?

Ночь в королевском дворце больше не была объятием тишины, что некогда успокаивала юного принца Илью. Теперь она стала тяжелым, бархатным покрывалом, под которым он задыхался, а каждый вдох превращался в молитву, каждый выдох - в предвкушение мучительной паузы. Золотистые отблески свечей, отражавшиеся в зеркалах и на позолоченных рамах, казались насмешкой над увядающей яркостью его существования. Он, Илья, наследник трона, с волосами цвета первого утреннего солнца и глазами, глубокими, как летнее небо, превращался в сумеречную тень самого себя. Всё началось на балу. Его двадцатилетие, вихрь смеха, шелка и обещаний. В тот вечер он, как сияющий метеор, пронесся сквозь толпу, ослепляя светом и юностью. И тут появился он. Петр. Высокий, словно древнее древо, чьи ветви-волосы падали каштановым водопадом на широкие плечи. Его лицо - высеченное из лунного камня, с чертами, что могли принадлежать лишь титану или забытому богу, чьи веки не ведали сна. Аристократ до мозга костей, в каждом движении которого таилась вековая грация, в каждом взгляде - бездна непостижимого. Его глаза... о, эти глаза были как бездонные омуты, где танцевали тени давно минувших эпох, скорбь миллионов закатов и холод бесконечного одиночества. Они встретились в танце, и в этот миг мир Ильи сжался до одного лишь Петра, до тонкого запаха старой пергаментной пыли и осенних листьев, до невесомого прикосновения его пальцев к своей талии. Под покровом ночи, в благоухающем саду, где опьяняюще-сладкий аромат роз соперничал с терпким запахом жимолости, произошло то, что навсегда раскололо жизнь Ильи на "до" и "после". Укус. Не острая боль, нет, это было похоже на медленное, обжигающее вливание жидкого огня, за которым последовало странное, почти блаженное оцепенение. Не смерть. Что-то гораздо, неизмеримо хуже. «Я сам для себя стал великим вопрошанием». Блаженный Августин Илья стал вопросом, на который не было ответа, а его плоть - полем битвы. С той ночи сон превратился в ад. Апноэ. Незримая петля, затягивающаяся вокруг горла каждый раз, когда его сознание погружалось в объятия Морфея. Дыхание, сперва ровное и глубокое, становилось всё более прерывистым, судорожным, пока не замирало вовсе. Секунды, что казались вечностью, мучительно долгие, когда мозг бил тревогу, тело металось в безмолвном конвульсивном танце, а затем - оглушительный, спасительный всхлип, наполняющий легкие жгучим, драгоценным воздухом. Каждый раз он просыпался в холодном поту, с колотящимся сердцем и вязким ужасом, пропитывающим каждую клеточку. Врачи, лучшие умы королевства, разводили руками, шептали о меланхолии, о редкой лихорадке, о нервном истощении, но не могли объяснить причину этой медленной, изощренной казни. Никто не мог понять, почему здоровый, пышущий жизнью принц вдруг разучился дышать во сне. Никто, кроме одного. Он приходил каждую ночь. После полуночи, когда последний отблеск свечи исчезал в покоях слуг, а стражники на стенах дворца погружались в тяжелый сон. Тень Петра скользила по коридорам, бесшумная, как шепот ветра в древних склепах. Он появлялся в спальне Ильи без стука, без шороха, словно соткался из самой тьмы. Высокий, тонкий силуэт на фоне лунного света, что проникал сквозь витражные окна, расцвечивая пол мерцающими узорами. Блондин чувствовал его присутствие еще до того, как открывал глаза. Холод, исходящий от неживой плоти, тонкий запах древней тайны и сырой земли, что прилипал к его одежде. Петр стоял у изножья кровати, как изваяние, созданное из ночной мглы. Он никогда не подходил ближе, не касался, не нарушал незримой границы. Его глаза, черные, как обсидиан, были прикованы к лицу Ильи. В них не было ни сочувствия, ни злорадства, лишь бездонная, почти научная сосредоточенность. Илья поначалу пытался не смотреть на него, закрывал глаза, отворачивался, надеясь, что кошмар отступит, растворится в утренней дымке. Но он знал – Петр никуда не денется. Он был его ночным спутником, безмолвным зрителем его агонии, его вечным мучителем. Эта странная, извращенная церемония была для Петра языком любви. Он влюбился в Илью в тот самый миг, когда их взгляды встретились в сияющем зале. В эту ослепительную юность, в золото волос, в наивную отвагу его смеха, в искру жизни, что плясала в его васильковых глазах. Но Петр был вампиром, существом, для которого любовь - не тепло, не прикосновение, не нежность. Его любовь была наблюдением за самой сутью существования, за бытием в его самой хрупкой, острой и ужасающей форме. Он не хотел убивать Илью сразу, это было бы слишком просто, слишком банально. Он хотел видеть, как жизнь цепляется за него, как она борется за каждый миг, за каждый вдох. Он дал ему умереть, но не до конца. Он обрек его испытывать пограничное состояние, балансировать на краю бездны, чтобы видеть его уязвимость, его отчаянную, первобытную жажду жить. Для Петра это было прекраснее любого сонета, чем любая серенада, чем любая клятва. Он видел в этих мучительных вдохах и замираниях Илью, обнаженного перед ним, без маски принца, без юношеской бравады. Просто чистая, бесприютная душа, цепляющаяся за тонкую, как паутинка, нить. И эта борьба казалась Петру воплощением абсолютной, пронзительной красоты. «Я цепенею и сказать не смею, Что вашей красоте служить я рад, Как розан, алая, белей лилеи, Сиятельней рубина во сто крат». Гийом де Машо Но для Петра это была любовь к самой борьбе со смертью. Дни перетекали в недели, недели - в месяцы. Илья стал тенью самого себя. Его лицо осунулось, под глазами залегли темные, почти черные круги, кожа приобрела восковую бледность. Придворные шептались, что принц тает на глазах, что какая-то неведомая хворь сжирает его изнутри, и лишь благочестие удерживает его на этом свете. Илья чувствовал, как силы покидают его. Не только физические, но и душевные. Ненависть к мучителю, что поначалу была жгучей, всепоглощающей, постепенно уступала место отчаянию, затем - усталости, а потом и вовсе чему-то странному. Привычке? Или, быть может, отчаянной, извращенной форме принятия? Однажды ночью, когда его дыхание вновь оборвалось, и легкие отчаянно бились в безмолвном крике, Илья не открыл глаза. Он лежал неподвижно, лишь тонкая струйка пота стекала по виску. Внезапно, сквозь пелену удушья, он услышал. — Почему ты терпишь это? - голос Петра был низким, как звук виолончели в пустом соборе, и в нем не было ни капли эмоций, лишь холодный, беспристрастный интерес, - Почему не борешься сильнее? Илья с трудом вырвался из объятий удушья, захлебываясь воздухом, как утопающий. Он посмотрел на Петра, и в его глазах, полных слез и ярости, плясала дикая, последняя искра жизни. — А что... толку? - прохрипел он, едва переводя дыхание, - Ты... ты всё равно... не дашь мне... умереть. Петр склонил голову набок, его длинные волосы скользнули по плечу. — Смерть - это забвение. Ты еще не готов к нему. Ты цепляешься. Каждый твой вздох - доказательство того, что ты хочешь жить, даже так. Разве это не прекрасно? Разве не в этом суть бытия? Как сказал Боэций: «Всё стремится к благу, и благо есть то, чего желают». — Твоя борьба - твоё благо. Илья лишь отвернулся, чувствуя, как внутри него что-то сломалось окончательно. Он ненавидел его за эти слова, за это извращенное понимание жизни. Но в то же время, в глубине души, он понимал, что Петр не лжет. Для него, вампира, что видел империи приходящими и уходящими, человеческая жизнь, такая хрупкая и мимолетная, была лишь мгновенным, но ярчайшим всплеском энергии, и его "любовь" была лишь бесконечным восхищением этим светом. Ночи продолжались, и с ними Илья медленно, неумолимо угасал. Весна сменилась жарким летом, затем наступила золотая осень, а за ней пришла зима, и морозные узоры на окнах спальни принца стали такими же витиеватыми, как и круги под его глазами. Он больше не кричал во сне, не бился. Он просто позволял апноэ приходить, а потом выныривал обратно. Это стало частью его существования, как биение сердца, только с ужасающими замираниями. Его тело, когда-то сильное и ловкое, стало хрупким, почти прозрачным. Он ощущал себя часовым механизмом, из которого кто-то украл одну шестеренку, обрекая его на вечное, прерывающееся движение. Однажды, когда тяжелое, зимнее солнце медленно клонилось к закату, раскрашивая небо в кроваво-оранжевые тона, Илья лежал на кровати, не в силах встать. Петр, что удивительно, появился еще до наступления полной темноты, его силуэт выделялся на фоне окна, словно предвестник неотвратимого. — Что ты ищешь? - прошептал Илья, его голос был едва слышен, - В чем смысл? Петр медленно подошел к кровати, впервые за всё время оказавшись так близко. Его черные глаза скользнули по изможденному лицу Ильи, по бледным губам, по тонкой коже, сквозь которую просвечивали голубые вены. — Смысл? - голос был почти шепотом, - Смысл в тебе. В твоей борьбе. В этом танце с небытием. Смысл в том, чтобы видеть, как жизнь упорствует. Как ты цепляешься за каждый миг, даже когда он полон боли. «Я верую, чтобы понимать». Блаженный Августин — Я наблюдаю, чтобы понимать. Понимать эту странную, хрупкую вещь, которую вы зовете жизнью. Илья закрыл глаза. На его щеке скатилась одинокая слеза. — Но это не жизнь, Петр. Это агония. Ты отнял у меня жизнь. Ты отнял у меня сон. Ты отнял у меня надежду. Петр не ответил. Его взгляд скользнул по золотистым волосам, по тонким пальцам, лежащим поверх одеяла. Он наклонился, и его холодное дыхание коснулось виска Ильи. — Ты красив, Илья. Даже в агонии. Особенно в агонии. Последняя ночь пришла с нежным, почти благоговейным безмолвием. Зима укутала дворец в мягкое, пуховое одеяло, и за окнами не слышно было ни звука, лишь шорох падающего снега. Воздух в комнате был тяжелым, насыщенным запахом старых роз и чем-то неуловимым, похожим на запах близкой разлуки. Илья заснул, и на этот раз его лицо было совершенно спокойным, без привычной гримасы ужаса. Петр стоял, как обычно, у изножья кровати, его глаза были прикованы к принцу. Впервые за долгое время в его неподвижной душе промелькнула тень чего-то похожего на предвкушение. Или, быть может, страх? Он ждал привычного танца, привычной борьбы, привычного возвращения из бездны. Дыхание Ильи замедлилось, стало совсем редким, почти неслышным. Но он не всхлипнул, не захлебнулся воздухом, когда оно прервалось. Его тело не дрогнуло, не билось в конвульсиях. Тишина. Полная, абсолютная тишина, такая глубокая, что казалось, весь мир замер. Впервые за все эти столетия вампир почувствовал в себе нечто, похожее на панику. Едва уловимую, древнюю, почти забытую панику, пронзающую его бессмертную плоть. Он шагнул вперед, его грация была нарушена, движения стали поспешными. Один шаг. Затем второй. Он склонился над кроватью, его холодные пальцы коснулись бледной щеки Ильи. Кожа была ледяной. Не было ни пульса, ни тепла. Глаза были полуоткрыты, и в них застыло выражение глубокого, всепоглощающего покоя. Важно. Спокойствия. Не было ужаса, не было страха, не было боли. Только смирение. Абсолютное, вечное. Петр отдернул руку, словно обжегся огнем. Его идеальное вампирское лицо было лишено эмоций, но внутри... внутри его бессмертного существа что-то затрещало с оглушительным звуком. Он ждал битвы. Он ждал, как Илья снова вырвется из объятий смерти, чтобы вновь подарить ему это зрелище, это невыносимое, прекрасное доказательство жизни. Но битва закончилась. Илья сдался. Он больше не боролся.