего остального водяной стеной. Ёимия подлила чай в кружки, и над ними поднялся ароматный пар.    — Слушай, Люмин, — начала Ёимия, помешивая чай маленькой ложечкой, — а тебе не страшно? Ну, вот так вот... с ребёнком по всему Тейвату мотаться? А то вы — то Ли Юэ, то Инадзума, то ещё куда.     Люмин задумалась, глядя на дождевые капли, стекающие по стеклу.    — Не думаю, — честно призналась она. — Но знаешь, что страшнее? Остаться на месте. Я столько лет искала брата, столько миров прошла... если я остановлюсь сейчас, я потеряю себя. Путешественница — это мое второе имя. Чайльд говорит, кстати, что это больше звучит как клеймо. Но мне доставляет это удовольствие. Это мое призвание.     Ёимия хмыкнула, молча согласившись с красивой речью путешественницы, а потом вдруг добавила:    — А Чайльд что думает?    — А что Чайльд? — поинтересовалась она. — Мать его ребёнка, между прочим, одна из самых узнаваемых личностей в Тейвате и Великая Путешественница. Ты думаешь, что у него получилось бы запретить мне путешествовать?     Обладательница Пиро глаза Бога усмехнулась и вновь расплылась в улыбке от сказанных Люмин слов.                                          

***

   Ёимия ушла по просьбе Люмин. Путешественницу сильно клонило в сон от напряжённого дня и всех предыдущих ночей за последние две недели. То сын, то помощь в Гильдии, то прогулки. Все это очень утомляло и расходовало много энергии.     После ухода рыжеволосой девушки, она полежала еще немного, прислушиваясь к ровному дыханию сына, к шороху дождя, к далекому грому, который ворочался где-то над морем. А потом и сама не заметила, как провалилась в сон.    Люмин стояла посреди бескрайней равнины, поросшей серебристой травой. Трава эта не колыхалась от ветра — она замерла, словно время здесь остановилось. Небо было странным: ни ночным, ни дневным, а каким-то вечерним, когда солнце уже село, но темнота еще не наступила. Только тонкая полоска заката тлела на горизонте, разливая по небу оттенки фиолетового и золотого.    — Красиво, правда? — раздался голос откуда-то сбоку. — Я всегда любил это время. Сумерки. Ни день, ни ночь. Ни свет, ни тьма. Идеальное равновесие.    Люмин обернулась.    Скарамучча стоял в десятке шагов от нее, засунув руки в карманы. На нем не было ни роскошных одежд Сказителя, ни формы Предвестника — простая темная рубашка, еще темнее брюки, растрепанные фиолетовые волосы. Он выглядел очень... Очень нетипично для этого мира.    — Ты, — выдохнула Люмин, чувствуя, как внутри все сжимается от неожиданности. — Ты... как?    Он сделал шаг вперед, и под его ногой серебристая трава на мгновение вспыхнула фиолетовым, но тут же погасла.    — Не бойся, — добавил он, заметив, как Люмин инстинктивно сделала шаг назад. — Драться с тобой снова я не буду. Не сегодня. Не здесь.    — Где «здесь»? — спросила Люмин, оглядываясь. Равнина уходила за горизонт, и не было видно ни деревьев, ни гор, ничего, что могло бы служить ориентиром.    — В твоем сне, конечно. — Скарамучча пожал плечами. — Я не могу вторгаться к тебе в реальность через сон. Слишком много правил, — он фыркнул, — слишком много ограничений. А вот сны... сны — это другое. Во снах я еще могу появляться. Разговаривать. Предупреждать.    — Предупреждать? О чем?    Он посмотрел на нее долгим взглядом. В фиолетовых глазах плескалось что-то, чему Люмин не могла подобрать названия. Не боль. Не злость. Скорее — усталость пополам с усмешкой. Странное сочетание для того, кого она знала как безжалостного манипулятора. Странно для Странника.    — Ты изменилась, — сказал он вместо ответа. — Я смотрю на тебя и не узнаю. Где та Великая Путешественница, что гонялась за мной по всему Сумеру? Где та, что не боялась бросить вызов самому Электро Архонту? — Он склонил голову набок. — Теперь ты мама. Это... непривычно.    — Ты пришел ко мне во сне, чтобы оскорбить? — Люмин скрестила руки на груди, чувствуя, как внутри закипает привычная злость. — Если да, я не буду тратить на тебя время. У меня, знаешь ли, ребенок проснется через пару часов.    — Ребенок, — повторил Скарамучча, и в его голосе появилась странная мягкость. — Твой ребенок. Тот, кого ты родила от Тартальи. От этого... — он запнулся, подбирая слово, — шумного фанатика с абсурдным чувством долга.    — Не тебе судить, — резко оборвала Люмин.    Скарамучча поднял руки в примирительном жесте.    — Я не собираюсь его оскорблять. Хотя у меня есть на это полное право, по званию я всё-таки выше, чем он аж на пять номеров Предвестников.     Люмин сжала зубы, косо взглянув на когда-то своего врага. И, даже если он не враг ей сейчас, то раздражает он её точно также, как и при битве в Сумеру шесть лет назад.    — Удивительно, но я даже... уважаю его выбор. Он отказался от многого ради тебя. От карьеры, от власти, от шанса стать кем-то большим. Ради семьи. — Скарамучча помолчал. — Я никогда не понимал, как можно отказаться от амбиций ради... этого. А теперь, кажется, начинаю понимать.    Он отвернулся, глядя на затухающий закат. В сумерках его профиль казался вырезанным из драгоценного камня — острые линии, тонкие черты, и все равно что-то неуловимо человеческое.    — Я вижу разрывы, — заговорил Скарамучча. — Огромные, страшные разрывы в ткани этого мира. Они идут сверху. Оттуда, где Небеса следят за порядком. Знаешь, я решил, что Тейват... неправильный. Слишком живой. Слишком свободный. Слишком счастливый. И это нужно исправить.    — Исправить? — Люмин похолодела. — Что значит — исправить?    Скарамучча подошел к ней ближе. Теперь они стояли друг напротив друга, разделенные лишь шагом.    — Проклятие, — сказал он тихо. — Не такое, как падало на Кэнриах. Не точечное, не на одну страну. На все. На весь Тейват. Проклятие, которое коснется каждого. Которое сделает так, что люди забудут, как радоваться. Забудут, как любить. Забудут, зачем просыпаться по утрам.    — Зачем? — выдохнула Люмин. — Зачем тебе это?    — Затем, что счастливых людей трудно контролировать. Затем, что надежда — это бунт. Затем, что когда человеку есть что терять, он становится опасен. — Скарамучча говорил быстро, жестко. — Небеса не хотят войны. Они хотят тишины. Абсолютной, мертвой тишины. И они ее получат, если никто не вмешается.    Люмин смотрела на него, чувствуя, как внутри все сжимается от ужаса. Она вспомнила сына. Его маленькие ручки, его смех, его запах. Вспомнила, как он хватает ее за палец, как улыбается во сне, как ищет ее глазами, когда просыпается.    — Нет, — сказала она твердо. — Я не позволю.    Скарамучча горько усмехнулся.    — И что ты сделаешь? Пойдешь войной на меня и моего союзника?     Путешественница вдруг сглотнула, но уж явно не испугалась. С кем ей только приходилось сражаться: с Синьорой, с Сёгуном Райден, с самим Скарамуччей, и в конце концов даже со своим мужем. О каких союзниках Сказителя идет речь, если кто угодно будет слабее, чем те, кого Люмин уже побеждала.    — Ты сильна, Люмин, но в этот раз ты не настолько сильна. Никто не настолько силен.    — Тогда зачем ты мне это говоришь? — в отчаянии воскликнула она. — Чтобы я знала, что все бесполезно? Чтобы я сдалась?    — Нет. — Голос Скарамучча стал тихим и серьезным. — Я говорю это тебе, потому что ты — единственная, кто может сделать хоть что-то. Не мечом. Не магией. А просто... существуя.    Он протянул руку и, помедлив, коснулся ее плеча. Прикосновение было холодным, но не болезненным — скорее, напоминающим.    — Проклятие сильно ровно настолько, насколько сильно забвение. Абсолютно все жители Тейвата, кто бы то ни был, забудут всё. Свою семью, своих друзей, свою любовь. Свою жизнь. Никто, даже ты, не вспомнят о своей прошлой жизни. Вы начнёте новую. Новую жизнь, которая будет выгодна мне.     Люмин смотрела на него, чувствуя внутри себя очень много негативных эмоций, похожих на злость и отчаяние. Она не верила ни единому его слову, но понимала, что ничего не может сделать. Никак повлиять.     Или все таки может?    — А ты? — спросила она. — Что будешь делать ты?    Скарамучча убрал руку и отступил.    — А я буду смотреть. И ждать. — Он улыбнулся — впервые по-настоящему тепло. — Может быть, когда-нибудь, когда твой сын вырастет, он тебя найдёт. И может быть, вы воссоединитесь. Если он тебя, конечно, вспомнит.    Он начал таять, растворяться в сумерках.    — Скарамучча! — крикнула Люмин, бросаясь вперед. — Стой!    Но ее руки сомкнулись в пустоте. Только фиолетовая искра на мгновение вспыхнула перед глазами и погасла, а в ушах прозвучало тихое, едва слышное:    — Я предупредил.    Люмин проснулась оттого, что кто-то легонько дергал ее за волосы. Это прикосновение было настолько знакомым и в то же время настойчивым, что она, не открывая глаз, уже приготовилась ворчать.    Она медленно разлепила веки и увидела прямо перед собой сосредоточенное лицо... Ёимии? Опять? Та же рыжая макушка, тот же задорный изгиб бровей. Но, проморгавшись и привыкая к утреннему полумраку, Люмин с изумлением поняла, что Ёимия неожиданно превратилась в... Тарталью. Он сидел на краю кровати, глупо моргал своими небесно-голубыми глазами и не произносил ни слова. Это было странно. До жути странно.    — В моей жизни слишком много рыжих... — пробормотала Люмин севшим ото сна голосом, все еще пытаясь сообразить, почему вместо подруги она вдруг увидела мужа, и почему он смотрит на нее с таким выражением лица, словно только что выиграл в лотерею сто тысяч моры или нашел легендарный артефакт в мусорной корзине.    В следующую секунду Тарталья рассмеялся — тем самым искренним, заразительным смехом, от которого у нее всегда теплело внутри, даже когда она была на него смертельно зла. Он резко подался вперед и заключил ее в объятия, приподнимая с теплой постели так легко, будто она была пушинкой. А потом, к ее полному изумлению, вдруг подхватил на руки и поцеловал в лоб. Крепко, почти торжественно, словно ставил на ней невидимую печать.    Люмин замерла в его руках, хлопая длинными ресницами. Сонная одурь все еще туманила голову, а в висках пульсировала утренняя тяжесть, но даже сквозь эту пелену она отчетливо понимала: что-то не так. Тарталья, конечно, был любвеобильным мужем и заботливым отцом, но чтобы вот так, ни с того ни с сего, среди ночи, подхватывать её на руки, словно невесту на пороге загса... Обычно для этого требовался как минимум повод. Хорошие новости. Или очень хорошие новости. В противном случае он просто валялся бы рядом и сопел в подушку до обеда.    — Чайльд, — осторожно начала она, стараясь придать голосу строгость, хотя ее тело все еще расслабленно таяло в его хвате. — Ты чего? Удачная сделка? Что произошло-то?    Он ничего не ответил. Просто продолжал улыбаться — широко, счастливо, почти по-мальчишески, как десятилетний мальчишка, которому подарили нового щенка. В этой улыбке не было ни капли его обычной хищной опасности, ни привычного блеска авантюриста, просчитывающего выгоду. Только чистая, неприкрытая радость, от которой у Люмин самой на душе становилось теплее, несмотря на тревогу.    — Чайльд? — повторила Люмин уже с отчетливой ноткой беспокойства, хватая его за рубашку и слегка встряхивая. — Ты меня пугаешь. Ты вообще спал сегодня?     За окном медленно светало. Ночной дождь, барабанивший по стеклу, наконец кончился, оставив после себя лишь чистый, прохладный запах мокрой земли и листвы. Первые робкие лучи солнца пробивались сквозь влажное стекло, рисуя на стенах спальни золотистые дорожки, которые играли на белоснежном постельном белье. Где-то в доме уже слышались приглушенные шаги прислуги, которая готовила завтрак и грела воду для утреннего чая. Дом просыпался, но в личных покоях хозяев царила эта странная, сюрреалистичная тишина.    — Так, — строже зашептала Люмин, косясь на дверь смежной комнаты, где мирно спал их сын. Ей совсем не хотелось, чтобы их шумная возня разбудила ребенка раньше времени. — Отпусти меня! Сейчас же!     Но Чайльд словно пропустил эти слова мимо ушей. Он лишь крепче прижал ее к себе, утыкаясь носом в макушку, и вновь оставил невесомый, почти благоговейный поцелуй на её щеке. От него пахло ночным ветром, морской солью и чем-то чуждым — возможно, травами Сумеру.    — Не злись, — пробормотал он ей прямо в волосы, и его голос вибрировал у самого ее уха. — Ранний подъём — это полезно.     Но Люмин совершенно не хотелось рано вставать. Ей хотелось провалиться обратно в тепло постели, натянуть одеяло до самого носа и проспать еще хотя бы часа три. Да и вообще, сколько сейчас времени? Она попыталась выглянуть из-за плеча мужа, чтобы разглядеть циферблат старых настенных часов.    — Ещё даже солнце толком не встало, и я не... — она запнулась, прищурилась, словно видела перед собой не мужа, а совершенно незнакомого человека, а затем, выдержав напряженную паузу, продолжила с нарастающим подозрением: — Ты почему так поздно вернулся?    Улыбка с лица рыжеволосого парня резко пропала, словно ее стерли ластиком. Его глаза потемнели, став такими же холодными, как океан в шторм.    — Вернее, почему так рано? Или, точнее... — девушка закатила глаза, цокнув языком от досады на собственную путаницу в мыслях, и ткнула его пальцем в грудь. — Где ты так долго был? Полночь уже давно прошла, а ты только заявляешься и творишь непонятно что.    Чайльд слегка нахмурился, и в его взгляде мелькнула тень раздражения. Он не привык к допросам, но держал себя в руках.    — Где я мог быть кроме острова Рито? — ответил он с легкой, почти незаметной сталью в голосе. — Ты же знала, что у меня там была встреча.     Встреча. Да, Люмин прекрасно помнила об этой встрече. Какая-то сделка с торговцами из Сумеру, которые привезли экзотические диковины. Она сама сказала ему: «Иди, раз это важно». Но слишком радостное, почти эйфорическое настроение Тартальи сейчас напрягало ее гораздо сильнее, чем если бы он пришел хмурый и уставший. Она знала его слишком хорошо. Либо произошло что-то чрезвычайно хорошее, что изменит их жизнь, либо он кого-то убил. Третьего не дано.    — Ладно, неважно, — выдохнула Люмин, чувствуя, как силы покидают ее в этой неравной борьбе с его счастьем и своей сонливостью. Она устало откинула голову ему на плечо. — Мне все равно. Лучше положи меня обратно на кровать! Сейчас же, Чайльд, я упаду в обморок от недосыпа, и это будет на твоей совести. Ты же не хочешь, чтобы я заснула в тарелке с супом за завтраком?    — Хорошо, хорошо, — Тарталья мягко опустил девушку обратно на кровать, чувствуя, как она напряглась в его руках, и понял, что шутки закончились. Он сел рядом, касаясь плечом её плеча, и на мгновение задержал взгляд на её лице — сонном, взъерошенном, но всё равно прекрасном, даже когда она злилась.    Люмин выдохнула, поправляя сбившуюся ночную рубашку, и повернулась к нему. В её золотистых глазах всё ещё плескалась сонная одурь, смешанная с раздражением.    — Так, — сказала она, стараясь говорить спокойно, но в голосе всё равно прорезались стальные нотки Путешественницы, прошедшей семь регионов Тейвата. — Объясни мне, Чайльд, почему ты, вместо того чтобы тихо войти, разбудить меня поцелуем и лечь спать, устраиваешь тут цирк с подбрасыванием? Я, между прочим, спала. Впервые за две недели. Твой сын сегодня ночью просыпался четыре раза.    Тарталья виновато опустил голову, но уголки его губ всё ещё подрагивали в улыбке. Он не мог сдержать эту дурацкую, мальчишескую радость, которая распирала его изнутри, как фейерверк Ёимии, готовый взорваться в любой момент.    — Прости, — сказал он, проводя рукой по её волосам, убирая прядь за ухо. — Я просто... я не мог ждать. Я всю ночь думал об этом. О том, как скажу тебе.    Люмин нахмурилась, но в её взгляде уже появилось любопытство. Она знала своего мужа достаточно хорошо, чтобы понимать: если Тарталья не может сдержать улыбку, значит, случилось что-то действительно важное. Он не из тех, кто радуется мелочам. Его радость всегда была громкой, искренней, но обычно она касалась либо удачных сражений, либо того, что он считал настоящим достижением.    — Хорошо, — она скрестила руки на груди, откидываясь на подушки и жестом показывая, что готова слушать. — Говори. Но если это очередная история о том, как ты победил в карты какого-то торговца из Сумеру и обобрал его до нитки, я тебя убью. Прямо здесь. Прямо сейчас.    — Нет, — Тарталья рассмеялся, но в этом смехе не было его обычной хищной нотки. Только теплота. — Это намного лучше. Намного.    Он замолчал, на секунду задумавшись, как лучше преподнести новость. Ему хотелось, чтобы она запомнила этот момент, чтобы видела его глазами, как сильно он старается для них.   — Помнишь, я уже говорил тебе про сегодняшнюю встречу? — начал он, чуть подавшись вперёд.     — Помню, — кивнула Люмин, настороженно глядя на него. — Ты говорил, что это что-то связанное с поставками руды в Сумеру. Я тогда не особо вникала, потому что мы как раз переезжали из Натлана, и я была...   — Уставшая, я помню, — мягко перебил её Чайльд, и в его голосе послышалась вина. — Ты тогда на руках таскала ребёнка, собирала вещи и ещё умудрялась следить за тем, чтобы я не забыл свои. Я помню. Я должен был помочь тебе больше, и я...    — Чайльд, — прервала она его тихо, но строго. — Ты ничего не должен был. Ты работал. Я справлялась. Мы справлялись. Просто скажи уже, что случилось, потому что я начинаю нервничать.    Он выдохнул, собираясь с мыслями, и вдруг его лицо озарилось той самой улыбкой — широкой, почти мальчишеской, от которой у Люмин всегда замирало сердце, даже когда она злилась на него.    — Я не просто заключил сделку, — сказал он, и в голосе прорезалось возбуждение. — Я получил участок земли. На территории Ли Юэ. Небольшой, но красивый, на склоне холма, недалеко от Гавани. Там есть старый сад, который можно восстановить, вид на море открывается потрясающий, и знаешь что самое главное?    Люмин замерла, чувствуя, как внутри начинает разливаться что-то тёплое, предвкушающее, но она всё ещё боялась поверить. Она знала, что Чайльд уже несколько месяцев говорил о том, что хочет построить для них настоящий дом. Не просто очередную временную квартиру в Снежной или комнату в чужом имении. Свой дом.    — Что? — прошептала она, и голос её дрогнул, потому что сонный туман начал рассеиваться, уступая место осознанию.    — Он наш, — сказал Тарталья просто, и это слово прозвучало так весомо, так правильно. — Я уже отправил распоряжение в Ли Юэ, чтобы начали строить дом. Каменщики из Яшмового дворца согласились взяться за проект, архитектор из Ли Юэ, старый друг Чжун Ли, обещал сделать всё в лучших традициях. Будет большой дом. С садом. С террасой, где ты сможешь пить чай по утрам и смотреть на море.     Люмин приоткрыла рот, глядя на него расширенными глазами. Внутри неё что-то дрогнуло, сжалось, а потом расправилось, словно цветок, распускающийся после долгой зимы. Дом. Свой дом. Не комната в имении Аято, не временное жильё в Снежной, где вечно шумят его братья и сёстры, не гостиница в Гавани. Настоящий, их собственный дом.    — Чайльд... — выдохнула она, и в голосе послышались слёзы.    — Пока он будет строиться, — продолжал Тарталья, и голос его стал мягче, почти осторожным, словно он предлагал ей что-то хрупкое и дорогое, — мы можем пожить в Снежной. С моей семьёй. Я знаю, тебе там не очень комфортно, с их вечными расспросами и шумом, но это всего на несколько месяцев. Мама обещала помочь с ребёнком... она ужасно хочет увидеть внука. И я подумал, что пока ты будешь отдыхать и набираться сил, я смогу контролировать строительство, навещать Ли Юэ, проверять, как идёт работа. А когда дом будет готов... — он взял её за руку, сжимая пальцы, — мы переедем. Ты, я и он. Мы будем жить там всегда. Никаких переездов, никаких чужих стен. Только мы.    Слёзы хлынули из глаз Люмин, и она сама не поняла, когда это произошло. Просто вдруг комната перед глазами поплыла, а в груди стало так тепло и тесно, что казалось, она сейчас задохнётся от счастья. Она рванулась вперёд, обхватывая руками его шею и прижимаясь к нему всем телом, вдыхая знакомый запах одеколона, морского ветра и пороха — запах, который всегда ассоциировался у неё с домом. Даже когда они жили в палатках или снимали комнаты в незнакомых городах, его запах был для неё домом.    — Спасибо, — прошептала она в его плечо, чувствуя, как его руки обвиваются вокруг её талии, притягивая ближе. — Спасибо тебе, Чайльд. За это. За всё. За то, что думаешь о нас.    — Я всегда думаю о вас, — ответил он, касаясь губами её макушки. — Ты — моё всё, Люмин. Ты и он. Я построю для вас самый лучший дом в Тейвате. Я обещаю.    Она засмеялась сквозь слёзы, поднимая голову и глядя в его сияющие голубые глаза. И вдруг — как гром среди ясного неба — в голове всплыл голос Скарамуччи. Его холодные, насмешливые слова о проклятии, о забвении, о том, что её сын вырастет и, возможно, никогда не узнает её. О том, что Небеса готовят нечто ужасное, что всё, что она любит, может исчезнуть в один миг.    Улыбка замерла на её лице. Чайльд заметил это мгновенно — он всегда замечал, когда что-то было не так, даже если она пыталась скрыть.    — Что случилось? — спросил он, насторожившись. — Люмин? Ты побледнела. Ты что-то вспомнила? Что-то плохое?    — Нет-нет, — быстро сказала она, заставляя себя улыбнуться, и прижалась к нему ещё крепче, пряча лицо в его груди, чтобы он не видел её глаз. — Всё в порядке. Я просто... просто переволновалась. Слишком много новостей за один раз. Дай мне секунду, чтобы привыкнуть к мысли о доме.    Она солгала. И это было непривычно — врать ему, своему самому близкому человеку. Но она не могла рассказать ему о сне, о Скарамучче, о проклятии. Не сейчас. Не в этот момент, когда он был так счастлив, когда он построил для них дом, вложил в это столько сил и надежд. Если она расскажет ему, он начнёт искать способы предотвратить катастрофу, будет сутками пропадать в каких-то расследованиях, снова полезет в опасную историю, и тогда их дом так и останется просто мечтой. Она не могла этого допустить.    Люмин перевела взгляд на кроватку, где мирно посапывал их сын, раскинув пухлые ручки в стороны, и внутри неё что-то сжалось до боли. Она поклялась себе — и эта клятва была крепче любой клятвы, которую она давала Архонтам или своим спутникам в путешествиях. Она не допустит того, чтобы Скарамучча или кто-то другой разрушил их счастье. Она найдёт способ остановить проклятие. Она вспомнит всё, что знает о Тейвате, о Небесах, о древних заклинаниях. Она использовала все свои силы, всю свою магию, все свои связи — она защитит своего сына и своего мужа.    — Ты уверена? — спросил Тарталья, и в его голосе всё ещё звучало беспокойство. — Ты как-то странно замерла. Если что-то не так, ты можешь мне сказать. Мы же семья, помнишь?    — Семья, — тихо повторила она, поднимая голову и заставляя себя улыбнуться так, чтобы он поверил. — Всё хорошо. Правда. Просто я подумала о том, как буду развешивать шторы в гостиной. И о том, что нам нужен большой стол, за который поместится вся твоя семья, когда они приедут к нам в гости.    Чайльд рассмеялся, и беспокойство в его глазах чуть притупилось, хотя он всё ещё смотрел на неё с лёгкой настороженностью. Он знал свою жену слишком хорошо — она умела прятать эмоции, когда нужно, но иногда у неё получалось хуже, чем ей казалось.                                         

***

   — Люмин! Прости, задержался на работе!    Я замерла с кошельком в руке. Медленно подняла глаза.    Он стоял надо мной — запыхавшийся, взлохмаченный, с пакетом в одной руке и букетом пионов в другой. Тех самых, что я когда-то в разговоре случайно упомянула. Волосы растрепались, рубашка наполовину выбилась из брюк, на лбу выступила испарина — он явно бежал. Или очень нервничал. Или и то, и другое сразу.    Я моргнула. Раз. Другой. Пионы были реальными. Он тоже, судя по всему.    — Ты... — голос прозвучал хрипловато, пришлось откашляться, чтобы вернуть себе достойный тон. — Час, Итан. Целый час.    — Знаю-знаю, — он плюхнулся на стул напротив с такой силой, что тот жалобно скрипнул, и водрузил пакет на стол. Из пакета торчало что-то явно бутылочное, дорогое, судя по этикетке, которая виднелась из-под края бумаги. — Но у меня есть оправдание. Даже два. Первое: я заехал за этим, — он кивнул на пакет и виновато улыбнулся. — А второе... Черт, Люми, с днем рождения!    Я застыла.    Воздух в ресторане вдруг стал гуще. Свечи на соседних столиках мерцали как-то слишком празднично, музыка играла слишком громко, а пионы в его руках — они просто не могли там оказаться. Потому что я никому не говорила. Ни единой живой душе.    — Откуда ты...    — Ты сама сказала две недели назад. Забыла? — он наклонил голову, и в его глазах заплясали смешинки. — Мы тогда еще спорили, кто должен платить в ресторане на первом свидании, и ты ляпнула: «Вот исполнится мне двадцать восемь — тогда и поговорим». Я запомнил. И даже в календаре отметил, представляешь? — он протянул цветы. — Держи. И не убивай меня, а?    Я взяла букет. Пионы пахли так, как пахнет лето в моих скудных воспоминаниях о нормальном детстве. Тяжело, сладко, чуть пряно. Лепестки были влажными — наверное, специально сбрызнули, чтобы дольше стояли. И это было... приятно. Черт, это было реально приятно. Настолько, что комок подкатил к горлу, и пришлось моргнуть лишний раз, чтобы справиться с внезапной слабостью.    — Ладно, — выдохнула я, откладывая кошелек и засовывая телефон в сумку. — Живи пока. Но виски ты мне должен.    — Должен? — он театрально округлил глаза. — Да я тебе целую бутылку притащил! — Итан гордо извлек из пакета коллекционный односолодовый. Двадцать один год выдержки, между прочим. Я такие только в журналах видела. — Вот. Чтобы следующий час ожидания прошел веселее.    — Наглец, — фыркнула я, но предательская улыбка все же скользнула по губам, и я ничего не могла с этим поделать.    Официантка — та самая, с бархатным голоском — возникла из ниоткуда, будто только и ждала сигнала. Она поставила перед Итаном второй стакан, профессиональным движением протерла и без того чистый стол и тактично исчезла, даже не попросив повторить заказ. Итан разлил виски — щедро, по-русски, почти до краев. Мы чокнулись. Стекло издало тонкий мелодичный звон.    — С днем рождения, Люмин, — сказал он тихо и серьезно. — Честно говоря, я боялся, что ты не придешь.    — Я тоже боялась, что ты не придешь, — ответила я. — И, как выяснилось, не зря.    — Ну прости, — он развел руками. — Работа. Ты же знаешь, какого работать в офисе — вечно какие-то лишние документы подбрасывают.    Я недоверчиво хмыкнула и сделала глоток. Виски обжег горло и разлился теплом где-то в районе грудной клетки. Я даже слегка поморщилась, — вкус у напитка был иной, нежели у предыдущего виски отсюда.    — И много у вас работы, мистер Эндерсон?     — Хватает, — он откинулся на спинку стула, покручивая стакан в пальцах. — Вчера вот проверял очередную кучу документов. Что-то там было про выезд из штатов... Я мало что запомнил. Думал только о тебе и о нашей сегодняшней встрече.     — Фу, — поморщилась я. — Ты всегда такой романтичный?    — Только по праздникам, — оскалился он.    Дальше потек разговор. Сначала о работе — он жаловался на дурацкие регламенты и начальника-самодура, я слушала и кивала, хотя на самом деле думала о своем. Потом о погоде — в городе неделю лили дожди, и это всех достало. Потом о ресторане — дорого, пафосно, но кормят прилично. Потом снова о нем — о том, что он переехал в наш город пять лет назад, что живет один, что кота завести не может из-за аллергии.    — А ты? — спросил он вдруг, подавшись вперед. — Ты кем работаешь? Ты все время уходишь от ответа.    Я сделала глоток. Потом еще один. Виски приятно туманил голову, но профессия требовала ясности мышления. Всегда.    — Ищу людей, — сказала я буднично, рассматривая янтарную жидкость на свет. Стакан отбрасывал на скатерть золотистые блики. — Которые не хотят, чтобы их нашли.    Он поперхнулся. Виски пошел не в то горло, Итан закашлялся, прижимая салфетку к губам. Глаза у него стали круглыми, почти детскими.    — В смысле? — выдавил он, прокашлявшись.    — В прямом. Должники, беглые мужья, свидетели, которые передумали свидетельствовать, иногда пропавшие дети, — я пожала плечами и поставила стакан на стол. — Те, кто специально исчез. Я их нахожу.    Итан смотрел на меня так, будто я только что призналась в торговле оружием или в том, что коллекционирую отрезанные пальцы. Смешно. Люди всегда так реагируют, когда узнают правду. Сначала шок, затем любопытство, а затем и страх. Интересно, какая стадия будет у него следующей?    — То есть ты... частный детектив? — уточнил он осторожно, будто пробуя слово на вкус.    — Типа того. Только без лицензии и с очень избирательной клиентурой, — усмехнулась я. — Работа грязная, но деньги хорошие. Люди готовы платить за то, чтобы их не нашли. И за то, чтобы нашли тех, кто прячется.    Он сглотнул. Кадык дернулся.    — И часто находишь?    — Почти всегда, — я смотрела на него в упор, не отводя взгляда. — Люди предсказуемы. Они думают, что могут исчезнуть бесследно, но это не так. Кредитки, телефоны, старые привычки, родственники, которым они все равно звонят под Новый год, бывшие, к которым возвращаются... — я покачала головой. — Спрятаться по-настоящему может только мертвый. Или очень, очень богатый. Но даже богатые ошибаются.    Итан дернул плечом, будто ему стало холодно. За окном действительно вечерело, но в ресторане работали обогреватели. Странно.    — Например, — продолжила я спокойно, ставя стакан на стол и глядя ему прямо в глаза, — прямо сейчас я ищу одного человека. Уже две недели.    — Да? — голос у него сел, пришлось откашляться. — И кого?    Я улыбнулась. Нехорошо так улыбнулась, наверное. Но ничего не могла с собой поделать.    — Тебя, Итан. Точнее — Итана Эндерсона.    Он побледнел. Сразу. Резко, как будто свет в помещении выключили, а потом включили обратно, но краски так и не вернулись. Рука со стаканом дрогнула, виски плеснулся через край на скатерть, оставляя темное пятно.    — Что?    — Ты слышал, — я откинулась на спинку стула и сложила руки на груди, наблюдая за ним. За его реакцией. За тем, как дергается жилка на виске, как расширяются зрачки, как пальцы непроизвольно сжимаются в кулак. — Итан Эндерсон, двадцать девять лет, пропал полгода назад. Оставил машину у областной больницы, снял все деньги с карты — около трехсот тысяч — и исчез. Родственники наняли меня месяц назад, когда менты развели руками и сказали, что ты, скорее всего, утонул в реке, а деньги тщательно припрятал. Но тело не нашли, как и деньги. Без тела — не дело, сам понимаешь, ведь так?    Он молчал. Смотрел на меня так, будто я призрак. Будто я не женщина, с которой он две недели переписывался и встречался, а монстр из его самых страшных кошмаров.    — Хочешь знать, как я тебя вычислила? — спросила я спокойно. — Или сам догадаешься?    — Люмин... — начал он, но я перебила, не давая ему шанса собраться с мыслями.    — Твой дядя, заказчик, скинул мне твои старые фото. Студенческие, с неудачной стрижкой, с дурацкими очками. И пару свежих — с корпоратива, где ты еще работал. Я их изучила вдоль и поперек. Лицо, походку, привычку теребить мочку уха, когда нервничаешь. — я кивнула на его руку, которая как раз дернулась к уху и замерла на полпути. — Пришлось открыть хоть какой-то намёк на тебя в интернете, хотя большого труда мне это не составило. Всё хочу у тебя спросить: умно ли было с твоей стороны создавать аккаунт на сайте знакомств? Всё таки, это весомая улика, чтобы на тебя выйти.    Он молчал. Только смотрел. Глаза у него стали совершенно пустыми, как у человека, который только что понял, что попал в мышеловку.    — Знаешь, я сначала не поверила, — продолжала я. — Думала, показалось. Слишком просто. Слишком глупо для человека, который полгода прячется. Я даже скриншоты делала, сравнивала. А потом мы начали переписываться. И тут даже два к двум складывать не пришлось — я и без этого тебя вычислила.     Он выдохнул, наверное, хотел что-то сказать, но я тут же перебила.     — Иногда мне кажется, что я смогла бы найти даже какого-нибудь умершего Майкла Джексона, подстроившего свою смерть.     Он странно и неоднозначно выдохнул, явно мою шутку не оценив. Ну и ладно. Ближе к делу, шутила я всё равно через силу.     — Две недели, Итан, — я наклонилась вперед, сокращая расстояние между нами. — Две недели я с тобой переписывалась. Встречалась. Слушала твои байки про работу, которой у тебя нет. Поддерживала тебя, когда узнала про новую работу, разговаривала с тобой по видеосвязи, даже одолжила тебе денег, когда тебе было очень нужно. И я даже знаю, зачем.    Он дернулся, как от пощечины. Но вопрос о нужде в деньгах словно не услышал.    — То есть делала вид?    — А ты думал, я влюбилась с первого взгляда? — усмехнулась я. — Извини, Итан, я не из тех, кто ведется на красивые глаза и букеты с пионами. Хотя пионы — это был сильный ход. Откуда ты знал про них?    — Ты сама сказала, — прошептал он. — В первую неделю. Сказала, что ненавидишь розы, а пионы выглядят дорого.     Я моргнула. На секунду внутри что-то кольнуло. Но я тут же задавила это чувство.    — Мило, — сказала я сухо. — Но не меняет сути. Ты — мой объект. И сегодня я должна была сообщить твоему дяде, что ты жив и здоров. Что ты сменил номер, снял квартиру в другом районе, устроился работать в офисе, что очень рискованный в твоей ситуации ход. И что ты, кажется, даже завел подружку, — я криво усмехнулась. — То есть меня.    Он вдруг вскочил так резко, что стул с грохотом опрокинулся. Звук разнесся по ресторану, несколько человек обернулись. Итан стоял белый как мел, сжимая и разжимая кулаки.    — Прости, — выдохнул он. — Я не могу. Просто не могу.    — Итан...    — Нет! — он отшатнулся от стола, будто я была ядовитой. — Ты не понимаешь. Если ты ему скажешь... если он узнает, где я... — он не договорил, резко развернулся и рванул к выходу.    — Итан, твою мать! — заорала я, вскакивая.    Стул, на котором я сидела, с грохотом полетел вслед за его стулом. Я перемахнула через него, чуть не сбив официантку, которая несла поднос с закусками. Девушка взвизгнула, что-то разбилось, но мне было плевать.    Я вылетела на улицу — и увидела его. Он несся по тротуару, петляя между прохожими, оглядываясь через плечо. Глаза у него были совершенно безумные. Как у затравленного зверя, которого загнали в угол.    — Стой, придурок! — крикнула я что было сил. — Все равно догоню!    Я вылетела на улицу и на долю секунды ослепла.    Фонари над входом в ресторан били прямо в глаза, и я зажмурилась, выставляя руку вперед, будто это могло помочь. В ушах еще стоял звон разбитой посуды — кажется, я все-таки снесла тот поднос с закусками. Надо будет вернуться и заплатить. Потом. Если доживу до этого «потом».    Я проморгалась.    Улица встретила меня холодным ветром и запахом мокрого асфальта — недавно прошел дождь, хотя я и не заметила. Вдох-выдох. Глаза привыкли к темноте. И я увидела его.    Итан бежал.    Он несся по тротуару, петляя между редкими прохожими, как заяц, за которым гонятся собаки. Пионы, которые он мне подарил, валялись на асфальте у входа — выронил, когда рванул. Я перешагнула через них, даже не взглянув. Потом подберу. Если догоню.    — Эндерсон, твою мать! — заорала я что было сил.    Голос сорвался на визг, но мне было плевать. Он дернулся, будто я выстрелила, и прибавил скорость. И вдруг свернул не в переулок, как я ожидала, а к парковке. Там, у обочины, стояла старая потрепанная Тойота — серая, неприметная, с парой вмятин на крыле.    — Ну нет, — выдохнула я и рванула что было сил.    Он добежал до машины раньше. Я видела, как он дергает дверцу, как запрыгивает внутрь, как заводит двигатель — старый мотор кашлянул, чихнул и взревел. Фары вспыхнули, ослепив меня на секунду.    — Стоять! — заорала я, но он уже выворачивал руль.       Машина дернулась с места и поехала. Прямо на меня.    Я отскочила в сторону, вжавшись в стену ресторана. Тойота пронеслась мимо, обдав меня вонючим выхлопом и брызгами из лужи. Я на секунду увидела лицо Макса за стеклом — белое, перекошенное, с огромными глазами.    — Ах ты ж... — выдохнула я, отлепляясь от стены.    И тут случилось то, чего никто из нас не ожидал.    Тойота проехала метров двадцать и вдруг резко затормозила. Фары погасли. Двигатель взревел, но машина не двинулась с места. Она дергалась, как припадочная, но оставалась на месте.    Я замерла. Что за...    Итан высунулся в окно. Лицо у него было такое, будто он привидение увидел.    — Штрафная колотка! — заорал он. — Твою мать, штрафная колотка!    Я моргнула. А потом до меня дошло.    На его машине стояла штрафная блокировка колес. Та самая железная хреновина, которую вешают судебные приставы или муниципальная служба за долги. Я даже разглядела ее в свете фонарей — здоровенная оранжевая скоба на переднем левом колесе.    И тут я засмеялась.    Не знаю, что на меня нашло — нервы сдали, наверное, но я просто согнулась пополам и захохотала. Прямо посреди улицы, в розовом платье, с мокрыми от пота волосами, глядя на то, как человек, от которого зависит моя работа и моя жизнь, безуспешно пытается уехать на машине с блокировкой.    — Заткнись! — заорал Итан из окна. — Не смей смеяться!    — Ты... ты серьезно? — выдавила я сквозь смех. — Ты полгода прячешься от своей семьи, меняешь номера, работу, внешность — и забываешь про штрафы?    — Я платил штрафы! — он выскочил из машины и пнул колесо. — Я все платил! Откуда она взялась?!    Я вытерла слезы, выступившие от смеха, и медленно пошла к нему. Теперь можно не спешить — никуда он не денется.    — Наверное, новый штраф пришел, — сказала я, подходя. — Ты ж адрес сменил, уведомления не получал. А они, видишь, как — нашли тебя. Быстрее, чем твой дядя.      Итан стоял, вцепившись руками в голову, и раскачивался на месте.    — Это не смешно, — прошептал он. — Это вообще не смешно.    — А кто сказал, что смешно? — я остановилась в паре метров от него. — Я просто оцениваю иронию судьбы. Ты полгода бегаешь от ментов, а останавливает тебя муниципальная служба за неуплату штрафа.    Он поднял на меня глаза. В них было много отчаяния, много злости и, к моему не удивлению, безысходность.    Я вздохнула. Подошла ближе. Посмотрела на блокировку — оранжевая, уродливая, с номером и печатью. Снять ее без спецключа невозможно. А вызывать службу — сотрудничать с ментами. Неохота.     Итан с досады пнул руль и ненароком задел сигнализацию. Машина взвыла — противно, раздражающе, на всю улицу. Я сразу поняла: сейчас сюда сбегутся ближайшие менты. Это было уже неизбежно.    Итан заметался, в панике запрыгнул на водительское сиденье, будто это могло помочь. Я не спеша подошла к нему, наклонилась к открытому окну и заговорила:    — Уж не знаю, как ты с этой штукой вообще проехал, — начала я, и в голосе моем звенело злорадство. Предвкушение зарплаты за этот заказ пьянило сильнее виски. — Но не суть. Сейчас сюда приедут менты, и я очень не советую тебе бежать. Прямо сейчас. Извинений за испорченный день рождения не жду и за то, что ты сядешь по моей вине, извиняться тоже не буду. — Я помолчала, глядя на его перекошенное лицо. — А вот за пионы — спасибо, милый.    Во мне играл алкоголь. Я, пребывая не в здравом уме, вдруг чмокнула его в самый кончик носа — быстро, легко, будто оставляла прощальный подарок перед тем, как его жизнь превратится в тюрьму. В буквальном смысле.    Затем я буркнула игривое: — Адьос, амиго! — и не спеша зашагала обратно к ресторану, выкинув из головы все, что только что произошло.    Ненавижу себя пьяную. И одновременно обожаю.                                    

***

   Поковырявшись ключами в замке — не с первой попытки, но всё же — я открыла дверь. С порога швырнула сумку вдоль коридора, и она приземлилась прямо рядом с диваном, на котором я обычно сплю. Из сумки вывалились кошелёк, телефон и какая-то мелочь — пара-тройка жестяных монеток, которые звякнули об пол. Видимо, когда мне выдавали сдачу, я особенно не задумывалась над тем, что в кошельке уже целое скопление железок.    Но, тем не менее, сегодня я отлично справилась с работой. Сдала парня ментам, получила зарплату по пути домой. Чем не повод заказать что-нибудь вкусненькое на день рождения? Побаловать себя пиццей? Хотя пицца — это вкусно, но после того, что я съела и выпила в кафе, мучного совсем не хочется. Тогда, наверное, что-то сладкое. Может, торт? Традиционная праздничная еда. К тому же я одна, кормить собираюсь только себя, дорого не обойдётся.    Я скинула туфли, отправив их в ту же сторону, что и сумку, и поплелась в ванную. Ноги гудели, и я с наслаждением ощущала, как хорошо им без каблуков. Приятнее чувства, чем это, за сегодняшний день я ещё не испытывала. Хотя по идее должна была — ведь мне сегодня уже двадцать восемь лет. В старую бабку превращаюсь постепенно, только живу не от пенсии до пенсии, а от зарплаты до зарплаты.    Но я не жалуюсь. Я живу прекрасной жизнью. И подтверждение тому — живу я только для себя. У меня нет ни отношений, ни детей, ни родственников, которые каждый день отправляют открытки «С днём стиральной машинки!». Я забочусь исключительно о себе, ни о ком не пекусь, трачу всё, что заработала, только на себя, практически ни в чём себе не отказывая. Конечно, порой бывает очень скучно, особенно в выходные. Даже на улицу выйти не с кем, посплетничать о чём-нибудь. Но, привыкнув к такой жизни, я ищу в своём положении только плюсы. И постоянно твержу себе, что не все люди способны влиться в общество, ни о чём не беспокоясь. Ну, не дано мне в жизни обрести кого-то, кого я действительно полюблю и о ком захочу заботиться. Не суждено мне быть авантюристкой, ничего страшного. Хотя когда-то давно я бы и подумать не могла, что всё сложится вот так.    Смывая макияж водой из-под крана, я не особо заморачивалась над конечным результатом. Заплела волосы в небрежный пучок, оперлась руками о раковину и сначала опустила голову — будто не хотела смотреть в зеркало. Но подняв взгляд и увидев своё отражение, я невольно улыбнулась и провела пальцами по зеркалу, стирая разводы, и хмыкнула своему отражению. Чёрные потёки туши делали меня похожей на панду, которая только что пережила личную драму. Но драмы не было. Была усталость, был лёгкий звон в голове от выпитого в кафе виски, и было приятное чувство выполненного долга. Парень, которого я сдала ментам, конечно, долго будет вспоминать нашу встречу недобрым словом, но у него был выбор: не торговать синтетикой возле детского сада. Я сделала свою работу. Чисто, профессионально, без лишних эмоций.    Переодевшись в домашнее, я почувствовала, как напряжение дня начинает отпускать мышцы. Серый лонгслив мягко обнял плечи, синие штаны не сковывали движений — идеальный костюм для празднования дня рождения в одиночестве. Я плюхнулась на стул перед маленьким столиком, который служил мне и обеденным, и рабочим, и местом для вечернего чая. Телефон тускло светился в руке, открывая бесконечный каталог доставки.    — Так-с, — пробормотала я, листая страницу с тортами. — Что у нас тут?    Глаза разбегались. Сайт пестрел глазурью, ягодами, шоколадной крошкой и креативными названиями. «Медовое облако», «Шоколадный экстаз», «Ягодный взрыв», «Карамельное искушение». Я прикусила губу, рассматривая каждый вариант, будто это был не просто десерт, а судьбоносное решение.    Сначала мой палец завис над шоколадным. Классика. Всегда беспроигрышный вариант. Шоколад — это надёжно, это детство, это тепло. Я вспомнила, как в детдоме на Новый год нам выдавали плитки шоколада от спонсоров. Каждая такая плитка была событием. Мы прятали их под подушками, делились на крошечные дольки, чтобы растянуть удовольствие на неделю. Я тогда поклялась себе, что когда вырасту, буду есть шоколад каждый день, если захочу. И сейчас я могла это сделать. Но... что-то внутри шепнуло: «Слишком банально. Двадцать восемь лет — возраст, когда хочется чего-то большего, чем просто какао-масло».    Я пролистала дальше. «Ягодный взрыв» выглядел вызывающе ярко: красная глазурь, горы свежих ягод, прослойки из желе. Это казалось легкомысленным. Летним. Но на дворе стоял обычный серый день, за окном моросил дождь, и я поняла, что такая яркость сейчас будет диссонансом. Не хотелось фальшивить даже в выборе торта.    Взгляд остановился на «Карамельном искушении». Нежный бежевый крем, карамельная стружка, золотистые тянучки сверху. Выглядело уютно. По-домашнему. Я представила, как отрезаю кусочек, и карамель тянется за ложкой, оставляя сладкие нити. Это было похоже на объятие. На что-то тёплое, что я так редко испытывала в своей жизни.    Я углубилась в описание: «Нежный ванильный бисквит, пропитанный сливочной карамелью, с хрустящей карамельной прослойкой и солёной карамелью в финале. Идеальный баланс сладости и лёгкой солёности». Солёная карамель — это же что-то новое. Не просто приторно-сладко, а с характером. С перчинкой. Как я.    — Остановимся на этом? — спросила я саму себя, но палец предательски дёрнулся к разделу с фруктовыми тортами.    Манго, маракуйя, ананас. Экзотика. В детстве я мечтала о странах, где растут такие фрукты. Я рассматривала картинки в старых журналах, которые приносили воспитатели, и представляла, как иду по берегу океана, жую манго, и солёный ветер путает мои волосы. Я никогда там не была. Может, сейчас — самое время хотя бы попробовать этот вкус на языке? Заказать торт «Тропический рай» и представить, что я не в своей съёмной однушке, а где-то на Бали?    Но ценник на тропический торт был выше обычного. А экономия, въевшаяся в меня с детства, зашевелилась внутри. В детдоме нас учили ценить каждую копейку, потому что «подарков от жизни ждать не стоит». Я заработала деньги, я могла их тратить. Но привычка прикидывать бюджет перед каждым спонтанным желанием сидела во мне глубже, чем я хотела бы признать.    Я вернулась к «Карамельному искушению». И начала читать отзывы. «Невероятно нежный!», «Самый вкусный торт в моей жизни!», «Пальчики оближешь!». Это было похоже на поддержку, на которую я так редко могла рассчитывать. Я закрыла глаза и сделала глубокий вдох.    Хорошо. Карамель. Пусть будет карамель. Я хочу сладкого. Хочу, чтобы сегодня хоть что-то было по-настоящему вкусным.     Я уже собиралась нажать «Оформить заказ», как вдруг в прихожей раздался звонок. Настойчивый, требовательный, режущий тишину квартиры, как нож по стеклу.    Я вздрогнула и уставилась на дверь. Сердце на мгновение пропустило удар, а потом забилось чаще, тревожнее. Кто это? Ко мне никто никогда не приходит. Никто. Это была одна из немногих непреложных истин моей жизни. У меня нет друзей, которые могли бы заскочить без звонка. Нет соседей, с которыми я здороваюсь дольше чем «доброе утро». И нет никого, кто помнил бы о моём дне рождения настолько, чтобы явиться с сюрпризом.    Я замерла, прислушиваясь. Может, показалось? Или кто-то ошибся дверью? В доме много квартир, легко перепутать этаж. Я медленно поднялась и бесшумно подошла к двери. Затем я взглянула в глазок. Но там никого не оказалось. Вообще пусто. Отстранилась от двери и протёрла сначала один глаз, потом второй, держась другой рукой за ручку от двери. Потом снова прилипла глазом к глазку. И снова ни души.     Время было уже позднее, да и друзей, кроме коллег по работе, у меня толком не было. Кому же я нужна в столь поздний час?     Или это какой-то розыгрыш?     Я решила сделать вид, что ничего не услышала. Ну или же меня нет дома. Пусть этот шутник сам себе надумывает. Хотела было пойти обратно, как вдруг раздался повторный звонок.     Да какого чёрта? Это кто там такой смелый нашёлся?     Подойдя к двери, я резкими движениями руки отворила дверь, что была закрыта на внутренний замок, и распахнула её — слишком широко, даже для меня. Обычно, я не открывала дверь незнакомцам настолько сильно, чтобы, в случае чего, мне было легче вновь её закрыть, если кто-то вдруг захочет проникнуть. Но, к счастью, моя жизнь, кроме моего начальника, никому не была интересна. Видимо, до сегодняшнего дня.     Передо мной стоял маленький рыжий мальчик, с широкими голубыми глазами. Что было странно, этого ребёнка я ни разу не видела. Но ещё страннее было то, что моей жизнью, видимо, начали интересоваться дети. Волновало меня одно: откуда он взялся на мою голову?     — Ты квартирой не ошибся, пацан? — поинтересовалась я, прежде чем широко улыбающийся мальчик успел сказать мне что-либо сказать.    — Думаю, нет, — отчеканил он, — вы же Люмин Бланшар, да?     Допустим, он знает как меня зовут. Хотя, этот факт уже меня настораживал: здесь, в этом городе, у меня нет друзей, и уж тем более друзей, у которых есть дети.     — Если я отвечу, что да, — начала я, хмыкнув и взглянув вдаль по коридору, проверив его на наличие более подозрительных личностей, чем мальчуган лет десяти от силы, — это будет всё, что ты хотел от меня узнать?     Я с надеждой взглянула на рыжего парнишку, который лишь сильнее и дружелюбнее натянул улыбку, сверкнув взглядом.     — А ты мне нравишься, — отчеканил он, сплетя руки за спиной в замок.     Я недоверчиво фыркнула, ожидая ответа но свой вопрос.     — Меня зовут Тимми.    — Тимми, значит... — шепнула я себе под нос, хихикнув. Очень милое имя. И настолько же милый мальчик. Правда, судя по всему, очень наивный. — Слушай, пац...     — Я твой сын.